Верни меня домой

      Из всех возможных линий поведения Кирштайн выбирает, пожалуй, самую рациональную, делать вид, что всё нормально, привычно и идёт своим чередом. Принести завтрак оказалось каким-то подсознательным желанием. Булочки, чай, каша, девушка на выдаче еды долго стреляла глазками в сторону Жана, но ему было не до этого.       В комнате Армин всё ещё лежал на кровати, упорно смотря в потолок и надеясь, что тепло и легкость где-то в районе солнечно сплетения — результат того, что он выговорился и выплеснул тяжесть в слезах. Закрадывающиеся мысли о Жане гнал из головы старой доброй метлой, которой обучился работать в идеале при командовании капрала Аккермана. Безоговорочно, Арлерт был благодарен другу за заботу, за то, что он всегда рядом, когда это нужно. Жан стал значить очень много, но это приносило и отголоски боли. Почему он с таким трепетом относится к любой памяти об Эрене, почему всегда дольше всех задерживается на его могиле, ещё и не желая говорить об этом. Из размышлений вырывает скрипящая дверь, за которой с подносом стоит Кирштайн.       — Держи, а то ты что-то задерживаешься, всю еду могли раскупить уже, — передаёт поднос Армину Жан.       — Спасибо, я очень голоден, если честно, — блондин улыбается так лучисто, что Кирштайн думает, что так он улыбался только в кадетском корпусе.       Армин ест размеренно, не торопиться, иногда поглядывает на Жана, который всякий раз отводит взгляд. На самом деле, он смотрит на Арлерта с неприкрытым интересом. Столько лет бок о бок, неужели, за 7 лет он не мог заметить, что Армин настолько удивительный. Он кажется слабым, но на самом деле, любой бы ему позавидовал. Он может бояться, но пойдет до последнего. Кажется, что он всегда знает ответы, но он не знает и идет ва-банк.       — Эй, не смотри так, это пугающе, — усмехается блондин.       — Извини, — отмахивается Жан.       Армин думает, что вечером они просто выпьют и может даже посмеются со старых воспоминаний. Жан думает, что если не перестанет смотреть на Армина, то сам даст себе в челюсть.       До вечера у всех свои дела. Армин уезжает к Хистории помочь с какими-то бумагами, Жан снова едет на могилы потерянных друзей. Сложно выбросить из памяти тех, чьи отпечатки остались на сердце. Девушка, торгующая цветами, каждый раз смотрит на Жана с немым сожалением и жалостью, то, с какой болью в глазах он приходит каждый раз — невыносимо.       — Снова встретились, суицидник, — несколько цветков хрупкой розовой камелии ложатся рядом с надгробием. — Как ты тут, не скучаешь? — Кирштайн садиться на землю, опираясь спиной на дерево позади.       Где-то в кроне свили гнездо птицы, теперь летают тут с веселым гулом. Птенцы понемногу встают на крыло, и скоро улетят, куда им вздумается, будут свободны. Травы низко клонятся от ветра, который приятно ласкает кожу. Он тоже свободен, летает себе по миру.       — Я правда скучаю, Эрен. По перепалкам, по подколам, даже по синякам под рёбрами. Скучаю по твоим горящим глазам, растянутой рубашке и вечно горячим рукам. Почему ты не поберег себя? Ради Микасы, Армина, Конни, меня, на крайний случай, — голова от резкого движения бьется о толстую кору дерева. — Я знаю, что ты слышишь меня, чертов суицидник. Знай, я никогда не оставлю тебя в покое, а перед смертью попрошу, чтобы меня рядом с тобой похоронили, чтоб я тебя и на том свете нашёл.

***

      — Армин, одной бутылки нам хватит. Мы же не хотим стать неадекватными, — усмехается Кирштайн, когда друг покупает 2 бутылки спиртного.       — А если будет мало, никто не пойдёт. Пусть стоит с запасом.       Жан не спорит. А зачем? Армин умнее, лучше знает, может, математически подсчитал, сколько им нужно для опьянения.       — Как там Райс? Жива, здорова? — Жан забирает алкоголь, возглавляя поход к их комнате.       — Да, вроде хорошо. Почти готов эскиз для памятника солдатам-разведчикам. Хочу сказать, он действительно красив.       Кирштайн думает, что же там может быть красивого? Он будет, буквально, обагрён кровью тысяч солдат, погибшим на бессмысленной войне с титанами. Разве то, что несло гибель, войну, ужас и страх может быть прекрасным.       — Не возись так долго с ключами. Или дай мне открыть, — Армин отталкивает друга от двери, поворачивая ключ в замочной скважине и открывая дверь. — Принеси стаканы, пожалуйста.       Две бутылки звонко стукнули по деревянной тумбе. Арлерт снял мешающий пиджак, оставаясь в рубашке, пуговицы на которой стягивали горло и не давали дышать. Жан возвращается в тот момент, когда Армин уже закатал рукава и расстегивает верхние три пуговицы. Бледная кожа почти сливается с белой рубашкой, ключицы красиво выпирают, а светлые пряди спадают на плечи с еле заметными веснушками.       — Чего застыл, Жан? Давай, иди сюда, — блондин перехватывает стаканы, тут же наполняя выпивкой. — За то, что выжили и не сошли с ума, — стакан уходит залпом, в то время как Кирштайн делает лишь небольшой глоток.       — Не сошли, и на том спасибо, — Жан усмехается в бокал, пока Армин наливает себе новую порцию алкоголя.       Почти пьяный Арлерт готов поклясться, что никогда не видел Жана перед собой таким сексуальным таким… Чуть шалые глаза, раскрасневшиеся щеки, растрепанные волосы и отсутствие верхней одежды.       — Тут жарко, Армин, я разденусь, — говорит Кирштайн после четвертого стакана.       — На здоровье, — смеется блондин и наблюдает, как мокрая рубашка отлипает от крепкого тела напротив. Немного загорелая кожа, перекатывающиеся под ней мышцы, тонкая сетка вен, окольцовывающая руки Жана, и Армин готов сказать вслух, что это выглядит слишком горячо в его глазах и мыслях.       — Чего завис, Армин? — Жан плюхается на кровать рядом с другом и через секунду в его губы впечатываются чужие. Арлерт не совсем понимает, что делает. Скорее действует так, как говорит ему сейчас его внутренний голос.       Голубые глаза плотно закрыты, парень тычется в губы напротив, как маленький и слепой котёнок. Жан не совсем понимает происходящее, алкоголь давит тяжелым грузом. Через несколько секунд до него доходит, и он отстраняет Армина от себя, тут же вылетая из комнаты, схватив только пиджак.