о землянах, уральских горах и вожде коммунизма

Через месяц Раде исполнялось двадцать три, и впервые за осознанную жизнь она почувствовала вкус к ленивому утру, проведённому в постели, к ленивому полдню за прогулкой по тенистой аллее и не менее ленивому вечеру с книгой на шезлонге. Даже зевать от скуки оказалось неожиданно приятной частью отдыха. Из книг и разговоров с соседками она узнала, что землянам тоже знакомо бремя старшего в семье ребёнка. Раньше Рада вообще не думала, что это стоит обсуждения — как не стоят того, например, математические постоянные. Мадина, одна из их соседок по этажу, полушутя жаловалась, что родители воспитывали её в строгости, говорили быть примером для подражания младшей сестре — а той дозволялось бегать по дворам и обдирать коленки. Для Рады это было в порядке вещей. В те светлые, погружённые в туман памяти времена, когда она и Гай ещё не остались вдвоём, Рада была такой же девочкой с косичками, отличницей с горящими глазами, она таскала дневник с превосходными оценками и похвалами учителей на радость родителям, выспрашивала у младшего брата имена обижавших его старшеклассников и заливала их сумки клеем, а после школы, чередуясь с Гаем, нянчилась с самым младшим братом. Потом, когда всё развалилось, когда смерти шли чередой, лишь с трудом она не застыла живым надгробным памятником — нужно было вытаскивать Гая. И она оставила позабытую парту, работала везде, куда только могли взять несовершеннолетнюю пигалицу, потому что кому, если не ей? Брату, едва вступившему в отроческие годы? Дяде, в жизни не поднимавшему ничего тяжелее микроскопа и отчаянно цеплявшемуся хотя бы за свой университетский паёк? Поэтому — она забыла, что такое усталость, ведь старшей усталость не полагалась. Полагалось быть опорой, которая не дрогнет и не рухнет. И вот она на Земле. Перед Землёй было столько всего, вспоминать о чём было словно расчёсывать едва затянувшуюся рану — и Рада старалась не думать. Вместо этого она вспомнила позабытое ученическое удовольствие, пришедшее с погружением в новый язык и культуру, мчалась узнать как можно больше, заговорить и вписаться как можно скорее… И где-то между яростным перелистыванием страниц она вдруг поняла, кем хочет быть. Всё: колбы и склянки, над которыми отец склонялся в свете тусклой лампы, пока маленькая Рада, стащив у него случайную медкарту, как птичка на жёрдочке, примостилась рядом на высоком табурете; рассказы максимовой мамы про детишек, которых она угощает леденцами после приёма, и про незабываемые студенческие годы в медицинском; воспоминания о том, как она штопала девочку, недавнюю соперницу на бегах, рассёкшую бровь, как меняла повязки Гаю, не жаловавшему лазарет в гвардейской части — всё наконец сошлось воедино. Рада тогда улыбнулась и откинулась на спинку стула. Теперь можно было. Она бы сразу бросилась и зарылась в земные медицинские справочники с головой, пробиралась бы через новые тернии к новым звёздам, не поднимая глаз от планшета и книг. Дело казалось непростым: у неё была лишь крупица огромного знания, она по факту происхождения уже отставала от всех, но ведь — тут Рада усмехалась своим мыслям — на бегах она тоже сначала была отстающей. Зато едва ли у кого-то из молодых землян, недавних подростков, подающихся в университет, был её опыт. Рада научилась оценивать свои сильные и слабые стороны, и, в общем-то, гордилась этим. Так вот, она неотрывно грызла бы гранит науки — Рада порой выписывала самые забавные метафоры из русского языка, — если бы не Гай, который, заручившись поддержкой Максима (знал ведь паршивец, что его одного она бы не послушала), заявил, что ей нужен отдых. Отпуск. Вакация. И то, что у неё скоро вступительные экзамены, мальчиков совершенно не волновало. Может быть, по возвращении из санатория она даже признается, что они были правы. Не вынужденное безделье, которое её тревожило, но созерцательный отдых пошёл ей на пользу. Лежать в грязевой ванне или любоваться волнами, ритмично набегающими на песок, пока в голове на место вставали мысли, знания и чувства, было… занимательно. В последний день — вечером она отправлялась домой, снова при помощи нуль-Т кабины на задворках комплекса, из-за чего слегка нервничала, так и не поняв технологию мгновенного перемещения — Рада, прогуливаясь по крутому обрыву вдали от людных мест, решилась подумать о самом сложном. Сюда прибегала стайка мальчишек и девчонок из лагеря неподалёку посмотреть, как волны разбиваются о камни, но вчера их смена кончилась, и Раду никто не должен был побеспокоить. Она почти не помнила своё первое заключение. Ей, кажется, было семнадцать, она украла несколько клубней картошки из кладовки дома, где она убиралась, и её поймали на выходе. Зарплату ей не платили второй месяц, и у них с Гаем и дядей просто не осталось еды. Самый гуманный суд Страны Отцов назначил ей двухнедельное заключение. Одна из сокамерниц научила её гадать на самодельных картах. Больше не вспоминалось ничего. О втором помнить просто не хотелось. Погода портилась, предвещая подкрадывающуюся осень: небо заволокло сероватыми блеклыми облаками, и резкие порывы ветра гнали темнющие волны на берег. Хорошо, что она сменила лёгкое платье на светлые рубашку и бриджи. Рада начала разматывать клубок воспоминаний. Максим — милый Максим! — оказался живым, он взорвал башню и пришёл к ним. Гай ругался, а она плакала. Потом за Максимом пришли, схватили её, а он сдался, и она так долго не видела ни его, ни брата. Долгое одиночное заключение. Было постоянно холодно, под потолком светилось окошко, а одеяло нещадно кололось. Потом её перевели в место поприличней, просторную светлую комнату с мягким матрасом на кровати, письменным столом и конвоем за дверью — стало только страшнее. Физические неудобства больше не мешали думать. Через несколько бесконечных месяцев ей объяснили, зачем всё это было. Странник-Сикорски хотел обеспечить её безопасность. Хотел, чтобы Максим примчался за ней. Хотел… Рада хотела плюнуть Страннику-Сикорски в лицо. В светлой комнате она жила, не зная ничего. Ей давали бумагу, ручки и книги — но ни крупицы информации о внешнем мире. Приключенческая повесть. Тихая истерика на кровати. Рассказы о природе. Расцарапанные руки. Большая энциклопедия млекопитающих. Разорванное на мельчайшие куски письмо Гаю. Диссертация о сдвиге тектонических плит. Спутанные волосы. Исторические очерки, из запрещённых. Крепкие ножки кровати. Роман воспитания. Бессонница. Бессонница. Белый потолок. Серый потолок. Чёрный потолок. Повесть о человеке, который всех обманывал. Больная нога. Шорохи в коридоре. Учебник по физике. Учебник по биологии. Учебник по биологии. Учебник по биологии. Бессонница. Кипа журналов с картинками. Белый потолок. Учебник по биологии. Подслушанный разговор конвойных за дверью — началась война. Твёрдые стены. Окрики. Гая точно отправили на границу, Максима рано или поздно пошлют в штрафбат, ведь солдат всегда не хватает, а заключённые так хорошо идут впереди наступления, Гай рассказывал про это, и что если они не вернутся что если их перемелет война что если они не вернутся что… Нет. Сегодня распутать нить воспоминаний не получится. Ногтями она впилась в ладони, чтобы вернуться в сегодняшний день. Она сидела на мелкой траве, задувающий ветер успокоился, и волны уже не тревожно бросались на берег, но спокойно накатывали и отступали. Нога затекла, и Рада, поморщившись, вытянула её из-под себя. Глаза были мокрыми. Вытерев их рукой, она откинулась назад и легла на землю. Травинки щекотали шею. Солнце всё ещё пряталось за ватными облаками и не слепило. Что ж, она ещё вернётся к тем дням и разберётся с ними, чтобы прошлое осталось прошлым и больше не болело. Сейчас ведь всё хорошо. Сейчас её мальчики рядом с ней, они есть друг у друга, и они счастливы. И Рада тоже счастлива, потому что впервые за долгие годы она может подумать не о непутёвом братце, не о дяде Каане, который сейчас где-то очень-очень далеко вновь разносил своего любимого коллегу Шапшу, не о странном и ребячески наивном пришельце Максиме — а о себе. Два дня спустя, когда время подходило к восьми, а солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая комнату розовым — в её родном языке было мало слов для оттенков цвета, потому она так плохо запоминала их в русском, — Рада услышала звук поворачивающегося в скважине ключа и вскочила с дивана, мысленно хихикая. Гай с Максимом шумно ввалились в квартиру, чуть не застряв в дверях, они скидывали свои большие рюкзаки и складывали баулы, пока Максим на ходу досказывал историю про пандорский лес и чью-то свадьбу, а Гай смеялся, и она, прислонившись к дверному косяку своей комнаты смотрела на них с улыбкой. — С возвращением! — наконец привлекла она их внимание. — О, привет! — воскликнул Максим, а Гай одновременно с ним спросил: — Ты разве не завтра должна была вернуться? — Какой кошмар, родной брат не рад меня видеть! — рассмеялась она, а Максим пихнул его кулаком, не слушая возмущений. Обняв обоих и чуть не споткнувшись о грязный рюкзак, Рада продолжила: — Да, я вернулась на пару дней раньше, но почему, расскажу только когда вы очистите коридор, и никаких возражений. Они примчались на кухню через пять минут, Рада за это время заварила чай и, таинственно улыбаясь, разглядывала их: у Гая смешно обгорел нос, а у Максима появились едва заметные веснушки. — Ну-у-у, рассказывай… — первым не выдержал брат. — Я вчера сдала экзамен, и меня приняли, — растянувшись в улыбке, она смотрела на их меняющиеся лица. — Поздравляю! — Максим первым бросился обнимать её. — Ого, а что там было? — одновременно с ним выдал Гай. — То есть, да, поздравляю! — он тоже присоединился к объятиям, и стало очень-очень тепло и весело. — Там была очень милая девушка, которая угостила меня шоколадкой перед экзаменом, — рассмеялась Рада. — При чём тут девушка, я про вопросы, — наигранно возмутился Гай и отодвинулся. Максим закатил глаза. — А при том, что она была милой и, надеюсь, станет моей одногруппницей, — она загадочно улыбнулась и заправила выбившуюся из хвоста прядь за ухо. — Это надо отметить! — Максим сиял, и, прежде чем броситься к встроенному в стену автомату линии доставки, сказал: — Ещё раз поздравляю, радость моя. Ты это заслужила. Раду, как сахарная вата, переполняла любовь и признательность; она смотрела на человека, благодаря которому могла теперь становиться той, кем хотела быть всегда, она смотрела на его согнутую спину — он вводил что-то на экране автомата — и думала, что могла бы и дальше любить его как возлюбленного, даже зная про него и Гая, ведь чувству не прикажешь, но куда проще и правильней Максима оказалось любить как первого, не считая брата, настоящего друга. И это было так легко и хорошо; всё было так хорошо — и она это заслужила.