о землянах, уральских горах и вожде коммунизма

— Мне нужно кое-что рассказать тебе, — выдохнул Гай на ухо привалившемуся к его плечу Максиму. Парк возле дома — их земного дома — к вечеру, когда его окутала поздняя августовская прохлада, опустел, и на пригорке, поросшем ивами, да и, пожалуй, во всём парке, остались только Гай и Мак. Закалённые и не боящиеся прохлады, они остались на закат. — М-м? — Максим приподнял голову и заглянул ему в глаза. — Я слушаю. Гаю с немыслимым трудом давались разговоры по душам, искренние обсуждения и признания. Когда-то он рассказал Максиму о своих чувствах, лишь потому что мир вокруг разваливался на части и он почти не верил, что сумеет продержаться здесь дольше месяца. Дело было в лагере мутантов — конечно, где же ещё, — и Гая уже пару дней не мутило после «синдрома отмены», как это назвал Мак. Когда телу стало лучше и сознание очистилось, слишком много нахлынуло мыслей; всё, во что его научили верить, оказалось ложью, трухой; одной ночью его будто кувалдой ударило осознание, что он никогда не сможет действительно вернуться домой, потому что его дом безвозвратно испоганили: потоптались по ковру хлюпающими от грязи сапогами, разворотили ящики, окурками прижгли кружевную скатерть, помочились на кровать. Прошлое было изуродовано, в будущее он верил слабо. О Раде и о том, что её держат где-то в застенках, было думать ещё больнее, поэтому Гай запрещал себе эти мысли и думал — о Маке. Мак был рядом: порой его становилось слишком много, а иногда, будто ломка возвращалась, отчаянно не хватало, и невыносимо было подумать — что если его вновь не станет совсем? Последней каплей стал один вечер, когда он разбирал и вновь собирал автомат, и только хотел отложить приклад, но вдруг почувствовал, как сзади прижимается кто-то тёплый; рука потянулась через его плечо и перехватила приклад; спустя секунду Гай понял кто это, и тогда отпустило мгновенно сковавшее плечи напряжение. Но ещё раньше — будто шарахнуло электрическим зарядом, от которого его едва не тряхнуло всем телом и который был полон чистейшего удовольствия. Максим говорил что-то, но Гай, стыдливо застыв, не слышал. Так удивительно стало, что его тело ещё может почувствовать себя живым. Потом Гай, переступив через себя, через то, что он оказался из мужчин, о которых в гвардии либо молчат, либо презрительно вытирают ноги, — переступив этот порог, он признался Маку. Он не помнил уже, что говорил тогда — волнение стёрло из памяти половину происходившего, — но помнил, как негнущимися руками упирался себе в колени и не мог сглотнуть слюну. Тогда ему нечего было терять, сейчас же… всё пережитое им вместе с Маком придавало решимости, но то, что позади и впереди была жизнь — настоящая жизнь, не болванка, — заставляло колени дрожать сильнее, как никогда они не дрожали в строю. — Давай-ка я лучше расскажу анекдот, — предложил Гай, и Максим фыркнул. — Идёт мужик по берегу реки, видит: какой-то парень черпает рукой воду из озера и пьёт. Мужик кричит: «Зачем ты пьёшь эту грязную воду, сюда все мусор бросают, заводы отходы сливают, со всей деревни сток сюда выходит!». Парень, не расслышав, отвечает ему по-хонтийски: «Что ты сказал?». Мужик, почесав подбородок: «Да я говорю: двумя руками черпай!». Максим усмехнулся, но не рассмеялся. Всё-таки их забавляли немного разные вещи. — Полегчало? — полминуты спустя спросил он. — Не очень. — Гай тоскливо мотнул головой. — Тогда рассказывай… как соберёшься. Гай вздохнул; он тянул время, разглядывая свои руки, лежавшие на коленях: оба средних пальца были слегка кривыми, под ногти кое-где забилась грязь, которую надо бы почистить… На Мака смотреть было неловко. Но Гай помнил: не надо мяться, нужно сделать всего лишь шаг, потом будет легче. Это как шагнуть с трамплина в воду — больше нет пути назад, и паники тоже нет, только холодная уверенность. — Я собираюсь вернуться на Саракш. После того, как тоже закончу эту вашу школу прогрессоров. Максим замер. С нечитаемым лицом он проговорил: — Но тебе необязательно… — Необязательно, — Гай кивнул. — Но я не могу не вернуться. — Что значит — не можешь? — То и значит. Не могу больше оставаться на Земле. — А это в каком смысле? — На лице Максима всё отчётливее проступало такое знакомое упрямое выражение; раньше он часто обвинял Гая в бессмысленном упорстве, но сам был не лучше. — В таком. Ты ведь не остаёшься, — Гай поджал губы. Честно, у него были заготовлены приличные аргументы, но вопросы Мака выводили из себя. — Ты же знаешь, что я с самого начала отправился на Землю, чтобы научиться всему, чего я не умею, а затем вернуться. Да неужели! А то он не в курсе… Опять Мак разговаривал с ним как с несмышлёным ребёнком. — Вот и я. Научусь и вернусь. — Тебя никто не гонит с Земли! — Щёки Максима покраснели. Гай вздохнул. Похоже, это ему надо было объяснять всё Максиму как маленькому. — Не гонит. Но как ты себе это представляешь: ты отправляешься на Саракш, а я остаюсь тут и наслаждаюсь солнечными ваннами? — Гай, что бы ты ни думал, тебе не обязательно следовать за мной! — Да при чём тут вообще ты?! — Гай не выдержал. — Если ты вдруг забыл, Саракш — мой дом, каким бы он ни был. Наверное, он с самого начала стал объяснять не так, но ведь дело правда было только в этом: что бы ни планировал Мак, Гай всё равно бы вернулся. Ему, в отличие от беспечных ласточек, не различающих дом и волю, приходилось выбирать, и свой выбор он сделал. То, что выбор Мака оказался тем же, было… хорошо, но не это стало решающим аргументом. Максим отвёл глаза. — Я думал, Земля стала твоим домом. — Голос его потерял уверенность. Гай вздохнул. Запал вперемешку с раздражением отпустили. — Я могу назвать Землю домом, только когда я тут вместе с тобой, — признался он, склонив голову набок. — Ты не думай, что я не благодарен тебе за всё, что ты сделал для меня и Рады… — Да не в этом дело… — …я благодарен, и я полюбил Землю с её солнцем, зеленью и таким простым счастьем. Но я не могу забыть о том, что у меня есть дом. Да, этот дом тонет в грязи, крови и мазуте, но я не могу просто сбежать из него на твою благополучную планету. — Гай развёл руками. — Я, наверное, только сейчас понял, насколько нуждался в отдыхе и восстановлении сил. Я это получил — и теперь настало время возвращаться. Весна и лето, что он провёл на Земле, были прекрасными, но вся жизнь не могла быть вечным солнечным полуднем. — Ты чуть не умер там, — почти прошептал Максим. — Кто бы говорил, — усмехнулся Гай, но в том, как дёрнулся уголок губы было что-то нервное. — А я отчего-то не протестую против твоего возвращения. — Я правда беспокоюсь за тебя, — Максим покачал головой. Солнце, наконец спускаясь за горизонт, насыщенно розовым раскрасило выбившиеся из укладки пряди волос и кончик носа. — Войну удалось прекратить, но столько проблем осталось нерешёнными… — Значит, займусь их решением, — пожал плечами Гай. И добавил: — Я хотел бы однажды увидеть Саракш таким же зелёным и счастливым, как Земля. Скорее всего, это случится не при моей жизни, но это не значит, что я не приложу к этому все усилия. — Ты хороший человек, Гай, — Максим поднял уголки губ, но его улыбка была пропитана горечью. — Не думаю. — Он мотнул головой. — Я просто человек. В последние дни вместо кошмаров ему снились драки в школе, голодные соседские мальчишки, маленькая Рада в штопанном платье, карточное рубилово в брошенном вагоне возле железнодорожных путей, пруд, куда сливали отходы с завода и в котором категорически нельзя было купаться, облезлый рыжий пёс, бегавший за их компанией, усталый отец, потирающий красные глаза, целая горсть цветных карамелек на день рождения, мамины поцелуи в лоб, как она выкраивала время между работами, чтобы побыть с ними, почитать им на ночь… Прошлое накатывало волнами, конечно, со временем сглаженное — реальное оно было страшнее и голоднее, — но другого у Гая не было, именно оно превратило его в человека, который не мог навечно остаться в раю вдали от дома. — Я ведь никак уже не смогу тебя переубедить? — помолчав, спросил Мак, склонив голову и приподняв бровь. — Неа, — Гай мотнул головой. — А что Рада? — А что с ней? Рада решит, что ей делать, сама. — Очень не хотелось видеть Раду среди разрухи родного мира, но выбор правда был за ней. — Ладно, — кивнул Максим и вытянул ноги, прежде поджатые под себя. — Значит, будем учиться и возвращаться. Видно было, что выбор Гая он принял с трудом — брови на расцвеченном закатом лице были сведены, — но спорить больше не стал. Гай был благодарен за это: сам он готов был отстаивать своё решение до посинения, не чураясь любых методов; хорошо, что не пришлось. — Люблю тебя, — шепнул Гай и лбом боднул его в напряжённое плечо. Максим замер, и тишина вдруг стала острее прежней. Гай поднял на него взгляд. — Ты не говорил этого — с тех пор, как признался. С самого начала. — Мак глядел на него, не моргая. Гай расплылся в улыбке. — А это, считай, новое начало. — Он поднял вверх указательный палец. — Как новая глава в книге, новая история с теми же персонажами… Он болтал какую-то чушь, привалившись к плечу Максима, но его это не волновало — так в тот миг стало хорошо. Лилово-оранжевое солнце почти опустилось за горизонт, и ивы отбрасывали бесконечно длинные тени на их пригорок. Будущее, непростое и опасное, наконец обрело очертания, и он шёл в это будущее не один. Большего ему было не надо.