Когда погаснут все другие огни

Отрицание… Гэвин открывает глаза и видит перед собой плитки пола. Тело болит, ноет, будто он сражался несколько часов, и колючая энергия все еще гудит в его костях, смешанная с усталостью. Яркие пятна мелькают перед глазами, бросая цветные блики на плитки. Духи орут, заглушая все другие звуки, этот панический гул оглушает Гэвина, ненадолго затмевая даже боль. Он поворачивает голову, облизывает губы, потому что во рту сухо, как в пустыне, пока его мысли мечутся в черепной коробке с безумной скоростью. Где он, что случилось, что с ним произошло, что… Все умирает, отключается, когда он видит руку — бледные пальцы расслаблены, мельчайшие брызги тириума пятнают скин, соперничая с родинками, и Гэвин смотрит на них, словно завороженный, а потом его взгляд скользит выше, выше, выше. Это Коннор — он сидит, привалившись к декоративной стенке, почти умиротворенный, голова запрокинута, длинные листья растений наверху стенки свисают, путаясь в его волосах. Его одежда пропитана синим. Коннор мертв. Гэвин понимает это сразу — что в этом теле больше нет души, нет магии, нет Коннора, он понимает это, но сердце отказывается это признавать. У Коннора белое безжизненное лицо, глаза смотрят в пространство, губы слегка приоткрыты и окрашены тириумом, погасший кибермеч воткнут в его грудь по самую рукоятку, пригвождая тело к стене. Тело… Нет, думает Гэвин, и это единственное слово бьется у него внутри, затмевая все остальные мысли, — этого не может быть, это не существует, это все сон. Это сон! Это сон!!! Гэвин кричит, и кричит, и кричит, пока отчаявшиеся и вечно голодные духи не крадут голос прямо из его груди, оставляя только боль. И после этого — он не может издать ни звука. Он обнаруживает себя на коленях рядом с телом, кибермеч в его руках, залитый тириумом, светящийся злым фиолетовым светом, рукоятка чувствительно кусает Гэвина за пальцы, пока тот силится издать хотя бы звук. Боль настолько сильна, что ему необходимо кричать, чтобы заставить себя сделать вдох. Духи беснуются на границах его разума, отламывая целые куски сознания. — Гэвин, — пробивается через вой, — Гэвин… Гэвин! Голос полон паники, и Гэвин оглядывается, его глаза режет — возможно, это слезы, но он не может плакать, не сейчас. Он ждет увидеть… что-то. Не духа, не призрак, но порождение своего горя и отрицания. Он хочет увидеть, сейчас он отдал бы жизнь, чтобы увидеть Коннора живым. — Гэвин?.. Ты здесь? Гэвин, скажи хоть что-нибудь… Гэвин открывает рот, но слова не выходят. Меч вспыхивает, возвращаясь к привычному голубому цвету, пульсирует в руках, как будто бьется в такт сердцу. Тириумному насосу. — Гэвин?! Гэвин смотрит на меч в ужасе — и в жуткой отчаянной надежде. — Гэвин!.. Гэвин падает на колени, наклоняя лезвие меча — тот сопротивляется, и Гэвину кажется, меч скорее убьет его, чем подчинится, но ему все равно. Все равно. Он упирает кончик в бетонные плитки и нажимает, и меч искрит, когда из-под лезвия появляется первая буква. «КОН?» — пишет Гэвин. Он сошел с ума. Ну и пусть.   — Я не знаю, что произошло, — голос Коннора металлически пощелкивает и шипит, но он спокойнее, будто Коннор взял себя под контроль, будто не происходит ничего шокирующего, — я не знаю, где мы. Сейчас двенадцатое марта, среда, двадцать три двадцать две… я так думаю… Гэвин? Гэвин оглядывается, прижимая меч к себе: он боится выпустить его из рук, боится даже опустить — вдруг этот голос умолкнет? Вдруг Коннор — то, что от него осталось, — онемеет, как Гэвин? Вдруг он исчезнет навсегда? — Последнее, что я могу воспроизвести, это как мы сели в машину одиннадцатого марта в восемь пятнадцать, — говорит Коннор, меч пульсирует в такт его словам, — ты, я и Девять. Я не чувствую его. Я не вижу его, Гэвин. Тот поднимается с колен, почти ожидая увидеть еще одно тело, заранее готовя себя к удару. Мысли мечутся, как безумные духи, кусают черепную коробку изнутри. Взгляд не может зацепиться ни за что — кроме Коннора. Гэвин не успевает остановить себя до того, как протягивает руку и стирает пятно синей крови с его нижней губы. Это все ненастоящее, в реальности такого не может происходить. Он знает. — Найди Девять, — требует Коннор. Гэвин не может найти даже себя. Но он подчиняется. Стиснув рукоятку — меч больше не пытается его обжечь, — он обходит площадку. Это что-то вроде улицы, пол вымощен серой плиткой, светящиеся кубы заливают пространство теплым желтым светом, но дома с обеих сторон улицы фальшивка, окна при ближайшем рассмотрении оказываются просто слепыми стеклами. — Найди Девять, — просит Коннор, — Гэвин, найти Девять! Меч тяжелый, чудовищно тяжелый, и Гэвин стонет, поднимая его и разбивая ближайшее стекло. За ним ничего нет — только стена и треснувшие погасшие лампы. Гэвин отступает, тяжело дыша: он никак не может начать думать, ему хочется упасть на землю и выть, позволить духам сожрать себя. Здесь нет Девять, здесь только труп Коннора и Гэвин с говорящим мечом — или с безумием, но лучше быть безумным, чем принять реальность, — и он даже не понимает, где это здесь. Коннор не дышит, но Гэвину кажется, он слышит его дыхание. — Нам нужно идти, — шепчет Коннор. Гэвин мотает головой — нет, он не может уйти и оставить его, не может его тут бросить. Ни за что. — Нам нужно, Гэвин, — повторяет Коннор, — нужно двигаться. Найти Девять. Выбраться. Слышишь?.. Ты должен выбраться… Он не говорит про себя, и Гэвин вновь до боли стискивает рукоятку. Нужно снять ножны с тела, чтобы было удобнее, но он не способен себя заставить — это придаст произошедшему определенности, а Гэвина спасает только туман в голове, ощущение сна и вой духов, отсекающий его от осознания. Он открывает рот, чтобы сказать — сказать хоть что-то, но получается только хрип. Опускается на пол, бережно обнимая тело за плечи, тянет к себе. Запах тириума вызывает дурноту, но Гэвин отмахивается от ощущения, нелепость «объятия» вынуждает его глаза гореть. В конце концов он не трогает ножны. Он снимает накинутую на плечи Коннора куртку — форменную с ярким синим треугольником, — потому что ему холодно. Разрез от лезвия проходит ровно по центру треугольника, и вытекший тириум не заметен на светящемся знаке. — Идем, Гэвин, — нарушает тишину Коннор. Гэвин встает, надевает куртку и глубоко вдыхает. Коннор прав, им нужно идти.   Он помнит, как они садятся в машину. Девять за рулем, и он улыбается Гэвину в зеркало заднего вида, когда тот плюхается на заднее сидение, чертыхаясь и отпихивая ножны Коннора подальше. Проклятый меч на этой неделе как будто свихнулся от ревности: дважды «укусил» Гэвина, а Девятке один раз досталось до вставших дыбом волос за попытку переложить его с места на место. — Он бракованный! — сказал тогда Девять, — однажды он тебя убьет, Восемь! В общем и целом, Гэвин с этим согласен, но тогда Коннор так сжал губы и таким защитным жестом положил руку на чертов меч, что Гэвин предпочел промолчать. — Извини, — сказал Коннор, перенося меч на подставку. Его пальцы светились, и по рукоятке проходили яркие блики, словно прикосновение умиротворяло это сумасшедшее оружие. — Это моя вина, я постараюсь тщательнее его контролировать. Девять говорит, раньше было лучше. Раньше — до того, как с их партнером случилось то, что случилось, и Коннор ушел из ФБР в спецназ, и ему пришлось оставить меч. Наверное, слабый искусственный интеллект кибернетической твари не выдержал разлуки, так думает Гэвин каждый раз, когда эта штука начинает злобно светиться, стоит ему протянуть руку. Коннор с тех пор давно вернулся и забрал меч, но кто сказал, что только людям — или андроидам — трудно отпустить? — Он просто не доверяет людям, — оправдывается Коннор. И, серьезно, Гэвин понимает — еще бы он доверял, после того, что их партнер отчудил. Но он-то никогда не обижал Коннора и не собирается (верно?). К тому же, андроидам, судя по поведению с Девяткой, меч тоже не доверяет. Конечно, так происходит не все время, чаще он просто не реагирует, а изредка даже проявляет дружелюбие, как меч Девять, но иногда на оружие находит. Вот как сейчас. Хмыкнув, Гэвин бесцеремонно сдвигает ножны на самый край сидения и откидывается на спинку: им предстоит длинная дорога. Не то чтобы он жаловался: с его точки зрения их ждет прогулка. Они приедут на место, убедятся, что дело не по их части, переночуют в гостинице и поедут обратно. Приятная прогулка, способ отвлечься от подвальных людоедов, активизировавшихся в это время года. Почему начальство решило, что пропажа двух андроидов по части ФБР, Гэвин понимает: один, а точнее, одна из этих андроидов вроде была замешана не то в сектантских, не то в террористических делах. Но вот почему местные решили, что из всех ФБРовцев им нужны непременно охотники, это загадка. Якобы странное поведение перед исчезновением навело местную полицию на разные мысли, однако Гэвин не вникал. В это наверняка вникал Коннор, и он уж точно захочет рассказать обо всем Гэвину, но пока он просто усаживается на свое место, оборачивается и подмигивает Гэвину, и его глаза лучатся довольством, словно приятнее Гэвина он в жизни ничего не видел. — Поехали? — спрашивает он. И Девять заводит машину.   Больше Гэвин не помнит ничего. Он улыбается Коннору и, не удержавшись, посылает ему воздушный поцелуй — у него превосходное настроение, черт побери! — и он закрывает глаза. Всего на мгновение. А потом он открывает их и видит мертвое тело.   — Мне кажется, я знаю, куда идти, — произносит Коннор, когда Гэвин заставляет себя оставить его тело — и не оглядываться, не оглядываться каждую секунду. — Это не карта… просто что-то вроде ориентиров… Он редко звучит так неуверенно, словно не понимает сам, знает он или нет — Коннор всегда в себе уверен. Был. Гэвину приходится кусать губы до крови, сглатывать металлический вкус, чтобы взять себя в руки. Он заворачивает за угол, внутри все сжимается в страхе: если Девять там, то вряд ли он дееспособен. Если бы он был дееспособен (если бы он был жив, шепчет внутренний голос, переплетаясь с голосами духов), то не позволил бы Коннору умереть… он бы не допустил такого… а значит… Гэвин заворачивает за угол, поднимая меч. — Берегись! — кричит Коннор, и меч вспыхивает. Это не Девять. Это твари, которых Гэвин никогда не видел, а он повидал много тварей. Трехногие роботы, их единственный глаз светится, налитый краснотой, они выскакивают из-за ярких колонн-кубиков. Возможно, это игрушки, захваченные технополтергейстом, а может, ИИ, оживленный той же магией, что оживляет андроидов, но Гэвин не чувствует в них ничего. Он кричит — беззвучно, — когда светящийся кубик рядом с ним взрывается от луча, выпускаемого этой тварью, судорожно шарит по бедру и нащупывает только ткань джинсов — его пистолета нет. У него в руках оружие, с которым Гэвин не умеет обращаться и которое его ненавидит… Духи срываются на визг, меч обжигает руку, и Гэвин едва не бросает его, чтобы заткнуть уши руками. Это невыносимо, невыносимо! — Гэвин, — повторяет Коннор, — Гэвин, Гэвин, — его голос пробивается сквозь лихорадочные мысли в голове Гэвина, — ты должен доверять мне… тебе придется послушать меня! Пожалуйста! Гэвин паникует, пытаясь призвать духов, однако дар ускользает между пальцами, как вода — татуировки зудят, но не реагируют, словно вместе с голосом он лишился самого главного… … (ты уже лишился самого главного, горит в мозгу)… — …доверять мне! — кричит Коннор. Гэвин задерживает дыхание, медленно выдыхает — ему нечего терять, — и мир замедляется вместе с ним. Внезапно он словно насекомое в меду, вязком, черном, пустом, все звуки умирают, даже голос Коннора тает на границе пузыря, но меч — меч вдруг в сто раз легче, Гэвин больше не ощущает его как бесполезную чужую железяку, теперь он словно врастает в самого Гэвина, резонирует внутри, живет. — Это все твоя вина, — говорит трехножка незнакомым Гэвину голосом, — твоя вина, Коннор. И… Сияющее голубое лезвие рассекает воздух и срезает красный «глаз» чудовища одним гладким движением, сноп искр ударяет Гэвину в лицо, но он даже не жмурится — искры кажутся тусклыми в этом сонном пространстве. Его руки горят, когда он удобнее перехватывает рукоятку, поворачиваясь и встречая еще одну трехножку колющим ударом, и та взрывается с душераздирающим скрежетом. И все вдруг прекращается: пузырь тишины лопается, стоны духов оглушают Гэвина на мгновение, свет меркнет и загорается в полную силу. Меч наливается тяжестью, резко оттягивая руки вниз, пальцы зудят от напряжения и электричества. — Гэвин, — шепчет Коннор, словно внезапно устал. — Ты в порядке? Гэвин не в порядке. Грудь болит — все это время он не дышал, просто забыл, что его телу нужен воздух. Он пытается понять, что только что произошло. Эта… эта тварь разговаривала с ним? И он убил ее мечом? Его учили фехтовать: в основном Девять, иногда Коннор, но сейчас это были не его жалкие попытки вспомнить нужные движения в минуту опасности, не мышечная память, которой неоткуда взяться, не непонятная интуиция. И не духи. У них… у них есть связь — у него с андроидами, с Коннором и Девять, имитирующая их связь друг с другом, кибернетическая магия, доступная лишь немногим из людей, только таким, как Гэвин. Немногим, кому андроиды согласились бы так доверять. Однако никогда прежде эта связь не делала чего-то подобного. Гэвин полностью в сознании, но до сих пор как будто на грани обморока: мир все еще подрагивает по краям, предметы немного расплываются и снова неестественно фокусируются. — Самое главное — ты цел, только это имеет значение, — голос Коннора не дрожит, но Гэвин слышит дрожь где-то там, в глубине. Нечто новое и незнакомое. — Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. Ты должен вернуться, но сейчас мне ты нужнее… Он умолкает, и у Гэвина горит горло от вопросов, которые он не может задать. Он чувствует — он чует! — что Коннор говорит не все. Но что именно он не говорит? Память все не возвращается, а вместе с ней любые предположения, что это за место и как они в нем оказались (как, как, как? почему?), умирают, не успев оформиться в связные мысли. Это беспокоит Гэвина меньше, чем должно. Волоча меч — кончик лезвия царапает плитки, — Гэвин проходит вперед, бредет, считая шаги и одинаковые кубики, вырастающие на его пути, пока не видит впереди просвет, пустое пространство. Это что-то вроде балкона. Вверху все теряется в темноте, а внизу Гэвин видит нагромождение кубиков, образующих лабиринт из точно таких же странных улиц, как та, на которой они пришли в себя. Он пришел в себя. Гэвин сжимает рукоятку до боли в пальцах. Вид до странного красивый и омерзительный — Гэвин не боится высоты, но сейчас его мутит. Он до сих пор чувствует вкус и запах тириума. Плитки на полу собираются в знакомый рисунок — причудливые угловатые линии, которыми Коннор украшает записки для Гэвина. Перила балкона на ощупь как пластик каркаса и такие же черные, и Гэвину на мгновение кажется, что он касается руки Коннора. Ощущение упоительное и жуткое одновременно. Гэвин не понимает, что все это значит. Нигде среди этих улиц он не видит Девять, или его тела, или чего-то, что могло бы намекать, где он. Нигде среди этих улиц Гэвин не видит выхода. Но он должен выбраться — они должны! — выбраться и спастись. На прочие размышления у Гэвина сейчас нет сил. — Вперед? — Коннор возвращается, и Гэвин прикрывает глаза. Так можно притвориться, что он стоит рядом. Гэвин протягивает руку, касается теплых перил. — Нам стоит двигаться. Девять… где-то там…   Тело Гэвин находит два переулка спустя: он видит черную форму, и сердце ухает вниз, а в глазах меркнет. — Это не он, — говорит Коннор, его голос пробивается сквозь шум крови в ушах, — это не он! Это не Девять. Андроид лежит лицом вниз, неподвижный, одежда сливается с тенями от ближайшего «здания», Гэвин мог бы принять его за человека (за труп человека), но духи шипят, шепчут, стонут — реагируют на тающие остатки магии. Мертвые люди для духов всего лишь куски мяса. Гэвин осторожно опускается на колени и переворачивает его — перед глазами все еще те трехногие штуки, оживленные неизвестной силой, и кто сказал, что эта сила не может оживить андроида? — и отшатывается. У андроида расплавлена голова, лицо превратилось в одну бугристую массу пластика и металлических проводов. Это не Девять, но Гэвин все равно задерживает дыхание в ужасе: сложно представить силу, которая могла сотворить с андроидом подобное. «Питер», — гласит нашивка на груди. Кто такой Питер? — Мы… — Коннор умолкает, но после паузы продолжает, словно бы с трудом: — Мы можем его использовать. Гэвину абсолютно не нравится, как это звучит. Это звучит ужасно. Но он не способен возражать вслух, какая ирония. Рукоятка меча покалывает ладонь, почти нежно — совсем не так, как этот безумный ИИ делает, когда хочет укусить. Возможно, Коннор все же смог его обуздать. У Гэвина глаза горят, и он говорит себе, что это из-за освещения. Сейчас не время сломаться. Никогда не время, но сейчас особенно — но взгляд расплывается на мгновение, или на два, или даже на три, меч вспыхивает и гаснет, крики духов внезапно стихают, приглушаются. Гэвин уверен, что слышит предсмертный вопль. Одну секунду он видит нечто: огромная черная тень, кровавый отсвет пентаграммы… — Гэвин, я передумал, — говорит Коннор резко. — Нам нужно двигаться на восток. У него странный голос. Сейчас не время ломаться, напоминает себе Гэвин, сейчас не время — но слово «странно» вертится и вертится в голове, как будто голос у Коннора «странный», а все остальное в порядке, хотя от него буквально ничего не осталось, кроме голоса, и как голос, звучащий у Гэвина в голове, — голос мертвого андроида, голос мертвого Коннора — может не быть странным, черт побери?.. Гэвин ломается. С треском. Кажется, он начинает смеяться — кажется, потому что он даже не может понять, смеется он или рыдает, наверное, то и другое одновременно, плиточный пол ударяет его колени и ладони, но он не чувствует боли. Он горит изнутри, его разрывает на долбаные кровоточащие куски, перед глазами только багровые пятна. Кажется, он выпадает из реальности. Он открывает рот и пытается вытолкнуть из легких хоть какие-то звуки, но — похоже — духи украли не только голос, но и дыхание. Он останется здесь навсегда, просто ляжет и закроет глаза, навсегда, вместе с Коннором… — Гэв, — шепот проникает в его затуманенный мозг, — как ты себя чувствуешь? Гэвин чувствует себя как кусок дерьма. — Гэвин, — Коннор впервые звучит потерянно, — пожалуйста, приди в себя. Пожалуйста… Гэвин задерживает дыхание — и медленно выдыхает, моргая, чтобы прогнать туман. Глаза все еще жжет, но он вынуждает себя подняться на ноги и не обращать внимания на дрожащие колени. Его правая рука в крови, и Гэвин смотрит на нее несколько секунд в полной прострации, изучает царапины на ладони, не понимая, где и как он мог пораниться. Тело у его ног теперь окончательно мертвое, в нем не осталось ни следа магии, ни малейшего отпечатка жизни. Это просто кукла, манекен. — Двигайся на восток и прямо, — говорит Коннор. Гэвин понятия не имеет, где здесь восток, но прямо находится проход между «зданиями», плитки на полу тускло светятся, и — по большому счету — идти больше некуда. Если не возвращаться. Гэвину хочется вернуться. — Тебе нужен второй поворот направо, там есть нужное место. Гэвин, не поворачивай налево, хорошо? Хорошо, думает Гэвин. Конечно, любимый. Направо.     Гнев… — Ты повернул налево. Гэвин молчит. Естественно, он молчит, даже если бы он не утратил голос, то вряд ли нашел бы в себе силы на ответ. Все силы уходят на то, чтобы идти вперед, и каждый шаг дается труднее предыдущего. — Ты повернул налево, Гэвин. Разве ты не видел этих тварей? Они убьют тебя, — в голосе Коннора гнев, — он… он убьет тебя и заберет то, что от меня осталось… Разорвет нашу связь, и я больше не смогу говорить. Кто он? Гэвин стискивает зубы. Он знает Коннора — слишком хорошо знает, чтобы не понимать, когда тот темнит. Они должны выбраться вместе, что бы Коннор там ни придумал, какой бы восхитительный план по спасению Гэвина (от непонятного него) ни пришел в эти электронные, иногда чересчур умные мозги. Одинаковые «улицы» вызывают тошноту; одно здание Гэвин обходит несколько раз, но так и не находит вход, пока не ловит краем глаза золотистое свечение между двумя прилегающими стенами. Гэвин протискивается во что-то вроде дворика, по-своему уютного, подумал бы он, если бы мог сейчас хоть что-то считать уютным. Он делает пару шагов вперед, оглядывается — и застывает, потому что воздух вдруг перестает поступать в легкие. Он видит его — портрет. Это Коннор. Или Девять. Впервые — впервые! — Гэвин не может различить. Мысль настолько пугающая, что Гэвин едва не разворачивается, едва не выбегает отсюда прочь на негнущихся ногах. Плакат огромный, как постеры фильмов в кино, лицо Коннора — Девять? — безмятежно, глаза закрыты, диод светится ровным голубым, черная форма сидит идеально. Губы приоткрыты, словно он начал улыбаться или собирается что-то сказать, вынуждая Гэвина вслушиваться. Он вот-вот откроет глаза: Гэвин всматривается в его лицо до боли в голове. Он должен понять, кто из них, кто, кто, он никогда не путал даже на размытых фото, духи говорили ему, но сейчас духи могут только кричать украденным у Гэвина голосом. Эта гламурная картинка завораживает своей красотой и отвратительностью, и Гэвин снова чувствует приближение истерики — и не может перестать смотреть. — Гэвин… Он приходит в себя. — Гэвин, нужно идти. С трудом оторвавшись, Гэвин разворачивается к плакату спиной. Пальцы свободной руки нащупывают край куртки Коннора — это могла бы быть куртка Девять, если бы Гэвин не снял ее с тела… если бы… Он протискивается обратно на улицу и бессмысленно бредет вперед, пытаясь успокоить сумбур в голове. Лицо Девять — Коннора? — не выходит из головы, бредовые мысли накатывают одна за другой. Он не может различить их, потому что Коннор умер? Потому что Девять тоже мертв? Потому что духи отвернулись от него? Или он просто сошел с ума — господи, как сильно Гэвин хочет, чтобы это было безумие; он готов сидеть в психушке до конца своих дней, он готов на все, он готов даже умереть, если это будет означать, что на самом деле все живы. Что все происходящее всего лишь красочный бред. Шаманская болезнь не такая уж редкость. Идея ненадолго приносит ему облегчение, и Гэвин может подумать о другом андроиде — том, чье тело им встретилось. Он уверен, что никогда не встречал его, и все же имя «Питер» кажется знакомым. Возможно, где-то там, в потерянных двух днях прячется ответ?.. И чем это тело могло пригодиться Коннору? Только тут Гэвин соображает, что Коннор молчит слишком давно, — но испугаться он не успевает.   Монстр выскакивает неожиданно.   Он огромный, похож на злобного робота в древних фильмах, и своими ручищами-отбойными молотками он крошит все на своем пути: куски светящихся кубов и плиток разлетаются, вынуждая Гэвина уворачиваться и снова бессмысленно щупать бедро в поисках пистолета. Он все время забывает, что оружия нет, — эта тварь такая быстрая, что Гэвин может только бессмысленно бегать. Картинки кровавого месива, в которое скоро превратится его тело, вспыхивают в голове… — Гэвин! …и гаснут, когда Гэвина вновь накрывает пузырь тишины и пустоты. Меч светится нестерпимо, ослепляя Гэвина, вибрирует — руки Гэвина внезапно немеют от электричества, а следом шаровая молния врезается в монстра, отбрасывая его назад. — Твоя вина, — скрежещет он, вспарывая плитки. Его темный корпус, вдруг понимает Гэвин в приступе паники, чем-то напоминает форму охотников-шаманов. У Гэвина есть такая, просто он ее не носит. — Твоя!.. Вопль немного приводит Гэвина в чувство, развеивает туман в мозгу, вызванный электрической вспышкой: меч Коннора никогда не умел подобного, эти функции для мечей тяжелых штурмовиков, бойцов, оснащенных дополнительными батареями, не для быстрых и ловких агентов с такими же быстрыми тонкими мечами. Не для Коннора! Это пугает Гэвина сильнее, чем гигантский робот, несущий какую-то чушь, — он не хочет использовать непонятные и опасные функции, вот только его никто не спрашивает. Меч успевает срезать с монстра одну из рук, но тот медленно разворачивается, неумолимо надвигаясь на Гэвина, на этот раз явно полный решимости покончить с досадной помехой. — Твоя вина… — повторяет он монотонно, — твоя вина, Коннор. Нет, пытается сказать Гэвин, нет, нет! Руки немеют до локтей — у него нет батарей, где меч берет энергию? — треск электричества не слышен в пузыре, но Гэвин все равно слышит его всем телом, костями, кожей… Покрывающий робота металл вскрывается, как консервная банка под ножом, горит, истекая искрами, и Гэвин чувствует, как опаляет его ресницы и брови, как трещат волосы от напряжения, как спертый воздух пропитывается озоном и жаром от огня. Пузырь лопается. — Я не могу, — выдыхает Коннор. И в ту же секунду изувеченный робот врезается всем своим гигантским телом в куб, за которым Гэвин пытается укрыться. Гэвин падает, все взрывается у него в голове — или это мир снаружи взрывается, Гэвин не может (не хочет) различить, и вместо паники его охватывает спокойствие, граничащее с радостью. Ему ужасно хочется сдаться: не открывать глаза, не пытаться встать, не сражаться или что он там делает — как назвать то, что делает кибермеч и уж никак не Гэвин? В черной патоке не будет монстров, не придется принимать ужасных решений, не придется идти вперед. Но там, в той тишине, нет голоса Коннора. Если Гэвин останется там, то останется один…   Ни за что.   — Его зовут Питер, — Коннор показывает фото, и Гэвин бросает быстрый взгляд, хотя на самом деле даже не запоминает лица. К концу поездки его настроение портится, хотя он сам не может объяснить почему. Погода прекрасная, осень в этом году затянулась, так что золотистые солнечные зайчики падают на стены и пол их довольно уютного номера. Девять разбирает вещи со своей обычной педантичностью, он наверняка знает большую часть того, что Коннор собирается рассказать — пока сам Коннор полулежит в кресле, задрав ногу на подлокотник и заряжаясь, расслабленный. Одно это зрелище настраивает на весьма нерабочий лад. Но духи ведут себя тревожно, и Гэвин соображает, что ногтями царапает татуировку, только когда ловит обеспокоенный взгляд Коннора. — Питер военный, — продолжает докладывать Коннор, — шесть дней назад оформил бессрочный отпуск и приехал сюда по просьбе своей подруги, у которой возникли какие-то проблемы. По крайней мере, так Питер объяснил руководству. — Подруги? — Гэвин отвлекается от разглядывания фигуры Коннора, затянутой в форму, — что это за подруга такая, ради которой можно убиться с бюрократией, чтобы получить внеочередной отпуск в армии? Им самим отпуск получить, даже давно обещанный, целое приключение, а уж попытаться сделать это одновременно… Коннор пожимает плечами. — Близкая подруга, Гэвин. Осталась у Питера с доармейской жизни — они бывшие партнеры, раньше работали в полиции с одним напарником-человеком, — голос Коннора на миг становится словно бы ниже, но тут же выравнивается. — Хотя не так важно, насколько близкими друзьями они были. — Неважно? — переспрашивает Гэвин. — Бывшее партнерство неважно, с каких это пор? А что с этим напарником-человеком и почему они расстались? — Сибил — так звали подругу, я переслал на твой планшет ее досье, — увлеклась радикальными идеями, присоединилась к секте «Одиночество для людей», тогда та еще не была запрещена и не ушла в подполье. Сибил подалась в религию, хотя бывшие коллеги не знают, с чего это она вдруг так возненавидела людей. Она ведь долго была замужем за человеком. Естественно, партнерство распалось, — Коннор говорит совершенно как обычно, но Гэвин чувствует, что ему неприятна эта тема. — Питер ушел в армию и уехал, а их партнер-человек погиб при неподозрительных обстоятельствах около года назад. Он высвечивает отчет о несчастном случае. Это все звучит довольно неожиданно и загадочно. И подозрительно. Вообще, про секту «Одиночество для людей» Гэвин наслышан — все наслышаны, кто состоит в браке или в связи с андроидом, а про шаманов и говорить нечего. Странное название для секты, жаждущей привлекать последователей, так ему всегда казалось. Эти психи заняли развалины Мичиганского театра, из которого давно уже выселили даже парковку, и устраивали свои собрания как раз между облупившихся Амуров и Психей. «Одиночество для людей» выступали за полную независимость андроидов от людей и построение своей святой земли, не оскверненной человеческим присутствием, где-то в канадских лесах. И все бы ничего, но их гуру особую опасность видели в романтических союзах андроидов с людьми. Собственно, с людьми они бороться и пытались, освобождая «закрепощенных и одурманенных андроидов» от такой обузы. Подоплека убийств вместе с их безумными лозунгами довольно быстро вскрылась, гуру арестовали, а рядовые участники, не замешанные в преступлениях, разбежались кто куда. Бюро лихорадило несколько месяцев, а все знакомые Гэвину шаманы, связанные с андроидом или двумя, поставили на квартиры и машины дополнительные сигнализации. Гэвин и сам поставил. Он же не идиот. Так что ему это все — и внезапная увлеченность Сибил религией, и расставание с партнерами, и несчастный случай, — в любом случае кажется очень даже подозрительным, но он молчит, чтобы Коннор продолжил. Он сам отчего-то на взводе и боится, что начнет спорить, лишь бы устроить ссору. Духи не умолкают с момента их прибытия, ноют и ноют, и татуировки на руках зудят так, что Гэвину хочется чесаться непрерывно. Солнечные зайчики раздражают. — Что-то не так? Гэвин моргает, только тут замечая, что Девять оставил вещи в покое и теперь нависает над ним, его нахмуренные брови и прищуренные глаза выдают озабоченность и даже тревогу. Гэвин думает некстати, как здорово было бы сейчас оказаться в этом номере из-за отпуска, а не из-за пропавших андроидов. — Все в порядке, — выдавливает он и даже изображает улыбку, потому что у него нет ни единой причины для дурного настроения. — Коннор, продолжай. Коннор спускает ногу с подлокотника на пол и ниже сползает в кресле, его внимательный взгляд ни на мгновение не отрывается от лица Гэвина, даже когда он поднимает руку и трогает штекер в затылке — словно раздумывает, не пора ли вытаскивать. Гэвин отводит глаза: сейчас не время отвлекаться от… от работы, но сердце в груди автоматически начинает стучать быстрее, а духи тревожно ворочаются на границах его сознания, как всегда, когда он слишком нецеломудренно думает о Конноре. На Девять они никогда так не реагируют. — С момента ухода из полиции и расставания с партнерами Сибил особо не светилась. Жила тут постоянно, на контакт с людьми не шла, но соседи говорят, что она неоднократно отлучалась на несколько дней, а то и на пару недель. Два или три раза ее видели с какими-то людьми, а ведь людей она — мы помним — ненавидела. Питер прибыл сюда четыре дня назад, встретился с Сибил. Их видели вместе в тот же вечер, и тогда же произошел инцидент. Инцидент — слово слишком гладенькое для того, что произошло. Андроиды обычно не нападают на людей, они не агрессивны (с этим Гэвин поспорил бы, но что они еще и не глупы и избегают неприятностей — это точно), однако в одном со всякими фанатиками-расистами поспорить сложно: если андроиду уж приспичит напасть на человека, последнему не поздоровится. Тут хотя бы никто не погиб, так что Гэвин все еще не понимает, почему вызвали их. Сибил напала на «группу неизвестных лиц, скрывшихся с места происшествия», а Питер пытался ее остановить, а потом оба андроида исчезли. Конец. Жертв нет, пострадавшие не обращались в полицию. Такими преступлениями порой занимается ФБР, верно, но точно не их отдел, и все же они здесь. А все потому, что мнительные свидетели видели странное свечение, а сошедший с ума андроид говорил странные слова, и теперь полиция уверена, что произошло нечто сверхъестественное. Сначала андроид напал на людей, потом оба андроида пропали, и полицейские категорически отказываются рисковать, разыскивая их по гаражам и подвалам. У одного из них есть кибермеч, в конце концов. — Может, все дело в вирусе? — Девять расправляет куртку Коннора, встряхивает, голубой треугольник ярко блестит в солнечном свете. — Эта Сибил подцепила что-нибудь и решила обратиться за помощью к другу? — Ага, вирус прямиком из ужастика, — смеется Гэвин, — придуманный какой-нибудь злобной корпорацией или безумным гением, чтобы поработить андроидов или вообще все человечество. А говоришь, что это я смотрю много всякого трэша. Девять закатывает глаза, но не спорит. — Думаю, стоит осмотреть ее квартиру, — предлагает Коннор и все же вытаскивает штекер, — конечно, там побывала уже вся полиция города, но кто знает, что там осталось? И он встает, протягивая руку за курткой.   Гэвин приходит в себя, когда искореженный робот-монстр валится практически на него вместе с обломками куба, воняя проводкой и жженым пластиком, но меч дергает Гэвина за руку, а потом голубое лезвие входит в единственный глаз чудовища до середины… И наступает тишина — не тишина пустого пузыря, а простая, обычная тишина, в которой Гэвин слышит свое дыхание и треск искр где-то у робота в теле. Голова кружится. Гэвин осторожно делает шаг назад, еще шаг, тянет меч — тот беззвучно высвобождается, сейчас он уже не светится так ярко и кажется легче. Еще пара шагов, а потом Гэвин падает на задницу, отползает и замирает, глотая воздух открытым ртом. Шизофрения происходящего и погасший красный глаз робота, разбитые кубы, помятая плитка мешаются у него в голове с солнечными зайчиками, обеспокоенным взглядом Девять и тем, как пальцы Коннора рассеянно играют со штекером, и он внезапно очень остро понимает: это не реально. Это точно не может быть реальностью. Но что тогда реально? — Гэвин, ты должен уйти отсюда, — требует Коннор, — тебе тут не место, нужно поторопиться, пока не стало слишком поздно. Ты слышишь, Гэвин? Гэвин? Гэвин не слышит — не слушает, — все его мысли крутятся вокруг реальности, и трупа андроида, и разговора, и шаровой молнии, и снова реальности… Девять не может быть мертв, как этот Питер, не может. Его нужно найти, тогда вместе они придумают, как спасти Коннора, и все будет хорошо. Все будет хорошо! Блеск в просвете между зданиями вдруг привлекает его внимание: это крест, похожий на Х. До этого все здания были совершенно одинаковыми, безликими, а сейчас на одном из них красуется эта светящаяся буква, будто крестик на карте сокровищ, буквально кричащий: сюда! Сложно оценить расстояние, но на вид здание в нескольких кварталах от того места, где они сейчас, — если про эти постройки вообще можно сказать «квартал». Гэвин не верит в знаки, но других ориентиров у него нет — духи ничего не подсказывают, память подкинула очередную загадку и вновь умолкла. — Я не могу тебя потерять, — уговаривает Коннор. Обычно ему удается уболтать Гэвина на что угодно, но сейчас тот не собирается поддаваться. — Я покажу тебе дорогу, и ты освободишься. Чем дольше ты здесь находишься, тем хуже. Он прав, это моя вина… Он заберет меня, и ты не успеешь уйти! Гэвин пытается встать и едва не падает, попав рукой во что-то скользкое. Лужа мерзкой черной жижи натекла из робота, совсем не похожая на тириум, и некоторое время Гэвин просто тупо смотрит на руки, вымазанные этой дрянью, на черные пятна, пачкающие джинсы и подол куртки Коннора. — Гэвин, — Коннор как будто выбивается из сил, — пожалуйста, послушай меня, Гэвин… Наклонившись, Гэвин погружает пальцы в черную жижу. И пишет печатными буквами прямо на плитке, криво, торопливо: «Тебя никто не заберет». Даже смерть. — Гэвин… Гэвин хлопает ладонью поверх букв, оставляя грязный отпечаток, с трудом поднимается на ноги и прижимает меч к груди. Не о чем тут спорить. Гэвин никуда не уходит — даже если такое возможно, в чем лично он сомневается, — он никуда не уходит без Коннора и без Девять, и ему похер, сколько еще мертвых андроидов тут лежит и сколько сраных роботов с жуткими голосами собирается разорвать его на куски. Похер, реально ли тут все или это порождение его мозга, сведенного с ума духами. Ему похер даже, что он не знает, где это — тут. Взглядом он находит Х вдалеке и, переступив через кривую надпись на полу, упорно шагает вперед. — Думаешь, у нас все получится? — голос Коннора не громче шепота, и Гэвин старается идти быстрее, шевелиться, страх подгоняет его изнутри. — У одного у тебя больше шансов, я могу тебя вывести. Но вместе… Это слишком сложно, слишком опасно, — даже в таком слабом голосе Гэвин слышит гнев. — Если с тобой что-то случится — хотя о чем я говорю, с тобой уже случилось!.. Да послушай меня, Гэвин!.. Буква Х не приближается, а Гэвин — кажется — заблудился в лабиринте. Какое-то время он помнит направление, но «улицы» виляют, и семь-восемь поворотов спустя Гэвин начинает путать даже право и лево. Меч больше не пульсирует и почти не светится, Гэвин не чувствует связи с ним, и только голос Коннора все еще напоминает, что это не просто железка. Очередной поворот приводит в тупик, Гэвин начинает понимать систему — он ходит по кругу! — и вместе с этим пониманием в груди зарождается ярость. Он соображает, что между желаниями Коннора, поведением меча и сложностью дороги есть связь, хотя и не понимает природы этой связи. Гэвина злит то, что он не понимает, а еще этот молчаливый саботаж, а еще то, что Коннор — очевидно — решил все без него и не собирается уступать. Каждый шаг теперь поднимает в Гэвине маленькую бурю, пока он не останавливается, потому что не может больше идти, огромный комок в груди мешает расправить плечи, фейерверки в голове не дают различать дорогу, и он весь дрожит, трясется, как камыш на ветру. Он больше не может этого выносить. Гэвин пытается кричать, но ни звука не выходит из его легких, и это — это только сильнее бесит, доводит до безумия, до невыносимого напряжения! Не выдержав, Гэвин швыряет меч на пол, и тот металлически звенит, громко, пронзительно, и Гэвин слышит голос Коннора, но не может сейчас реагировать. Не может! В бешенстве он кидается к ближайшему световому кубу и бьет его кулаками. Матовое стекло сначала не поддается, но Гэвин слишком ослеплен яростью, чтобы сдаться так легко, он продолжает бить, пока светящаяся поверхность не уступает, не расходится трещинами, сначала мелкими, а потом огромными и уродливыми, и даже тогда Гэвин не останавливается, пока куб не крошится к чертям. Звон стекла оглушает, Гэвин отчетливо слышит в нем стон боли. Обессиленный и испуганный, он сползает на пол. Его руки в крови, и Гэвин моргает — ему кажется, что она синяя, и хочется тереть глаза, пока она не покраснеет. Ему так больно, что каждый вздох — настоящая пытка. Почему ты не можешь мне помочь, — он хочет орать это, но получается только громко думать, — почему ты не хочешь мне помочь, Коннор?! Гэвин трет, трет, трет окровавленные руки о джинсы, лишь бы избавиться от этой синевы, лишь бы не видеть синей крови больше никогда. Ужас затапливает его, и гнев словно заливается ледяной водой: гаснет резко и полностью, и Гэвину остается только холод. С мучительной трезвостью он смотрит на осколки, на погасший меч, не подающий признаков жизни, слушает тишину… Коннор, думает Гэвин, Коннор, Коннор, нет, ты не можешь замолчать! Нет! На четвереньках Гэвин подползает к мечу, сжимает рукоятку, но меч не реагирует и Коннор тоже не реагирует, и несколько бесконечных секунд — минут, часов — Гэвин не соображает вообще ничего… Но затем меч оживает. — Идем, Гэвин, — произносит Коннор тихо. — Я знаю, куда нам нужно. Гэвин поднимает голову — и тут же видит просвет между зданиями и букву Х. Меч тускло светится фиолетовым, когда Гэвин заставляет себя встать и делает первый шаг.     Торг… Интересно, кто и с какой целью построил этот лабиринт? Гэвин все время возвращается к этой мысли — и столь же упорно она ускользает, будто его мозг считает эту информацию неважной и лишней. Вряд ли сооружение возникло за последние два дня исключительно для Гэвина. В этом лабиринте есть что-то мучительно знакомое, близкое, личное, но в то же время Гэвин ощущает враждебное присутствие, словно проникающую отраву, которая вот-вот может брызнуть из-под плит на полу или начать капать в фальшивых окон. Он старается не накручивать себя. Труп Питера намекает, что андроидов они все же нашли — но вот что было дальше? И главное — что и как Коннор забрал у этого бедного мертвеца, перепрограммировав свой меч? Стоит только подумать о Конноре, как шум в ушах нарастает. Мертвый не может ничего перепрограммировать, это нереально, с мертвым нельзя разговаривать, даже призраки — не души людей, а Коннор не призрак, и как тогда Гэвин может слышать его?.. Гэвин трет лоб свободной рукой, потому что шум давит на уши, а перед глазами все плывет. Сейчас не время об этом думать, не время! Главное — что Коннор здесь! — Я знаю, что редко говорю это, Гэвин, — теперь Коннор не молчит, и в его голосе Гэвин черпает мужество, энергию продолжать путь, — я люблю тебя, очень сильно. Хочу, чтобы ты знал это на случай, если мы не выберемся. — Теперь он явно не пытается смягчить свои слова. — Скорее всего, мы не выберемся, Гэвин. Он меня не отпустит. Гэвин хочет сказать — мы выберемся, а еще — я тоже люблю тебя, очень сильно, — но не может. Да и разве смогли бы эти слова выразить все, что он чувствует? Девять его сердце, а Коннор его душа, и теперь Гэвин словно без души и без сердца, пустой внутри, и только надежда на то, что путь когда-нибудь закончится, — и голос Коннора в голове — помогают ему идти вперед. — Я не знаю, что Девять рассказывал тебе, — меч покусывает пальцы Гэвина, не больно, но чувствительно, — про нас. Про то, что было до знакомства с тобой. Неважно, что рассказывал Девять — важно, что сам Коннор никогда не рассказывал эту историю. — Теперь я думаю, нам стоило поговорить, — это звучит как желание исповедаться, и Гэвин одновременно хочет слушать и хочет, чтобы он замолчал. Им пока не пора прощаться. — Даже если ты все знаешь… Гэвин знает не все, но многое: коллеги в курилках готовы перемыть кости любому, а у уж такое точно останется любимой темой обсуждений на долгие годы. Но Коннор — Коннор не из тех, кто откровенничает. Говорит о чем-то, что ранило его до самой глубины души. Даже Гэвину. Особенно, наверное, Гэвину. — Дело не в доверии, — Коннор делает паузу, словно сам пытается определить, в доверии все же дело или нет, — Девять считает, я не доверяю людям… Если кто не доверяет людям, так это Девять. И это не его сошедший с ума напарник пытался убить вместе с полусотней заложников, чтобы «вместе закончить все ярко и отомстить всем мудакам за их равнодушие». Девять каждый раз корчится от ярости и боли, вспоминая тот день, и именно поэтому Гэвин старается с ним об этом лишний раз не говорить. Его любопытство не стоит боли Девять. — Девять считал, я должен был его бросить, — голос Коннора ломается. — Но я не мог, хотя Девять был прав… Я знаю, что он был прав, но еще я знаю — что-то можно было сделать. Я должен был… Гэвин, я не могу позволить тебе рисковать, с тобой не должно произойти то же самое только потому, что я где-то ошибся… Черта с два ты ошибся, думает Гэвин, и черта с два ты можешь помешать мне рисковать.   Курить Гэвин бросает, когда женится. Нет, он особо много не курил, он шаман, а шаманам противопоказаны любые зависимости. И дело не в том, конечно, что он прогибается под абсурдные требования Девять — он не из тех, что прогибаются. Просто… Просто Девять искренне переживает. В этом все дело. Но до этого — до этого Гэвин курит (совсем немного!), а значит, собирает все слухи и сплетни даже тогда, когда легко обошелся бы без них. — …его партнер окончательно свихнулся, — вещает Элли Малина, затягиваясь, ее румяное лицо сморщено от сочувствия, но глаза блестят, когда она делится интригующей информацией с Полин Бикс, — устроил сцену при стажерах, и можешь себе представить… Гэвин успевает с досадой подумать, что не получится спокойно покурить, но Малина сама умолкает, завидев его — еще сильнее надувая щеки, словно сплетня разрывает ее изнутри, и только засранец Гэвин мешает говорить. Гэвину наплевать, он курит в благословенной тишине, специально стараясь не торопиться, уверенный, что после его ухода точно так же будут обсуждать его. «Его никто не выносит». «Напарники у Рида не задерживаются». «Наверное, это от того, что он шаман, они все больные». «Его мог бы выносить только андроид, но даже они не захотели». Гэвин слышал это все. Так что Гэвин докуривает и идет позвонить в закуток за кафетерием, в котором никто не бывает — здесь хранят лишние стулья и запыленную модель корабля, которую в древние времена оставил один из поваров. Там он впервые встречает Коннора. Хотя тогда он не знает, что его так зовут. Андроид сидит на полу в углу, настолько неподвижный — черная форма и волосы теряются в тенях, — что Гэвин замечает его только тогда, когда тот вскидывает голову. Его лицо спокойно, безмятежно, но духи кричат: «Опасность, опасность, беги!» — хотя андроид не делает ничего опасного. Гэвин не бежит. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он. Звучит на редкость глупо. Андроид задирает брови в насмешке, только глаза остаются темными и невеселыми. У него светлая кожа, покрытая родинками, острые скулы и длинные черные ресницы, и Гэвин никогда его раньше не встречал — он бы не забыл этого лица. Нижняя губа разбита. Духи кричат. — Отдыхаю, — говорит андроид, — вам нужно это место, Рид? Я могу… — Кто тебя ударил? — спрашивает Гэвин неожиданно для себя самого. Вопрос еще глупее первого: этот андроид агент, Гэвин видит ножны на полу рядом с ним и рукоятку кибермеча, да любой подвальный людоед или гоблин мог бы оставить отметину. Это не касается Гэвина, они даже не знакомы, чтобы задавать такие вопросы. Андроид хмурится и опускает взгляд — на мгновение, но Гэвин замечает. — Это была случайность… Прикосновение к плечу заставляет Гэвина резко обернуться. — Пожалуйста, уходите, — голубые глаза второго андроида сверлят его до самых костей, без угрозы, но с едва заметным предупреждением, — сейчас. Он точная копия первого, не считая глаз, и он не ждет ответа — мягко отстраняет Гэвина с дороги, проходя вперед и опускаясь на колени. И Гэвин никогда не считал себя деликатным или эмпатичным парнем, но сейчас зудящее ощущение неуместности вынуждает его отступить, отвернуться. Духи ворочаются, царапают его руки, все еще предупреждая о невидимой опасности, когда Гэвин уходит, оставляя андроидов наедине. Это первый раз, когда Гэвин видит их.   Второй раз он видит их, когда их напарник уже мертв. Официальная версия: изгнание демона и так опасное мероприятие, а в этот раз все, что могло пойти не так, пошло не так. Если бы не героическое самопожертвование нашего дорогого коллеги, почти пятьдесят заложников и его собственные партнеры были бы мертвы. Он погиб героем! Вот человек, на которого все должны равняться! «Все» знают правду — ее обсуждают в каждой чертовой курилке, смакуют интригующие подробности, безжалостно вертят версии, кто виноват и как можно было бы это предотвратить, — эта правда торчит из разговоров, как напильник из именинного тортика, такая же острая, уродливая и очевидная. Гэвин ловит взгляды на себе — настороженные, оценивающие. Будто каждый шаман псих, мечтающий убивать людей. Будто Гэвин такой псих. Так что второй раз Гэвин видит Коннора, когда его напарник мертв, а сам Коннор в спецназе — Гэвин прибывает на вызов и видит, как андроид говорит с Алленом, вместо меча в его руках винтовка. Он поворачивается к Гэвину и улыбается доброжелательно, словно старому знакомому, но темные глаза кажутся совсем пустыми, безжизненными, как у лишенной разума и магии машины, как будто его душа спряталась подальше и не хочет никого видеть. Духи паникуют, мечутся на границах сознания Гэвина, и их сдавленные крики означают предостережение — но не только. Наверное, Гэвин влюбился с первого (второго) взгляда, но тогда он этого не понимает. Тогда он чувствует тревогу и раздражение. — Добрый вечер, агент, — приветливо произносит андроид, его улыбка ранит Гэвина, — меня зовут Коннор. Нам нужна ваша помощь, сэр.   Девять он встречает, когда тот становится его напарником — временным, конечно. Напарники у Гэвина не задерживаются. — Мы поладим, Рид, — у Девять спокойный, доброжелательный голос и профессиональная улыбка, и если бы не духи, Гэвин ни за что в жизни не узнал бы, чего ему это стоит. — Это ненадолго. «Это навсегда», — твердят духи. «Навсегда — или пока мы тебя не убьем». Но Гэвин не боится шаманской болезни и не боится духов, безумие ему не грозит. Он уверен. Он уверен.   — С тобой такого не случится, — голос Коннора звучит уверенно, но Гэвин давно знает его. Он слышит ноты страха на самом дне, за слоями, и слоями, и слоями притворной решительности. — Я не мог пропустить все второй раз. Я не мог. Ты не можешь все контролировать, Коннор — вот что Гэвин хочет сказать. — Ты не можешь починить кого-то, кто сам отламывает от себя куски. Я в порядке. Так он хочет сказать — хотя он, очевидно, не в порядке. Все эти древние проблемы, почему они догнали их именно сейчас? Почему Коннор, даже мертвый (Гэвину приходится остановиться, приходится закрыть глаза, он не может говорить такого даже про себя, он не может), винит себя в чем-то, что ускользает от самого Гэвина? Гэвин не болен — это усталость, просто усталость за несколько месяцев догнала его, сделала вспыльчивым, никакой шаманской болезни ему не грозит. Он не собирается никого убивать, и меньше всех себя. Меньше всех Коннора. Меч жжет его руку. Гэвин снова останавливается и несколько секунд дышит — воздух спертый, но Гэвин глотает его, пытаясь приглушить боль, настолько невыносимую, что она раздирает внутренности. Все можно поправить, он знает, он уверен. Если только они дойдут до цели — если он дойдет, — он сделает что угодно, чтобы вернуть голос Коннора туда, где он должен находиться. В его тело — настоящее, и теплое, и живое. Гэвин клянется себе никогда больше не повышать голос, даже не смотреть на алкоголь. Он обещает что угодно и точно знает, что сдержит обещание — если они дойдут до цели. Все можно исправить, надо только хорошо постараться. Предложить достаточную цену. В конце улицы поворот, яркий свет из-за угла падает на мостовую, заливая все эфемерным, почти волшебным светом. — Нам нельзя туда, — говорит Коннор. — Он ждет нас… меня, Гэвин. Гэвин начинает понимать, о чем речь, но сворачивает — он все равно не видит другой дороги. В нем нарастает напряжение, приближение к какой-то кульминации, словно на фоне звучит музыка — хотя никакой музыки нет. Мысли ворочаются в голове: тяжелые, веские. Ему кажется, он вот-вот вспомнит что-то ужасно важное, что прольет свет на случившееся с ними дерьмо. Поможет или погубит их окончательно. Стены вырастают перед ним — светящиеся колонны, уходящие вверх, в темноту, и между ними чернеет огромная дверь. Единственный вход, приглашающе открытый перед Гэвином, красная ковровая дорожка, и Гэвин ступает на нее без колебаний. Внутри пародия на театр или концертный зал: бесконечные ряды мягких сидений, бордовые бархатные занавесы и единственный проход, ведущий вперед, к сцене. Стиснув меч, Гэвин поднимается по ступенькам — медленно, осторожно. Золотистый свет проникает откуда-то сверху, заливая «сцену» ярко и ненатурально, пугающе празднично. Мичиганский театр, думает Гэвин, каким он был когда-то. Останки былой роскоши. Здесь красиво и холодно, как в могиле. Гэвин никогда не был в могиле, но сейчас, когда пар срывается с его губ, а духи впиваются в его плоть своими костлявыми пальцами, он чувствует себя точно как покойник перед Последним Судом. — Он близко, — бормочет Коннор, — он тут… Я не могу! Не могу с ним сражаться! Гэвин резко оборачивается: да кто этот он?! И… И это не он — это она. — Сибил, — выдыхает Коннор. Она… Гэвин раньше не видел ничего подобного. Андроиды внешне похожи на людей — и хотя ходят слухи и статейки желтой прессы про старые недобрые времена и всякие жуткие эксперименты, но сам Гэвин за всю свою жизнь и годы службы в ФБР, полные самого разнообразного дерьма, — что ж, Гэвин такого не встречал. Она не похожа на человека. Она не похожа на андроида. Она похожа на жуткие эксперименты и разнообразное дерьмо — вместо головы у нее торчащие во все стороны багровые глаза и уродливые металлические выросты: пародия на Медузу Горгону выглядит скорее гадко, чем пугающе, и тошнота поднимается к горлу Гэвина, когда он думает о тех, кто мог такое с ней сотворить. — Мы опоздали, — скрежещет «она» низким, прерывающимся голосом, — тут ничем не поможешь, Кон… нам нельзя… вам нельзя… Гэвин начинает дрожать — невольно. На этот раз голос ему знаком — это его собственный голос: искаженный машинной модуляцией, искореженный болезнью. Кто-то или что-то вложило в уста этого чудовища его украденные слова — слова, которые он не помнит, что произносил. — Сибил… — голос Коннора затухает под куполом пузыря. — Вам нельзя! — кричит Сибил. Меч взрывается в руках Гэвина невыносимым, ослепляющим свечением, и крик Сибил переходит в бессвязный вой. Гэвин отшатывается, врезаясь в скопление кубиков. Ему кажется, Сибил двоится или даже троится, ее призрачные силуэты надвигаются на него со всех сторон, и он поднимает меч, готовясь к сражению. Его обжигает — она наносит удар, Гэвин не может разглядеть даже, какая из копий, но боль обжигающая, выворачивающая наизнанку. Стоны застревают в горле, из последних сил он уклоняется, прячется за хлипкой преградой, пережидая, пока волны дурноты схлынут… Но она перед ним, не давая передышки. Меч снова вспыхивает, исторгая из Сибил ужасающие звуки, ее копии растворяются в этом свечении, и Гэвин заставляет себя встать. Он не может проиграть. Он не может проиграть! В пузыре в этот раз не тихо — вакуум заполнен голосами, искаженными, спорящими, перебивающими друг друга. Отражая удары (меч отражает, не он) Гэвин слышит собственный голос, голос Коннора, даже Девять, все в обрывках и лоскутках, лишь отдельные, полные эмоций слова. «Отстань… просто отстань от меня!.. Отвали!..» «Все в порядке…» «Мне страшно…» Эта какофония сжимает Гэвину голову, мешает сосредоточиться и реагировать быстро, и некоторые удары Сибил попадают в цель, — но боль только делает его злее, отрезвляет. Он благодарен этой боли. «Ты причиняешь мне боль…» Иди сюда, сука, — думает он и почти слышит, как Коннор повторяет эти слова, и с последним ослепляющим ударом Сибил с диким криком съеживается, скукоживается в одну маленькую тень — андроида с сожженной головой. Пузырь исчезает, голоса растворяются в пустоте, и Гэвин падает на колени. Немота впервые приносит ему облегчение. — И снова здравствуй, Сибил, — шепчет Коннор. Впервые в жизни Гэвину становится страшно от его голоса. Это голос кого-то, кто умеет и хочет причинить боль. Гэвин не властен над своими руками, когда они поднимают меч — он пытается сопротивляться, пытается, но тщетно, и меч входит в тело Сибил как в мягкую податливую массу… И все меркнет.   Фантастическая теория с вирусом на глазах обрастает плотью. Сначала, конечно, они обыскивают квартиру Сибил и не находят там ничего интересного. Аскетичная обстановка подавляет: здесь даже мебели нет. Гэвин уныло осматривает пустые стены — его андроиды любят уют, комфорт, окружать себя приятными вещами. Неужели в представлении сектантов отказ от всего человеческого означает эту серость? — Возможно, полиция хоть что-то пропустила, — говорит Девять без особой надежды. Гэвин несколько раз буквально прикусывает себе язык, пока Девять и Коннор обыскивают небольшую комнату — настроение меркнет с каждой секундой, их неторопливые тщательные движения раздражают, кажется, они специально затягивают обыск — будто им совершенно некуда торопиться. Местные полицейские, конечно, познакомили их с найденными уликами, вот только света на происходящее это не проливает. Улики — одно название. Ничего, за что можно было бы зацепиться. — Куда бы ты пошел, если бы сошел с ума? — спрашивает Гэвин у Коннора. — Если бы пытался убедить своего партнера, что все люди — зло? Он знает, что в его словах скрытый подтекст, и Коннор слышит его, но в глазах Коннора ни на мгновение не отражается ничего лишнего. — Куда-нибудь, где нас не будут искать? — предполагает он. Ха, да они везде будут искать! — А более конкретные идеи? — У меня слишком много вариантов, — настороженно отвечает Коннор, — давай начнем с безлюдных окраин? Гэвин ненавидит начинать с безлюдных окраин — обычно это означает часы, и часы, и часы бессмысленных поисков, — но у него, в свою очередь, вариантов слишком мало, так что он неохотно кивает. — Ладно. И, естественно, это выливается в часы (и часы, и часы) бессмысленных поисков. — Местным удалось найти больше свидетельств о жертвах нападения, — объясняет Девять, пока они осматривают очередной заброшенный коттедж. Где-то же эти андроиды прятались? Должно же Гэвину повезти? Он искренне надеется, что счастливое событие произойдет до темноты. Духи сводят его с ума — их шум нарастает, и время от времени Гэвин слышит в нем отдельные слова: «специально», «издевается», «зло, зло, зло»… — В десяти милях отсюда другой город, — Девять указывает на восток, и Гэвин приходит в себя, — двое обращались в больницу там с ушибами и порезами. Один из врачей все же решил позвонить в полицию, и пострадавшие тут же сбежали, но есть фото с камер в приемной. Я передал досье на твой терминал, — ручной терминал вибрирует во внутреннем кармане, и Гэвин вздрагивает от неожиданности. Он почему-то на взводе. — А покороче? — спрашивает он. Девять ни на мгновение не отрывается от обыска, только бросает на Гэвина быстрый взгляд — наверняка думает, что раз тот просто стоит и ничего не делает, то мог бы и почитать. Гэвин стискивает зубы, но Девять, к счастью, не упрекает его вслух. Вместо этого он говорит спокойно и ровно: — Оба были под разбирательством, причем за довольно специфические преступления — они разрабатывали вирусы. Их не удалось привлечь, потому что ни одну из своих разработок они не успели продать, получилось «теоретическое хобби». Это был провал для ведущих их агентов, ведь амбиций — как утверждают свидетели — там было на целый криминальный синдикат. Правда, реализация в любом случае была так себе, в отчетах нет ничего по-настоящему опасного, но кто знает, возможно, с тех пор они прокачались? Похоже, все очень серьезно, — лицо у Девять и правда серьезное, — и мы имеем дело с хакерством андроидов. Хакерство андроидов? Что за хрень? Гэвину вообще не нравится, как это звучит. — Но какая связь может быть между бандитами, которые писали вирусы для андроидов — и не очень-то успешными бандитами, как я понял, — он качает головой, — и андроидами, которые ненавидели людей и уж точно еще меньше симпатий испытывали к хакерам? — Питер не ненавидел людей, — уточняет Коннор, который в этот момент изучает подоконник, — по крайней мере, ничего не говорит… — Да какая разница, — отмахивается Гэвин. Коннор затыкается и возвращается к подоконнику. Духи ликуют. — Этой Сибил не нужен был вирус, чтобы напасть на людей, — говорит Гэвин, — скорее всего, она и не знала о прошлых делишках этих своих приятелей. А напала на них потому… потому… — он теряется, так как версий и предположений у него нет, — выясним, почему она на них напала. Может, она просто психопатка. Версия не хуже других. — Нужно объявить этих парней в розыск, — решает он, — допросить как следует. А пока надо найти Сибил. Разговор никто не поддерживает, так что они заканчивают с домом и осматривают следующую точку, нанесенную Девять на карту, чтобы и там ничего не найти — потому что сегодня не их счастливый день, очевидно, — и только в третьем заброшенном доме Коннор наконец нарушает молчание. — Я тоже кое-что узнал, — говорит он. Голос у него безрадостный. Как будто эта информация огорчает его лично. Хотя, может, Гэвину только кажется — он сегодня во всем видит негатив. — Ну? — торопит он. — Не томи уже, что там такое? Звучит не слишком-то приветливо, но он устал, тратить время на эти загадки и тонкие переживания Коннора не хочется. — Это про отношения с бывшим напарником, — говорит Коннор и тут же уточняет: — С человеком. Просто рассказы очевидцев, прошло несколько лет… — Коннор, — начинает злиться Гэвин. Он и правда устал. — Похоже, их партнер был груб с ней, — говорит Коннор тихо. Гэвин видит, как темнеет лицо Девять. У него самого натурально все внутри холодеет. — Похоже, именно поэтому они расстались. Это все сплетни, не достоверные свидетельства, — торопится добавить Коннор, — просто… — Просто у нее крыша поехала, и она подалась в секту, чтобы избавиться от мудака, так? — заканчивает за него Гэвин. У него такое уродливое чувство. Ужасно уродливое. Прямо в груди. — А этот Питер? — Похоже, — говорит вместо Коннора Девять, — этот Питер не смог ее защитить, верно, Коннор? Это тоже намек, но Гэвин его не понимает — старательно, — так что выкидывает из головы. — Все еще считаешь его смерть не подозрительной? — спрашивает он. И Коннор не отвечает.     Депрессия… — Я должен остаться, — произносит Коннор, его слова выводят Гэвина из ступора. Они идут примерно несколько лет. Коннор все больше молчит, и иногда Гэвин совсем теряется в звуке своих шагов — ему кажется, он тут один. В испуге он прижимает меч к себе, но тот продолжает светиться, а значит, где-то в глубине все еще теплится жизнь. О том, что меч постоянно теперь светится фиолетовым, Гэвин старается не думать. Он и так все время на грани безумия. — Я должен остаться, — повторяет Коннор. Гэвин сжимает зубы и обнимает меч сильнее. Нет, не должен. Нет! Не должен! Воспоминания возвращаются урывками — мешаются друг с другом в калейдоскопе событий, мыслей и слов, и некоторые выглядят слишком красочными, а некоторые, наоборот, эфемерными. Гэвин не может воспроизвести последовательность событий, не может отличить даже, что из этого произошло на самом деле, а что — плод его пораженного болезнью сознания. Он помнит, как они обыскивали квартиру Сибил, как его настроение становилось все хуже, а духи вели себя все беспокойней: постоянный зуд выводил из себя, от яркого солнца болели глаза, резкие звуки заставляли вздрагивать. Помнит, как шарились по окраинам, солнце катилось за горизонт, ни намека на пропавших андроидов, только все громче и громче галдящие духи. Но он держался — держался, когда они вышли на след, держался, когда Девять прижимал палец к губам, открывая для Гэвина запасную дверь на задворках заброшенного торгового центра, и его меч светился спокойным красным светом… Дальше все начинает мельтешить в голове. Гэвину кажется, ему не нужны эти воспоминания. — Смотри, Гэвин, — голос Коннора снова рассекает его мысли, и Гэвин моргает, пытаясь сосредоточиться, — это… терминал? Он звучит до странного слабо, но внимание Гэвина привлекает то, о чем он говорит — блестящая тумба с экраном наверху, похожая на смесь банкомата и туристической таблички, удивительно подходящая и в то же время неуместная в этом лабиринте. Экран светится, готовый к работе. У Гэвина подрагивают руки: несколько секунд он просто стоит рядом, не решаясь поднять руку. Слова Сибил (его собственные слова, слова Коннора, Девять) до сих звенят в ушах. Если эта штука появилась, значит, кто-то хочет с ним поговорить, верно? Верно?.. Задержав дыхание, Гэвин трогает экран. Раздается щелчок, и от следующих за ним звуков голоса у Гэвин заходится сердце, пульс начинает грохотать в ушах, а колени моментально слабеют — реакция настолько острая, что он только сейчас понимает, как был напряжен. — Я жду тебя, — Девять звучит монотонно, но его голос нельзя не узнать — главное, самое главное, остальное не задерживается у Гэвина в голове. Он жив и где-то рядом! — Жду тебя, Гэвин, нам пора поговорить, обсудить все, что случилось. Да, да, им пора поговорить — как выбираться отсюда, как помочь Коннору. Что, ради всего святого, случилось с Коннором — это тоже надо обсудить. Как вышло, что они разделены? — Двигайся к центру, — инструктирует Девять, — тебе нужен второй поворот налево, а потом четвертый поворот направо, поторопись… Гэвин, — его голос внезапно теряет свою машинную гладкость, — Гэвин… поторопись. Аудио выключается, и Гэвин остается в тишине — только духи продолжают кричать где-то вдалеке, там, где он не может до них дотянуться. Сейчас Гэвина это почти не пугает. Это может быть старая запись, но он отгоняет мысль быстрее, чем она успевает возникнуть в голове — нет, этого не может быть, ни за что. Девять ждет его, вместе они справятся. Только тут он замечает, что Коннор так ничего и не сказал.   Следующий терминал ждет их на соседней улице — знак Х все ярче, и Гэвин чувствует, что приближается к цели, что он еще не рядом, но уже гораздо ближе. На этот раз он так торопится нажать на «Проигрывать», что приходится вдохнуть и выдохнуть, чтобы немного успокоить себя. — Я не смог бы причинить кому-нибудь из вас вред, — Девять умолкает, и на одну бесконечно долгую минуту Гэвин в ужасе думает, что запись на этом заканчивается. Но Девять снова начинает говорить, его голос одновременно смертельно усталый и безразличный. — Я всегда думал только о вашем счастье. Коннор… иногда его непросто защитить — иногда невозможно, Гэвин. Это приводит меня в отчаяние. Коннор молчит. Гэвин тоже — естественно — молчит, хотя слова обжигают горло. Девять как будто пытается что-то объяснить, нечто непостижимое, что Гэвин не хочет и не может понять. — Раз за разом он поступает так, как хочет, и ранится, и иногда я просто не могу это переносить. Я… однажды я пытался уберечь его даже от тебя. И где мы теперь? С щелчком голос Девять умирает, но продолжает звенеть в ушах Гэвина, пока тот не способен сдвинуться с места. «…от тебя…» Разве от него когда-нибудь нужно было защищать? Сама только мысль вызывает гнев и жгучую обиду: он ни за что не обидел бы ни одного из них! Он всегда заботился об их отношениях, даже если иногда не знал, как это показать! Даже если он срывался, то это из-за тяжелой работы и духов, а не потому, что он хотел задеть. Просто последние несколько месяцев были сложными. Просто… «Скажи что-нибудь, Кон, — молит Гэвин про себя. — Я больше не могу выносить эту тишину». — Я прошу тебя, остановись, — словно в ответ на его мольбу произносит Коннор. У него такой больной голос, что до Гэвина даже не сразу доходит смысл слов. — Я редко о чем-то прошу, но сейчас… пожалуйста! Но нет, Гэвин не остановится. Нет.   Знак Х совсем близко, терминал светится рядом с четвертым поворотом направо. Девять начинает говорить не сразу — Гэвин слышит шорох и щелчки и успевает испугаться. — Я это сделал, — бормочет Девять — он звучит совсем потерянным, дезориентированным, не понимающим, на каком он свете, — я сделал это, понимаешь, Гэвин? Нет… нет, ты не понимаешь, и я не понимаю, я бы никогда не причинил ему боль, Коннор — это все… ты понимаешь? Да, Гэвин понимает — и в то же время не понимает, точно как Девять и сказал, но все более и более жуткие мысли охватывают его, поглощают с головой. — Девять, — шепчет Коннор, голос полон страдания — словно он, в отличие от Гэвина, отлично улавливает суть, — Девять… Им надо поспешить! Гэвин сжимает меч и почти делает шаг назад, но замечает мигающий курсор в окне ответа. Он что, может что-то написать? Идея шокирующая, и пальцы Гэвина слегка подрагивают, когда он касается экрана — клавиатура послушно выпрыгивает в ответ. «Мы идем к тебе, — набирает он, буквы нанизываются одна за другой, как маленькие угловатые солдатики, и Гэвину самому трудно понимать смысл написанного. То, что он не может сказать вслух, кажется несуществующим. — Мы с Коннором найдем тебя и все исправим, скоро мы будем вместе. Держись». — Гэвин, ты не хочешь этого видеть, — голос Коннора ломается. «Я хочу увидеть все, что видишь ты, — набирает Гэвин. — Мы будем вместе. Мы втроем будем вместе». В этих словах куда больше смысла, и Гэвин ждет пару секунд, прежде чем стереть их и нажать кнопку «Отправить», посылая письмо Девять куда-то в неизвестность. — Нет! — настаивает Коннор, и меч болезненно пульсирует в руке у Гэвина — будто он зол. Будто выходит из-под контроля. — Послушай меня, послушай! Буква Х совсем близко. — Гэвин! Он отворачивается от терминала. — Гэвин! Гэвин делает несколько шагов, пытаясь не слушать. Он совсем рядом с целью, он не может отступить… — Гэвин!!! Гэвина сотрясает электрическим ударом, и он на мгновение глохнет и слепнет…   * — Мы опоздали, — выдыхает Гэвин, наклоняясь к телу. Это Питер, Гэвин узнает его по фото — или по тому, как громко кричат духи, заставляя голову раскалываться, заглушая все происходящее вокруг. Им не стоило идти в этот дом одним, они в опасности, теперь Гэвин отчетливо понимает это. Последние сутки измотали его, и шутки про вирус и заговор больше не кажутся смешными. Он чувствует, что вокруг как будто радиация. Невидимая смерть. Девять отстраняет его и наклоняется, но Гэвин успевает схватить его за руку, не давая прикоснуться к трупу. — Он мертв, — Гэвин невольно понижает голос. Тело Питера все еще цепляется за остатки магии, но его не спасти. Нужно вызывать 911 и дожидаться бригады, но Гэвин не хочет оставаться тут ни единой лишней секунды. Он дурак, он такой дурак! — Нам нельзя здесь находиться. Вам нельзя! — Гэвин, мы должны… — вид у Коннора встревоженный, но Гэвин не дает ему закончить. Рывком он дергает Девять за плечо и толкает Коннора, направляя его к двери. — Ты не слышишь? Нам надо валить!.. Они не успевают. Девять замирает, выворачиваясь из хватки, вскидывает меч, и все вокруг расцвечивается красными бликами, и Гэвин видит ее — Сибил (духи кричат ее имя в его уши, кричат, кричат), и бежать поздно, сражаться, поздно, но Гэвин все равно вскидывает руки, но…   * — Гэв, у тебя все хорошо? — Девять улыбается, вопрос кажется небрежным, почти случайным, и кофе, который он ставит перед Гэвином, вполне обычный. Просто утренняя болтовня, необременительный вопрос, не требующий серьезного ответа. И все же Гэвин чувствует то, что прячется за словами. — Все в порядке, — отвечает он. — Правда? Улыбка Девять ничуть не меркнет, взгляд искренний. Он дивно хорош в растянутой футболке Гэвина, едва прикрывающей задницу, — и больше ни в чем… нет, на самом деле он всегда дивно хорош, в любой одежде или без, но сейчас как-то особенно. Гэвин цепляется за соблазнительные мысли, чтобы не слышать подтекста в его вопросе. — Ой, да отвали, — грубит в шутку Гэвин, но это не совсем шутка. Он начинает раздражаться. Меньше всего ему хочется говорить Девять о своих проблемах: о том, что он устал, что его все бесит. Что духи грызут его пальцы во сне, и утром пальцы зудят так невыносимо, что хочется держать их под холодной водой. Сейчас духи молчат. Затаились. Девять кивает — так явно не хочет доводить до конфликта, что это злит еще сильнее, и Гэвину приходится кусать губы, сглатывая эту внезапную злость. У него все в порядке. В порядке! В порядке.   * Все происходит слишком быстро. Сибил прекрасна, и уродлива, и смертоносна, и ее чума поражает Девять, она поражает Девять — и, прямо через Девять, она поражает Гэвина. В самое сердце. Он чувствует, как яд растекается в нем: проникает в скрытые уголки разума, затуманивает сознание. Не успел испугаться, говорят обычно, но он успевает, еще как успевает, и этот животный ужас парализует его на мгновение — достаточное, чтобы проиграть. — В5*м3ыбм5ааш444444! — требует Сибил, но Гэвин не понимает — не понимает ни единого слова. Он вскрикивает от боли — связь между ним и Девять мучительно натягивается, вибрирует, то, что заразило Девять, просачивается и в Гэвина. Духи бросаются к нему — как обычно они помогают, отзываются, готовы его защитить, и сейчас их острые когти, зубы, рога впиваются в то, что ранит Гэвина. В Девять. — 66*133/*/623! — хрипит Сибил. Что у нее с головой, думает Гэвин, что у нее с лицом, что у нее с голосом, что, что, что? Нет, думает Гэвин, нет, нет, нет-нет… Нет! Девять кричит, Гэвин видит кровь на его лице. Где Коннор? Где Коннор? Слова начинают терять значение, куски памяти меркнут, но Гэвину все равно — на его глазах духи пытаются разорвать Девять, всегда послушные, они выходят из-под контроля, окончательно съезжают с катушек, они убьют его, убьют, убьют… Царапая татуировки на руках, раздирая в кровь, Гэвин делает то, что никогда прежде не делал, о чем не мог даже помыслить: он отталкивает их. Он успевает ощутить что-то — что-то жгучее, и острое, и удушающе больное, — за одно мгновение до того, как все окончательно катится в ад…   * Ссора вспыхивает — как большинство таких ссор — на пустом месте. Ну, Гэвин так думает — на пустом месте, Коннор просто вынести не может, когда что-то не по его раскладу. — Отстань! — орет Гэвин. — Просто отстань! Отвали от меня! Коннор отшатывается, и Гэвин чувствует прилив удовлетворения — не так-то просто выбить Коннора из колеи. Смутная мысль, что гордиться тут особо нечем, растворяется в алкогольных парах. Гэвин пьян — нет, не то чтобы сильно, они с Крисом немного посидели в баре и опрокинули по паре шотов, но с непривычки у Гэвина кружится голова. Духи притихли, и это тоже приятно. — Я просто беспокоюсь, — тон у Коннора спокойный, умиротворяющий. Нет, Гэвин не умиротворяется — ничуть. — Ты мне не мамка, чтобы беспокоиться, — огрызается он, — что-то твоему бывшему это беспокойство не помогло! Коннор стекленеет, ужасная мысль неправильности происходящего колется на самых границах разума, но Гэвин слишком раздражен, чтобы ей поддаться. Девять вклинивается между ними, вид у него встревоженный. — Думаю, тут нам всем стоит остановиться и остыть. Чертов миротворец! Гэвину и ему хочется сказать что-нибудь едкое, но Девять продолжения не ждет: обхватив Коннора за плечи, он тянет его в спальню, напоследок бросив на Гэвина предостерегающий взгляд. Коннор не сопротивляется. Гэвин остается один, тишина звенит в ушах, собственные мысли жалят. Запоздало на него накатывают раскаяние и страх: ему и правда стоило позвонить заранее или хотя бы брать трубку, не стоило пить, когда он и так на взводе (в последнее время он все время на взводе), стоило извиниться… Уж точно не стоило говорить то, что он сказал. Ни за что. Когда Гэвин заходит в спальню, чтобы попросить прощения, Коннор сидит на полу, а Девять рядом на коленях, и жуткое, пугающее дежавю скручивает Гэвина, поднимает волну тошноты с самого глубокого, темного дна души. Он не такой человек. Он не такой! Он выскакивает за дверь, так и не извинившись. Утром Коннор снова улыбается ему, словно ничего не было, и Гэвину так сильно не хочется это обсуждать, что он… …не обсуждает.   * Когда Девять поворачивается и вскидывает меч, все замедляется — как в кино. Гэвин словно муха в янтаре. Он полностью в сознании, он понимает, что сейчас произойдет, но не успевает даже вскрикнуть. Даже шевельнуться. Он мертв. Коннор отталкивает его — впечатывает в стену одним резким движением, от которого хрустят кости, а хаос в голове взрывается ядерным фейерверком, а потом Девять… Девять… Гэвин видит, как Коннор закрывает глаза за мгновение до удара.   Гэвин открывает глаза, глядя в темноту. Дела идут неважно, думает он. Дела идут из рук вон плохо — и пора что-нибудь с этим делать. Как только они выберутся. Как только… Только…   Гэвин снова открывает глаза. — Гэвин, — твердит Коннор, — Гэвин, Гэвин, Гэвин… Он как будто испуган до смерти. До смерти. Гэвин встает на колени, чувствуя текущие по лицу слезы. Они в ловушке, и он больше не верит, что сможет вытащить их обоих — нет, их троих, потому что где-то там, под буквой Х, ждет Девять, и то, что он убил Коннора, до сих пор не укладывается в голове. Если это правда, то Гэвин не хочет с такой правдой жить. Не может жить с этим. Хотя кто сказал, что ему вообще придется с чем-то жить — все происходящее слишком похоже на кошмарную предсмертную фантазию. Воспоминания о пропавших двух днях возвращаются, но никак не желают складываться в стройную картину. Словно кто-то взял все произошедшее, порезал ножницами на мелкие клочки и заново сложил во вроде бы складном, а на деле совершенно безумном порядке. Таким Гэвин себя чувствует. Безумным. — Я не хотел делать тебе больно, — шепчет Коннор. Гэвин чувствует неприятный холод от рукоятки меча. Словно сила, оживляющая его, иссякает, и это вселяет не просто холод — ледяной ужас в его душу. — Прости меня. Раскаяние мешает Гэвину дышать. Может, он всего лишь умер и попал в ад? Вполне может быть. — Я не помню, любил ли я его, — продолжает Коннор, и это не похоже на продолжение начатого разговора. Это больше похоже на то, что Коннор говорит сам с собой. — Это из-за меня он погиб, из-за меня, я плохо приглядывал за ним. Я виноват. Как же я мог допустить, чтобы с тобой произошло то же самое?.. Я хочу, чтобы ты знал… тебя я люблю. Тебя я люблю, Гэвин. С Гэвином не произошло то же самое. Но он не может ничего сказать, а воспоминания не на его стороне. Последние месяцы были тяжелыми. Он не понимает, о чем Коннор твердит своим прерывающимся голосом, о какой вине, но предположения одно хуже другого придавливают его к земле. — Я должен был помочь тебе с самого начала, — Коннор делает паузу, но упорно продолжает, — не притворяться, что все в порядке. Гэвин старается не слушать слова, слушать только его голос — этот голос помогает ему двигаться, — но их невозможно не слушать, они втыкаются прямо в мозг, потому что собственные спутанные мысли Гэвина не в состоянии их заглушить. Вскинув меч, он наотмашь бьет блестящий кубик, и тот разлетается стеклянными брюзгами в искрах и треске электричества. Прекрати, пытается сказать Гэвин, прекрати, прекрати! Коннор, словно прочитав его мысли, прекращает. Но лучше не становится. Гигантская буква Х теперь нависает, занимает полнеба — если клубящаяся наверху тьма действительно небо, а не тьма помутившегося сознания Гэвина, пытающаяся его сожрать. В начале пути свет этого косого креста казался теплым, многообещающим, но теперь он заливает все вокруг мертвенной белизной. Терминал блестит у самого подножья буквы. Гэвин хочет пройти мимо. Очень. Но не проходит. — Я убил его, Гэвин, — от голоса Девять у Гэвина выворачивает внутренности, — я мог этому сопротивляться, мог, я знаю. Но я убил его — я даже не верю, что произношу это вслух, — его голос прерывается щелчками, шипением, — я чувствовал, как меч входит в него, я до сих пор это чувствую, эту боль невозможно описать… — Девять! — оживает Коннор, остывший было меч на мгновение вновь нагревается и покалывает Гэвину пальцы. — Все не так. Не так? Гэвин в кошмарном сне, вот что не так, — и оторваться от терминала, начать двигаться все труднее и труднее, к ногам словно бы привязаны тяжеленные камни, в голове все путается. Девять не мог убить Коннора, никогда добровольно он не поднял бы руку на Коннора — Гэвин знает это так же хорошо, как татуировки на собственных предплечьях, как родинки у Девять на лице, как свое имя. Не мог. Не мог! Это сон. Но способен ли Гэвин проснуться? — Я хотел прийти за ним, когда ты будешь в безопасности, — говорит Коннор — его голос как битое стекло. — Но я не успею… Найди его, Гэвин. Пожалуйста, найди его, даже когда я… когда меня… Он не заканчивает. Гэвин крепче сжимает меч, ныряя в двери прямо под буквой. Внутри светло, ступеньки уходят наверх и направо, и Гэвин взбегает по ним — у него внезапно словно открывается второе дыхание, хотя в голове стучит — последний рывок, потом ты ляжешь, ляжешь, — но Гэвин использует этот случайный подарок, чтобы продвинуться дальше, чтобы двигаться быстрее. Он чувствует свое тело тяжелым и неподвижным, он как будто анимированный труп, марионетка, но это даже хорошо. Это позволяет ни о чем не думать, только о движении вперед. Он пересекает несколько террас — по-своему красивых, но пугающе одинаковых, будто кто-то штампом налепил их на лист бумаги, а сверху быстро ручкой накарябал фигурку Гэвина: тело-огуречик и конечности-палочки. Лестница бесконечно изгибается, пока последняя из террас не приводит его к… лифту — наверное, это лифт, судя по решетчатым дверям словно бы из старых нуарных фильмов. Правда, вокруг не хватает теней, а Гэвин не в вечернем платье и — увы — не с револьвером, но ощущение нереальности снова накатывает, вынуждая его остановиться и потрясти головой. Он и так знает, что это все нереально. Что толку? Как выбраться — вот, чего он не знает. Очередной терминал он почти пропускает — двери лифта манят, как райские врата, а невыносимое чувство опоздания вынуждает руки зудеть, — но меч слабо кусает его за пальцы, привлекая внимание. Гэвин тяжело опирается на серебристую тумбу. — Это было ошибкой, — теперь Девять шепчет, — тебе не стоит сюда приходить. Я… я на самом деле не хочу тебя видеть, Гэвин, я… не могу… не могу сейчас на тебя смотреть, — его речь прерывается, это пугающие паузы. Он кажется совсем разбитым, теперь едва ли живее Коннора. «Дождись нас, — набирает Гэвин в окошке. Буквы путаются, всего пара слов — задача невероятной сложности. — Девять, дождись нас, мы уже идем». Он отправляет сообщение, потом пишет снова — тыкает в экран онемевшими пальцами: «Коннор? Кон, не молчи… пожалуйста, не молчи…» Ему кажется, что ответа не будет, и — наверное — он готов стоять здесь вечно, снова и снова набивая имя на экране, но Коннор все же нарушает тишину. Его голос не громче шелеста. — Я очень устал, Гэв… — говорит он. Решетка хлопает за спиной Гэвина, лифт начинает подниматься — плавно, без рывков. — Мне нужно немного отдохнуть… надо беречь силы… перед концом. Перед концом? Лифт останавливается, пока Гэвин сжимает кулаки, пытаясь дотянуться до духов, пытаясь взять свою панику под контроль, пытаясь… Он уже не знает, чего пытается. В словах Коннора ему слышится зловещее предзнаменование — «конец» не звучит как «конец приключения» или «конец всего этого дерьма». Скорее просто «конец всего». Лифт останавливается, решетка отъезжает в сторону. Гэвин видит заветные двери. — О нет, — выдавливает Коннор, — я не смогу… Перед дверями их ждет настоящая армия: Гэвин медленно выдыхает, стараясь успокоить сердце в груди перед лицом этого чудовищного воинства. Он видит трехножек с глазами, тварей, похожих на металлических собак, и даже нечто в виде человека, но с огромным темным пучком «водорослей» вместо головы. Или это пародия на Медузу Горгону? Гэвину не то чтобы интересно… Они беззвучно ждут его приближения, и впервые Гэвин думает: нам не выжить. Но у него нет выхода — им и так не выжить. Там, за этими дверями, Девять, только он может помочь Коннору — и ему самому нужна помощь, и Гэвин просто не может сломаться перед последним препятствием. — Отдай меня им, — говорит Коннор. Что? Что он несет? — Отдай меня, я все равно должен остаться… тогда ты сможешь уйти. Я не должен был оставлять его, это моя вина, моя ошибка, Гэвин, пожалуйста… Ты сможешь спастись и забрать Девять, я не могу позволить… Гэвин мотает головой, прерывая этот бессвязный поток слов. Ни за что он не отдаст Коннора — ни этим монстрам, ни непонятному ему, ни за что. Задержав дыхание, он поднимает меч и делает шаг вперед. Он напрягается, ожидая, что Коннор скажет еще что-то, — ожидая появления пузыря пустоты и той неведомой силы, которая до этого направляла его руку. Но ничего не происходит. Ничего! Гэвин чудом успевает увернуться от выпущенного трехножкой луча и броситься за кубик, избегая нападения «собаки», — у него нет плана, меч в руках не полезнее железной палки, и Гэвин вгоняет эту палку прямо в глаз выпрыгнувшего из ниоткуда трехногого робота. Тот трещит, оседая, но их много, слишком много, а фехтовать Гэвин по-прежнему не умеет. Он уворачивается и наносит удары, но он проигрывает, и у него даже нет времени подумать, что случилось с Коннором, почему в этот раз он не хочет — или он больше не может? — помочь… — Берегись, — выдыхает Коннор ему в ухо, голос сдавленный, но отчетливый, — берегись!.. Меч разогревается в руках — за доли секунды от ледяного до температуры солнца, а потом Коннор кричит что-то прямо в голове Гэвина, тот зажмуривается… И все взрывается вокруг. Жар опаляет Гэвина, он пылает целую вечность, он будто в центре вулкана, но боли нет, и это длится, длится, длится… Пока вдруг не кончается. Гэвин открывает глаза, моргает, пытаясь понять, почему он до сих пор жив — почему не сгорел в этом огне, когда все остальное вокруг, живое и неживое, превратилось в прах. Гэвин тяжело дышит, из легких вырываются хрипы и свист, все тело болит: по нему попали достаточно раз, чтобы теперь едва стоять на ногах. Чертовы светящиеся кубы расплываются в огромные световые пятна, а меч в руках все такой же холодный и молчаливый, будто взрыв высосал из него всю оставшуюся энергию. Гэвин боится даже думать, что случилось с Коннором. Но и не думать не может. Баюкая меч на груди, как младенца, прижимая бережно — он ранен, думает Гэвин, он ранен, он истекает кровью, но он не мертв, — Гэвин бредет к дверям и толкает их плечом. За ними небольшой круглый зал, совершенно пустой — кроме еще одних дверей в противоположном конце и терминала в центре. Гэвин трогает экран. Беззвучно умирает десять раз, пока Девять не начинает говорить — и тут же жалеет, что не умер в одиннадцатый, на этот раз окончательно. — Я не могу без него жить, — это как будто автоответчик. Слова странно по-машинному модулируют, пока по позвоночнику Гэвина ползет ледяная волна мурашек. — Не сердись, но я больше не могу без него. Мы обещали друг другу, что будем вместе до конца. Я и тебе обещал, но ты справишься — Гэвин, ты справишься, ты должен, потому что я не справляюсь. Я хотел бы сказать это тебе лично — я люблю тебя, клянусь. Прости. Эта предсмертная запись больше похожа на посмертную — будто Девять уже мертв, только его голос остался в устройстве, чтобы объяснить Гэвину, что в какой-то момент его боль стала невыносимой и убила его. Чтобы… извиниться — возможно, так Девять себе это представлял? Гэвин — кажется — теряет сознание на какое-то неисчислимое количество секунд. Когда он приходит в себя, терминал молчит. Коннор тоже молчит. Гэвин один. Он огибает терминал, касается дверей — и напирает на створки всем весом, распахивая их. Он видит свет изнутри, тот слепит глаза, и на мгновение Гэвину кажется, что рукоятка меча покалывает ладонь. Но только на мгновение. Комната выглядит неожиданно живой на фоне всего этого похожего на декорацию искусственного города — стены покрыты чертежами и микросхемами. Такие Гэвин однажды видел… при обстоятельствах, которые он предпочитает забыть навсегда. Комната пуста. Девять здесь нет. Его здесь нет! Адреналин сходит, ноги Гэвина становятся ватными, и он без сил опускается на пол. Девять здесь нет. Коннор молчит. Меч полностью мертв в руках Гэвина.     Принятие… Гэвин сидит минут десять — или больше, — бездумно глядя в пространство. В голове пустота, нарисованные на стенах линии микросхем плывут перед глазами, сливаясь в причудливые лабиринты. Хочется лечь и остаться тут навсегда. Но постепенно зуд в руках и ощущение холодного металла под пальцами пробиваются через апатию, да и сидеть на полу чертовски жестко. Гэвин немного приходит в себя — достаточно, чтобы начать думать. Он не в реальном мире — это очевидно. Но где? Вариантов одновременно много, бесконечно много, и мало — исчезающе мало. Магия? Гэвин не знает магии, способной перенести кого-то в странный лабиринт из светящихся кубиков. Он точно не во сне; количество пальцев на руках все время пять, да и буквы, которые Гэвин вводил в терминале, не плыли, не менялись местами и не пробовали убежать. Он пытается вспомнить все, с чем когда-либо сталкивался, дергает память — не может быть, чтобы никто и никогда не попадал в такое дерьмо. Но он ведь наверняка запомнил бы такую специфическую штуку, как светящиеся кубы, трехногие роботы и андроиды без головы, если бы о них писали в учебниках или рассказывал какой-то из охотников в сети? Спокойно, говорит он себе и повторяет: спокойно, Гэвин, спокойно. Ты полицейский, ты видел в этой жизни достаточно дерьма, ты столько раз был на волосок от смерти, что потерять самообладание сейчас, когда оно больше всего нужно, будет просто-напросто стыдно. Увы, пока объяснение «это сумасшествие, шаманская болезнь нанесла свой удар, и этот удар поразил тебя прямо в голову» самое логичное и подходящее. Но оно означает, что лечь на пол и закрыть глаза — ждать, когда подействует галоперидол, — самое правильное решение, а Гэвин пока еще не готов вот так просто сдаться. Факты, повторяет он, факты, Гэвин. Только факты, которые так любит Коннор, спасут вас всех и помогут выбраться отсюда… Ему так не хватает Коннора, что даже дышать больно. Гэвин обнимает меч, не боясь, что порежется, да ему даже хочется этого, физическая боль может хоть немного заглушить душевную, — трет лицо свободной рукой. Не время раскисать, не время! Итак, факты… Где-то между третьей и четвертой развалюхой приходит подтверждение: Сибил была связана с хакерами. Среди их старых разработок находят несколько довольно стремных — влияющих на киберсвязь, использующих ее для передачи вредоносных данных, разрывающих ее. Гэвин по-прежнему не понимает, зачем такое андроиду, но машинально царапает небольшие голубые треугольники, вытатуированные на запястье. Киберсвязь ведь бывает не только между андроидами… Все на глазах становится слишком опасно — хотя пока это не более чем предположения и версии. Гэвин думает: не стоит ли вызвать подкрепление, но что он скажет? «Я что-то нервничаю?» Отличная формулировка для группы спецназа. Гэвин с трудом берет себя в руки, потому что факты — приходится напоминать себе — факты, сейчас не время истерить. Короче, подкрепление они не вызывают. Вместо этого они продолжают поиски, а когда они что-то ищут, то рано или поздно находят. Его андроиды как доберманы, думает Гэвин, или как адские гончие, ничто не может свернуть их с пути. Так они находят дом. Гэвин чувствует перемену настроения сразу же, мгновением позже свечение мечей ослепляет его — на улице уже ночь, — когда они проникают внутрь. Один из беглецов вооружен, а может быть, и оба, и Гэвин достает пистолет, снимает с предохранителя… Следующий факт: Питер мертв. Питер внутри, и его меч вместе с ним, оба мертвы без шанса на восстановление, но осмыслить происходящее Гэвин не успевает. То, что происходит потом, в голове Гэвина путается с воображаемыми картинками, но сейчас он пытается очистить воспоминания от ощущений ужаса, беспомощности и боли. У них есть антивирусы — естественно, — постоянная вакцинация, они защищены от взлома, они не должны заражаться от простого прикосновения. Гэвин не хочет думать, что, возможно, проблема в нем: в духах, в отсутствии контроля над этими духами или даже в самом его существовании. Не хочет и не думает. Он знает одно, и это тоже факт — Коннор что-то сделал… Но вот что? И теперь они в этом лабиринте — лабиринте, который Коннор хотя бы частично может контролировать, который он знает. В котором его преследует нечто неизвестное Гэвину, но пугающее. Во всем этом есть связь, и Гэвин чувствует, что если успокоит пульс еще хоть немного, если подумает как следует, то поймет. Перед глазами стоит узор на плитках, черный пластик перил, обвинения монстров — с голосом, который не знаком Гэвину, но, очевидно, хорошо знаком Коннору. Синяя кровь на руках. Это вирус, и это связано с Коннором, и это нереально. Вот в чем Гэвин уверен. Осталось понять, как выбраться.   «Город» снаружи выглядит как после Апокалипсиса. Больше нет никаких «зданий» и «улиц», все пространство покрыто выцветшими белыми кубами. Это шокирующе страшное зрелище — Гэвину кажется, само его зрение выцветает, его разум и сознание теряют краски и формы. Он боится даже думать, что это означает. Его мозг гибнет? Мозг Коннора гибнет? Второе звучит очень похоже на правду, и Гэвин просто застывает на месте, зажмуриваясь и кусая губы, ожидая, пока паника схлынет. Он никогда не был настолько нервным, всегда гордился умением выходить сухим из самой глубокой и мутной воды, своим боевым характером и стальными яйцами. Это место делает с ним что-то хреновое. Когда он открывает глаза, теряются даже очертания кубов. Но дорога все еще у него под ногами. И теперь ему не надо выбирать куда идти, верно? Собственные попытки найти в происходящем хоть что-то положительное ощущаются смешными и жалкими, но сейчас не до капризов. Сейчас, черт побери, подойдет что угодно, чтобы остаться в форме. — Ты бы говорил со мной, если бы мог? — оживает Коннор. Это не тот вопрос, которого Гэвин ждет, но суть теряется за головокружительным пониманием: он еще жив. Он не замолчал окончательно. Я бы не затыкался, хочет сказать Гэвин, детка, я бы только и делал, что говорил с тобой в этом ужасном месте, сейчас, когда тебе так плохо. Может, мне и самому тогда не было бы настолько страшно. Но вместо слов он может только дышать, и Коннор совершенно точно слышит в этом дыхании что-то свое, потому что долго молчит — и его голос после этой мучительной паузы еще более потерянный: — У меня было так мало времени, — он будто оправдывается, — когда вы заразились… Когда Девять заразил тебя, я просто хотел все прекратить. И мне пришла в голову эта идея — отфильтровать вирус через меч. Я не успел предупредить… Но Девять должен был попытаться заразить и меня, а он сопротивлялся. И мне пришлось его… заставить. Звучит как что-то чудовищно циничное и чудовищно рискованное. Очень похоже на Коннора. — Но ты, — Коннор явственно колеблется, — Гэвин, ты не справился со своим даром. И поэтому… Поэтому Девять так сильно промахнулся. Промахнулся. Гэвин чувствует, что за этим словом стоит нечто гораздо более жуткое. Неотвратимое. Безнадежное. — И потом… когда случилось то, что случилось, моя травма все дестабилизировала, — Коннор явно торопится рассказать, если считать этот отчет рассказом, — разрушила план. Из-за меня вы оказались тут. Когда Девять меня, — он умолкает, словно выбирая слова, — поранил, вас затянуло. Через нашу связь. Я пытался разорвать ее, но не успел. Гэвин содрогается — Коннор пытался разорвать их связь? Даже звучит мерзко, предательски, словно им можно пожертвовать, чтобы Гэвин с Девять уцелели, хотя облажались они все вместе. Гэвин вспоминает о его бывшем — бывшем напарнике Коннора и Девять, бывшем партнере Коннора, — и хочет выцарапать себе глаза. Или сердце. — Я построил это — лабиринт для вируса. Прости меня… Гэвин даже не может злиться — не после того, как видел тело Питера с расплавленной головой. Его голова сейчас была бы расплавлена или голова Девять, или их обоих, или их разорвали бы голодные духи… Коннор все сделал правильно, но от этого Гэвину только гаже. Предположения Гэвина оправдываются, ему не легче… — И здесь меня ждет он, — неслышно произносит Коннор. Впервые с начала их путешествия Гэвин понимает, о ком он говорит. Это оживший кошмар. — В этот раз я не ушел, — голос такой слабый и такой твердый при этом, и то, что Гэвин слышит в нем — счастье, облегчение, — дико звучит в этих белых декорациях. В их положении. — Теперь Девять не смог меня вынудить. Я не ушел, я не оставил тебя… Я могу искупить… Придурок, — скрипит зубами Гэвин. — Но сначала мы найдем Девять, я обещаю. Дорога петляет, изгибается перед Гэвином — у нее больше нет ответвлений и притоков, и иногда Гэвину кажется, он идет по ней боком или вниз головой, но это не вызывает дискомфорта. Он словно в картинке с оптической иллюзией. Кубы и арки окончательно теряют сходство со зданиями и осыпаются пикселями, частицами кода: Гэвин никогда не был в цифровом пространстве, но все равно представлял его совсем иначе. Он понятия не имеет, сколько времени прошло — и есть ли здесь время, — но они приближаются к центру. Гэвин чувствует.   И в белом пространстве совсем без границ и очертаний они встречаются.   Это место… тот самый заброшенный дом, в котором все произошло. Оно не похоже на реальное: тут яркий свет, пестрые краски режут глаз после блеклости лабиринта, пронзительно-синее пятно — тириум — разлито в центре, прямо между Гэвином и… Девять. Девять похож на статую. Прямой и неподвижный, он застыл прямо напротив, черная форма кажется кусочком темноты посреди буйства цветов. Глаза светятся, но выглядят при этом совершенно стеклянными. Гэвин ни разу не был там, где андроидов создают, обычных людей редко допускают в святая святых, однако кто не слышал жутковатые байки: что некоторых бракуют и убивают сразу после создания, что иногда удается вдохнуть жизнь, но не душу… Гэвин никогда не спрашивал Коннора или Девять о подобном, он любопытен, но такие вещи кажутся слишком чувствительными, чтобы просто так о них разузнавать. Типа как религиозные взгляды. Теперь Гэвин верит в это — безоговорочно. В Девять безусловно есть жизнь, но вот насчет души Гэвин сомневается. — Он уверен, что убил меня, — произносит Коннор, — ты его не убедишь. Он знает, что это правда. Чувствует все, что чувствую я… Это неправда, твердит себе Гэвин. Он хочет закричать, как-то вывести Девять из ступора — они сейчас вместе должны думать, как выбраться, а не стоять тут друг напротив друга. Они должны действовать сообща, они семья, черт побери! Даже если сам Гэвин иногда на это забивал. Девять касается своих губ и качает головой. Так, словно он онемел. Как Гэвин. — Это вирус, — шепчет Коннор, — я не хотел, чтобы ваша речь… сломалась навсегда. И я выключил ее… когда вы выберитесь, все будет в порядке… Выключил? Что это… Нет, сейчас Гэвин и думать не хочет, что это может означать — выключил. У него есть более насущные проблемы: Девять поднимает меч, и тот вспыхивает багровым светом, таким ярким в этом цифровом кошмаре. — Он считает, что должен выкинуть тебя отсюда, — выдыхает Коннор, — и остаться. Гэвин… ты не можешь этого допустить. Не можешь… У меня ни единого шанса, понимает Гэвин. Девять фехтует годами, Девять единое целое со свои мечом — созданным специально для него, запрограммированным под его систему, множество раз синхронизированным, развившим собственное, хоть и урезанное, но настоящее, живое сознание, настроенное на сознание Девять. У Гэвина только полуживая (полумертвая) железка с угасшим голосом Коннора, которой он не может управлять. Он обречен. Они обречены. — Вот и все, — голос Коннора едва слышен, но каждое слово как огненное клеймо в сердце Гэвина. — Гэвин, что бы ни произошло, я хочу, чтобы ты помнил… Нет. — Я люблю тебя, Гэвин. Нет. — Прощай. Нет! Нет! — Гэвина накрывает волной: гнев, страх, отрицание, все это смешивается в нем в одну огнеопасную, взрывоопасную кашу эмоций, и он пропускает движение Девять. Их мечи встречаются, свет сливается в яркое фиолетовое пятно — тот самый пугающий свет, который обычно означает, что с мечом что-то не так… Девять отскакивает, его взгляд скользит с меча в руках Гэвина на его лицо. Брови сходятся на переносице — Девять наверняка считал, что это будет быстро. У Гэвина гудят руки, рукоятка в пальцах холодная и скользкая, и больше всего на свете ему хочется прижать Девять к груди и помочь выбраться из того ада, в котором сейчас находится его разум. Но именно ради него Гэвин должен попробовать… нет, не попробовать — он должен победить. Гэвин вдыхает, крепче сжимает меч — это тоже объятие, — и вокруг растягивается белый пузырь. Контраст с кислотной яркостью «снаружи» так силен, что приходится моргать, стряхивая белесую пелену. Девять набрасывается на него, и Гэвин отшатывается быстрее, чем успевает подумать слово «отшатывается», быстрее, чем это возможно для человека, — и ужас происходящего только теперь полностью настигает его. Он никогда не задумывался, кто одержит верх, если Коннор и Девять сразятся насмерть: в безобидных тренировочных схватках Девять сильнее, но Коннор хитрее, подлее, и это всегда лотерея, увлекательная игра, в которой все участники и зрители получают удовольствие. Они так сильно любят друг друга, что даже не оставляют синяков. Сейчас все по-другому. Сейчас мечи взвизгивают, сталкиваясь. Ничего не взрывается, не стреляет электричеством и не испускает парализующие лучи. Это просто лезвия, старающиеся достать плоть: органическую и искусственную. Гэвин чувствует себя марионеткой. Его тело как будто не его, мозг затуманен, схватка происходит в гробовой тишине — только рваное дыхание Гэвина служит безумным саундтреком. Когда кто-то из них задевает стены или мебель, та разлетается мутными стеклянными осколками, частями все тех же опостылевших кубов… Гэвин спотыкается. Он теряет равновесие и видит этот миг: когда бросок Девять должен достичь цели, он почти чувствует боль, мышцы заранее напрягаются в ожидании удара, сердце сжимается… Но в последний момент меч замирает, застывает — на долю секунды. И этого достаточно. Лезвие в руках Гэвина входит в тело Девять легко, почти ласково, и — пока синяя кровь течет на его руки, — он думает в панике: я бы не смог, нет, нет, я бы колебался, и Девять колебался… Но Коннор никогда не колеблется. Девять не издает ни звука: его меч звенит, падая на плитки, а сам он оседает следом — так быстро, что Гэвин едва успевает его поймать, и целую секунду Гэвину кажется, что это какой-то трюк, уловка, против которой у него нет шанса устоять… Но это не уловка. Девять сжимает его пальцы — прямо поверх рукоятки меча (меча Коннора), — и смотрит ему в глаза, и улыбается синими от тириума губами, и это совершенно точно не уловка. Гэвин устраивает его голову у себя на коленях, гладит по щеке — он не знает, кого он успокаивает, себя или Девять, он даже не может сказать «все будет в порядке, любимый», и «мы будем вместе очень скоро», и «не бойся, не бойся, не бойся», пока Девять истекает кровью и медленно (две минуты ощущаются как двести лет) умирает у него на руках. «Я должен остаться», — это не голос, а воспоминание о голосе, Гэвин слышит его и твердит про себя — нет, нет, никто не остается, нет… Пожалуйста, нет. Гэвин надеется только на одно: он забудет эту бесконечную ночь. Господи, пожалуйста, пусть он забудет эту ночь. Пожалуйста.   А потом Девять закрывает глаза, и целую вечность Гэвин абсолютно один. Пока он не проводит пальцами по скользкому от тириума лезвию, не целует Девять в губы — стремительно остывающие — и не сжимает рукоять меча в последний раз.