о землянах, уральских горах и вожде коммунизма

Гай вздохнул и подпёр щёку кулаком. Приподнявший подбородок мужчина с залысиной укоризненно смотрел на него с гипсового постамента. Полтора месяца назад, когда они только переезжали в эту квартиру — двушку на окраине с тихим парком за окном — Максим сказал задумчиво, что с момента полного открытия границ между странами, Гай с Радой, похоже, первые мигранты за весь век. Это ничуть не воодушевляло. С момента, как Максим затащил его в танк на южной границе, Гай, кажется, ни разу не был своим ни в одной группе: ни среди мутантов, ни, естественно, в отряде штрафников, ни между «выродков», готовящих захват Центра. Ни сейчас, среди землян. Максим говорил, это нормально: пока ты меняешься, адаптируешься, становишься собой, нечасто получается стать для кого-то своим. (И прибавлял: для меня ты стал.) Гай чувствовал это. И свою неприкаянность, которая оставляла его лишь рядом с сестрой и Маком. И слом, жить на котором — потому что после, кажется, так и не наступило — было почти невыносимо, но стало привычно, если не вспоминать, как было до. Забыться в светлом мире было легче, чем дома, но… «Без но», — обрывал он себя. Здесь лучше, чем дома. Пытавшийся влиться в новую жизнь с грузом за спиной, он снова был новичком в гвардии, которого с пудовым рюкзаком послали на полосу препятствий. Но он шёл к ней и, как мог, держал осанку. Раде, кажется, было легче. Ей быстрее поддавался язык, она уже завела знакомство с соседками, двумя милыми женщинами лет сорока, и пару раз в неделю звала их на чай. Гай присоединялся к ним — практиковать язык было необходимо — и всем своим видом выражал дружелюбие, но по итогу больше отмалчивался. Он не жаловался. Он лишь глубже зарывался в записи, созданные для внедряемых в Страну Отцов агентов, выцепленные Максимом в управлении Странника и адаптированные для них с Радой. Других материалов просто не было. Основы русского они получили с помощью гипноизлучателя, после чего пару суток отсыпались (Максим сказал, что очень переживал за них, потому что землянам хватает максимум двадцати часов), но дальнейшее зависело от их стараний и способностей. И некогда лучший ученик гвардии старался. Слово за словом, конструкция за конструкцией, диалог за диалогом русский язык поддавался Гаю, а вместе с ним и новая, непривычная культура. Спустя месяц с небольшим после переезда Максим подарил ему гипсовый бюст. В две трети натуральной величины, с горделивым взглядом на суровом лице и надписью «В. И. Ленин» на основании. Мак водрузил его на стол, глубокомысленно почесал подбородок, сказал «Это вождь» и вышел из комнаты. Пришлось обращаться к БВИ — и спустя некоторое время, понадобившееся, чтобы освоить короткую статью, Гай преисполнился уважения к мужчине с залысиной. И понял, почему Максим подарил его бюст. Кажется, на прогулках по городу Гай не раз видел памятники Ленину на площадях. Вывод напрашивался только один: присоединяясь к иной культуре, нужно было познакомиться с трудами человека, который в этой культуре имел огромное значение. …«Собрание избранных сочинений В. И. Ленина» доставили в их квартиру на следующий день. Одиннадцать красных книжек расположились рядом с бюстом вождя. Рада, выглянувшая из комнаты, чтобы узнать, кто приходил, посмотрела на две стопки книг, на бюст, затем снова на книги. — Тебе это зачем? — спросила она, скрестив руки и прислонившись к дверному косяку. Гай объяснил. Рада подняла брови и улыбнулась со скепсисом: — Ясно, — сказала она. — Я лучше сказки почитаю, — и вышла. Что ж. Если Рада не хочет читать труды вождя, то ничего страшного. Должен же Гай хоть в чём-то её превзойти. Ещё через день на столе появились несколько томов толкового словаря и словарь историзмов и архаизмов. Гаю где-то встречалось хорошее выражение «через тернии к звёздам». Так вот он потихоньку, с огромным трудом продирался через терновые заросли к неведомым звёздам. Через десятки имён и непонятных слов к знанию о власти и народе, рабочих и крестьянах, о грядущей и уже свершившейся революции — о прошлом максимовой страны и мира. Иногда эти речи и статьи навевали воспоминания о речах Отцов, но Гай, поёжившись, откидывал их. То и дело он ловил странные взгляды Мака. Гай не то чтобы ожидал от него бурных восторгов в связи со старательным погружением в земную культуру, но ведь хоть как-то подбодрить его Максим мог? Одним поздним вечером, когда солнце за окном уже почти скрылось за горизонтом, Максим, полулежащий с книжкой на кровати за его спиной, вдруг заговорил (на русском, он настаивал на том, чтобы как можно чаще использовать его в межличностном общении): — Давно не спрашивал, как твои успехи? Гай развернулся на крутящемся стуле и посмотрел на него. Растрёпанные волосы, домашняя футболка, довольный вид. — Я устал от русскому языку, — честно сказал Гай. — От русского языка, — поправил Мак и отложил книжку. — Да. Вот причина, почему я устал. Мак улыбнулся. — Да, я представляю, как сложно носителю полисинтетического языка освоить флективный, — задумчиво сказал он с таким видом, будто уже начал сочинять научную статью. — Максим. Ты опять говоришь заумные слова, — вздохнул Гай, — прямо как он, — и кивнул в сторону бюста. Мак как-то сразу потерялся в лице. — Знаешь, Гай, — начал он неуверенно, — я всё хотел сказать… тебе необязательно читать эти сочинения. — В смысле? — от неожиданности Гай переключился на родной язык. — Ну… я подарил тебе бюст в шутку, — тоже сменив язык, он пожал плечами и неловко улыбнулся. — Дурацкая затея, но мне было смешно. — Я ничего не понимаю, — признался Гай. Максим молчал. — Хорошо. Поправь меня, если я ошибаюсь. Второй после столицы город у вас называется Ленинград. — Ага. — Во всех городах у вас есть хотя бы по одному памятнику Ленину и по улице, названной его именем. — Ну да. — И при этом ты даришь мне его бюст в шутку? Максим кивнул. Улыбнулся. Гай опять вздохнул. Скоро он так выполнит недельный план по вздохам. — А ты сам хоть его сочинения читал? — вдруг спросил он. — Ну-у, мы в школе что-то проходили, но вообще нет… — Максим хихикнул. Массаракш, он хихикал! — Я думал, что хоть немного понимаю тебя и твою культуру, но, похоже, я вообще ничего не понимаю, — признался Гай. — Ладно, я попробую объяснить, — сказал Мак, приподнялся на кровати и спустил ноги на пол, сев поближе. — Когда-то существовал культ личности Ленина. Да, прямо как у вас с Отцами, — ответил он на немой вопрос. — Поэтому везде так много его памятников. Потом происходили вещи куда хуже… Прошло много лет, общество изменилось, власть изменилась, изменился и взгляд на прошлое. Но люди решили, что полностью отказываться от него нельзя. Некоторые улицы были переименованы, памятники снесены, но большинство меморий были нетронуты, и они хранят порой горькие записи на страницах нашей истории. Максим закончил. Теперь молчал Гай, обдумывая сказанное им. — Подожди, а как это связано с шуткой? — А, — спохватился Мак. — Не знаю, моя подруга как-то дарила своему возлюбленному кого-то из императоров. Это такая забавная традиция. Да и вообще… травматичный опыт истории лучше всего переживается в анекдотах. И не только травматичный, любой. Хочешь… В дверь комнаты постучали. — Входи, — отозвался он. Рада заглянула в комнату и прошла к столу. — Чем занимаетесь, мальчики? — спросила она, опять косясь на стопку книг. Теперь Гай был уверен, что Рада знала про шутку. — Историю обсуждаем, — устало ответил он. — О! — вдруг воскликнул Максим. — Хотите, расскажу анекдот про Ленина и Горького?