Когда погаснут все другие огни

Гэвин с криком открывает глаза. Его голос — он такой громкий, гремит в ушах и еще где-то внутри, и все тело болит, горит, руки зудят невыносимо, пока Гэвин рывком садится. Он не может понять, на каком он свете, даже встать на четвереньки — сложнейшая задача, и Гэвин дышит, моргает, мотает головой, пытаясь как можно скорее прийти в себя. Сибил — первое, что он видит; она мертва, ее голова расплавлена, но Гэвин скользит по ней взглядом без тени эмоций. Наверное, он просто потерялся в кошмаре, все окружающее нереально, расплывчато, и перед его взглядом до сих пор белые кубики… Он видит руку. Пальцы сжаты вокруг рукоятки погасшего меча, синие брызги тириума пятнают тыльную сторону ладони и костяшки, словно нелепая пародия на веснушки, пока Гэвин внутри умирает, умирает, умирает. — Помоги мне, Гэвин!.. Господи, это Девять! Он только что был телом на руках у Гэвина, а теперь он на ногах, и от его быстрых движений у Гэвина рябит в глазах — и рябит в голове, и он жив. А Коннор… Коннор лежит на полу, под ним столько крови, что Гэвин такого количества в жизни не видел — как будто тут убили трех андроидов, как будто из него вообще вся кровь вытекла… Как будто его нельзя спасти. У Гэвина в голове до сих пор его последние слова, они повторяются, повторяются, но Гэвин еще не готов попрощаться — нет! — и как у Коннора, порывистого, энергичного, живого Коннора может быть настолько мертвое лицо? — Я вызвал скорую, — у Девять холодный машинный голос — он такой всегда, когда Девять слишком потрясен или испуган, чтобы следить за речью, — когда мы спустились сюда, шесть минут назад. Шесть? Шесть минут? Девять рвет комбинезон на груди у Коннора, треск ткани — как будто треск лопающихся нервов Гэвина, крошечные пряжки от ремней звенят, рассыпаясь по полу. Пахнет жженым пластиком, но Гэвин никак не поймет — это Сибил или Коннор. Сибил или Коннор? Или это просто у Гэвина в голове. Обычно светящееся кольцо на груди сейчас тусклое, безжизненное, и Гэвин резко вдыхает воздух, моргает часто-часто: это у него со зрением проблема, все дело в глазах, — пока его пальцы касаются скина, нажимают, пытаясь прощупать глубоко под каркасом Коннора жизнь. Сердце не бьется. Гэвину требуется время, чтобы осознать этот факт — нет, только не снова, кричит внутренний голос, только не опять, — но у него нет времени, ни одной лишней секунды. — Сколько, — частит он, слова перемешиваются с рваными вдохами — ему не хватает воздуха, он задыхается, — сколько, сколько времени прошло, Девять?.. Сколько?! Если прошло больше двух минут, то все кончено — а в его голове прошли часы! Но… они говорили только что, только что… — Сорок две секунды. Девять разрывает рукав, откидывает панели и вытягивает из предплечья штекеры на тонких кабелях, вставляет их в разъемы на шее Коннора — пока ровный голос в голове Гэвина отсчитывает секунды, — но Коннор по-прежнему кажется мертвым. Нет, твердит Гэвин про себя, он не мертв. Он не умрет. Они выбрались из этого кошмара, и впереди их ждет только хэппиэнд! — Детка, — уговаривает он, голос кажется чужим, таким же механическим, как у Девять — но он надеется, что Коннор все равно слышит его. Как он слышал Коннора. — Детка, помощь близко. Нужно просто немножко подождать. — Минута, Гэвин, — у Девять взгляд, будто Гэвин может сотворить чудо здесь и сейчас, но почему-то не творит, отказывается спасти Коннора, и у Девять разбито сердце. Отвернувшись, он хватает тело Сибил и подтягивает ближе. — Сделай что-нибудь… Сделай, или мне придется подключить его к трупу! Это его изувечит!.. Сделать? Что Гэвин может сделать? Да, из них троих он владеет магией, он полагается на духов — но могут ли духи помочь, когда кто-то погибает? Раньше Гэвин сказал бы «да», но раньше духи не подводили его, и погибал не Коннор, и… — Минута двадцать семь, — в голос Девять пробивается дребезжание, тонкий такой цифровой звон, от которого кровь Гэвина превращается в лед прямо в жилах. У него нет выхода. У него нет выхода! Он закрывает глаза и зовет духов — пытается звать, но в голове нет ничего, кроме уходящих секунд, они бьются, бьются, бьются прямо в мозг, и Гэвин никак не может сосредоточиться. Духи клубятся на границах реальности, так близко — но он не может их достать, и они не слышат его призывов, как будто Гэвин опять лишился голоса и перестал говорить на понятном им языке. Они всю жизнь были рядом, они по-прежнему рядом, но не хотят помочь. Пальцы Гэвина цепляют их скользкие, прозрачные «тела», царапают призрачными когтями, и ему кажется, что-то получается, целое мгновение он чувствует эту связь снова, пуповину, которая всю жизнь немного мешала дышать, а теперь без нее он ничто… Она просачивается между пальцев и исчезает. — Гэвин! — это отчаяние в голосе Девять, Гэвин узнает его. Он вдыхает и выдыхает. Вдыхает и выдыхает. — Пожалуйста, детка, — вдыхает. И выдыхает. — Пожалуйста, мы не можем тебя потерять. Мы не расстаемся, Кон. Ты слышишь меня? Мы не расстаемся. — Коннор… — лицо у Девять искажается ужасом и решимостью одновременно, он наклоняется, отрывая панели на груди Коннора, будто риск таких травм уже не важен — и, наверное, он действительно не важен уже, но Гэвин знает, сердцем чувствует, что ничего не поможет, Девять ничего не сможет сделать, чтобы спасти Коннора, Коннор мертв, мертв… Гэвин хватает Девять за плечи и отталкивает. Его руки вспыхивают — татуировки загораются пламенем, и первые несколько мгновений боль настолько ужасная, что Гэвин вскрикивает, или стонет, или матерится — он сам не разберет, но не может быть, чтобы он способен был стерпеть это молча… Но он чувствует их: настороженные, как дикие животные, отвыкшие от ласки, духи снова прикасаются к его пальцам, трогают, дразнят робким контактом. Боль прожигает до костей, но он терпит, пока его когти впиваются в их мех, волосы, плоть, — и тогда он тянет изо всех сил. Он готов лично каждого духа схватить за шкирку и держать, пока Коннору не станет лучше, пока он не будет жить! Духи — чистая, голая энергия, Гэвин использует ее как батарею, чтобы придать мощи своей магии, и он никогда не разбирался в технике, или медицине, или даже устройстве андроидов, но где-то в глубине души он знает, что нужно делать, и даже если он ошибается, сейчас колебания уже бессмысленны. Он кладет руки на грудь Коннору и давит — нежно, почти невесомо, и его руки так горят, что сердце Коннора кажется прохладным. Гэвин не касается его и все равно чувствует, как держит его в своих ладонях. Больше всего на свете он хочет, чтобы оно светилось, билось, жило. Он сжимает пальцы… И насос сокращается. А потом сокращается еще раз. И еще. И еще. Гэвин не решается даже дышать. Он чувствует руки Девять на своих плечах, они теплые и помогают Гэвину держаться за реальность — и все же она неумолимо утекает, ускользает, и он проваливается в транс. Где-то там, в этом пустом пространстве, он слышит стоны духов и ровный, спокойный голос Девять — он не может разобрать, что Девять говорит, но это и неважно, — прикосновения его рук и размеренное биение сердца Коннора. И этого достаточно.   Вечность спустя его слепят огни, и оглушает шум, и кто-то кричит ему в ухо: — Сэр, отойдите! Оставьте его! — и Гэвин готов разорвать этого кого-то на части, заставить духов обглодать до костей, но Девять вовремя появляется в поле зрения и хватает Гэвина за руки, и только тогда до Гэвина доходит, что медики здесь. — Сэр? Это медик-техник в голубой робе, диод крутится быстро-быстро, будто он сканирует и Гэвина заодно. Видно, убедившись, что Гэвин не умирает на месте, он исчезает из поля зрения, и только тогда Гэвин видит, как медики суетятся вокруг, устанавливают оборудование, тянут к Коннору провода. Свечение магических контуров жжет ему глаза, синие следы подошв на полу поднимают по горлу тошноту. Но Коннор до сих пор жив, и только поэтому Гэвин приходит в себя — немного. — Сколько, — сипит он, — времени прошло? — Десять минут, — Девять сам выглядит как умирающий. Или умерший и воскресший. — Десять минут двенадцать секунд. Гэвин кивает. Надо, думает он, написать жалобу, что скорая ехала так долго. — Тебе нужна помощь, — говорит он, голос как будто чужой, — немедленно. Девять заразился вирусом — а может, до сих пор заражен, — и у него лицо кого-то, кому очень нужна помощь: диагностика, или антивирус, или хотя бы теплое одеяло. Гэвин запоздало пугается и начинает озираться в поисках сбежавшего техника, но именно в этот момент Девять обхватывает его за плечи, и прижимает к себе, и сам утыкается лицом Гэвину в шею — он вздрагивает, и если бы Гэвин не знал точно, что андроиды не могут рыдать, то именно это он бы и подумал. Гэвин тоже заразился. Ему тоже очень нужна помощь. Но он не двигается с места.   После приезда скорой — и Гэвин не забудет оставить жалобу, ну уж нет, — все происходит довольно быстро. Коннора забирают в одной машине, их с Девять сажают во вторую и отвозят в больницу, где уже поджидает обеспокоенный местный шериф. Гэвину не слишком хочется с ним разговаривать, но Девять откровенно не в форме, и Гэвин не собирается подвергать его такому испытанию. Рассказ короткий: они выследили подозреваемых, но времени ждать подмогу не оставалось, так как оказавшийся у этих подозреваемых вирус чрезвычайно опасен. Один из андроидов был мертв, вторая напала на них, и вот они все в больнице, а она в морге, и на этой части повествования вид у шерифа становится донельзя нервным — он явно не в восторге от «чрезвычайно опасных» тел в местном морге. Гэвин ничем не может ему помочь. Все его тело болит, татуировки воспалились и слегка кровоточат, Девять с того момента, как залез в скорую, не произнес ни слова, а судьба Коннора до сих пор под вопросом, и больше всего Гэвину хочется забиться в угол и побыть одному, или что-нибудь сломать, или просто и безыскусно уволиться из ФБР, раз их так дико подставили… Вместо этого он звонит Фаулеру и повторяет весь рассказ с начала и до конца. — Какого хрена, Рид? — встревает тот, когда доходит до трупа Питера, — как вы умудряетесь все время встревать в такое дерьмо? И Гэвин уже открывает рот, чтобы сказать ему все, что он думает, — но усилием воли заставляет себя промолчать. Фаулер не такой уж говнюк, каким хочет казаться, и никто не мог знать заранее, чем обернется простая на первый взгляд поездка. К счастью, сектанты и безумные ученые — не по их части, они простые агенты и занимаются всякими старыми добрыми призраками, зомби и гоблинами, и теперь со всей этой долбаной полутеррористической ячейкой психов и разработкой антивируса будут трахаться другие инстанции. Гэвину стоит заняться своей изрядно пошатнувшейся жизнью. — Нам нужен отпуск, — говорит он. Фаулер громко хмыкает. — Это с чего вдруг, Рид? Насколько я знаю, только Восьмисотый серьезно пострадал, и, естественно, ему нужно поправиться, прежде чем приступить к работе, но ты и Девятисотый в полном порядке… — Да нихрена не в порядке! — не выдерживает Гэвин. — Кон едва не умер, у меня руки отваливаются, и я за последние пять лет ни разу не был в этом сраном отпуске! А мои андроиды, я уверен, вообще в нем не были никогда, и если вы думаете… — Угомонись, Рид, — говорит Фаулер, — нечего орать. Присылай заявление и получай свой отпуск, и чтобы прошел психолога перед возвращением. Нам тут психов и так хватает. Гэвин выпускает медленный дрожащий вдох. Все дело, он знает, в специфике их работы. В полиции запрещены личные отношения между напарниками, да и в ФБР такое совсем не поощряется, но охотники — совсем другое дело. Андроиды — другое дело. Он помнит, как Аллен орал, что «засранец Рид» сманивает андроида только потому, что хочет его трахнуть, — этот сукин сын явно надеялся, что Коннор влюбится в кого-то из его бойцов, с кем крутил шашни после эпичного выпила бывшего. Влюбится и останется насовсем. Как будто секс все решает. Личные отношения дают слишком много бонусов, вот только никогда раньше Гэвин не задумывался о минусах такого расклада: о том, что могут сделать с напарниками духи, о созависимости Девять и разрушительных идеях Коннора и о том, что границы — это совсем не «молчать до последнего». — Спасибо, шеф, — говорит он, — мы ждем экспертов и вирусологов… И кладет трубку. Девять уже увели куда-то, где о нем позаботятся, и Гэвин устало бредет к пластиковым стульям в углу приемного покоя, садится в ожидании, когда на него обратят внимание — и в то же время надеется, что этого не произойдет как можно дольше. Люди и андроиды суетятся, шериф в противоположном конце что-то пылко объясняет паре задолбанных жизнью копов, а Гэвин просто сидит и ни о чем не думает. У него шаманская болезнь, несомненно, но сейчас даже это не способно вывести его из апатии. Духи кричат, и стонут, и царапают его руки, а перед глазами то белая пелена, то безумно яркие картинки — такие, которые Гэвин предпочел бы никогда не видеть. — Пойдемте со мной, сэр? — голос прорывается сквозь этот туман и шум, и Гэвин удивленно моргает, сообразив, что медсестра зовет его уже не первый раз. — Иду, — бормочет он, поднимаясь на ноги.   — Ну как, у тебя не расплавится голова? — спрашивает Гэвин. Шутка так себе, не смешная и глупая, и Гэвин сразу о ней жалеет — да и голос у него до сих пор дрожит… Зато он пытается улыбнуться Девять. Потому что вид у Девять — краше в гроб кладут. В госпитале ему все же выдали плед, и милую пижаму, и термокружку с тириумом, и теперь он похож на андроида, пережившего стихийное бедствие, хотя и с трудом. Едва-едва. Они бы не оставили его одного, если бы ему грозила опасность, верно? Гэвин хочет в это верить. Девять сидит на стенде, поджав ноги, накрывшись пледом с головой, из-под пледа к стойке стенда уходит несколько тонких кабелей, и Гэвин никогда не видел Девять таким потерянным, разбитым — даже в плохие времена. Гэвин начинает сомневаться, были ли у них хорошие времена. Ему всегда казалось, что он старается, но некрасивая правда, один раз показавшись, уже не спешит спрятаться обратно. Улыбочка на ее лице похабная, а духи поклевывают Гэвина в затылок, напоминая все, что он так старался забыть. — Нет, — говорит Девять. — Не расплавится. Похоже, тоже не находит в шутках Гэвина никакого юмора. Вздохнув, Гэвин забирается на стенд и садится напротив, хватаясь за края одеяла и заглядывая Девять в лицо. — Как ты? — спрашивает он. Девять медленно моргает. — Плохо. Иногда его прямолинейность застает врасплох. Гэвину как-то не доводилось раньше попробовать себя в роли главы семьи, но сейчас особо вариантов нет. Придвинувшись ближе, большим пальцем он накрывает кроваво-красный диод Девять. — Он поправится, — говорит он самым мягким тоном, на который только способен. Этот затравленный взгляд и неподвижное лицо ранят его до глубины души. — Ты же знаешь, Коннор крепкий парень, покрепче нас с тобой. Они его моментально поставят на ноги, всего-то пара дней — и поедем домой. — Я знаю, — выдавливает Девять, — дело не в этом. — А в чем? — Ты… — Девять колеблется, — ты не поймешь. И первый порыв Гэвина — сказать «ой, пошел ты!», потому что после всего происшедшего это их обычное «тебе не понять, Гэвин» бесит особенно сильно… Но… Он припоминает все разы, когда именно так и реагировал. И — если так подумать, — может, именно поэтому никто не пытался ему объяснить? — Я попробую понять, Девять, — говорит он твердо. Девять молчит довольно долго, то ли не решаясь сказать, то ли думая над словами, и Гэвин терпеливо ждет, хотя это терпение дается ему нелегко. — Я до сих пор это чувствую, — говорит Девять наконец. Это звучит как огромный секрет, и глаза у Девять такие — остановившиеся, испуганные, и Гэвин едва не спрашивает, что это такое — то, что Девять чувствует, что вызывает у него такую дрожь, — но тут Девять сжимает край одеяла, и его пальцы начинают светиться. И Гэвин знает. — Это не твоя вина, — говорит он. Накрывает руку Девять своей, поглаживая сведенные судорогой шарниры. — Я больше не возьму в руки оружие, — продолжает Девять, словно теперь не может остановиться, — я не смогу к нему прикоснуться… к мечу. Я не знаю, как смотреть на него, как… Как дальше быть. И, наверное, это влияние момента — Гэвину с трудом верится, что Девять завяжет с этим всем, уйдет со службы, особенно если Коннор с Гэвином останутся, но сейчас Девять так сильно ранен, что обсуждать это глупо и жестоко. — Сделаешь как захочешь, — обещает Гэвин и тянет одеяло на себя. Накрывает их обоих с головой. — Нахрен, ты не обязан делать что-то, от чего тебя воротит. Кон поймет, — он прижимается щекой к щеке Девять и закрывает глаза. — Мы просто поедем домой и там все решим. Девять отшатывается. — Да как можно это решить? — вспыхивает он. — Я пытался убить его… я… я нанес ему смертельные раны! Звучит чудовищно. — Но это не твоя вина, — возражает Гэвин. Он абсолютно уверен в том, что говорит, и надеется, что Девять видит это. — Девять, это несчастный случай! Мы все заразились, и если уж кто и виноват, так это я — я перестал контролировать духов, и они напали на тебя! Мысль до сих пор приводит Гэвина в ступор, ледяной ужас, но сейчас он не может промолчать и позволить Девять винить себя в чем-то подобном. — Ты знаешь Коннора, — продолжает он, — ты знаешь его. Его нельзя остановить, если он что-то хочет, он все равно сделает то, что решил. Девять поднимает голову. Его взгляд разбивает Гэвину сердце. — Однажды мне удалось, — говорит он. — Однажды я смог его остановить, но он до сих пор меня не простил. У Гэвина внутри все замерзает — кажется, он знает, о чем речь. Этот удар слишком близко к цели, слишком напоминает о том, как сам он «справлялся» с проблемами и вел себя последние несколько месяцев, и Гэвин едва успевает остановить себя, чтобы не закрыть глаза. Не отвернуться. Им придется об этом поговорить. Но не сейчас — это разговор на троих. — Ты не можешь сделать ничего, за что Коннор не простит тебя, — произносит он. На свой счет Гэвин не так уж и уверен. — Он знает, что ты был прав тогда, он сам мне сказал. И как бы ты мог остановить его сейчас? Сейчас прав был он, и мы все выжили, разве не это главное? Это абсолютно точно главное, даже Девять не станет отрицать. — Я должен был раньше понять… — Может, и должен, — соглашается Гэвин. Что толку спорить с тем, кто способен математически рассчитать все вероятности? Особенно если этот кто-то сейчас сидит тут в одной пижаме и готов винить себя во всем, что с ними произошло. — Девять, это наша долбаная работа, и в ней бывают всякие долбаные сюрпризы. И раз голова у тебя не расплавилась, Коннор поправится, а через два дня мы поедем домой, то это значит: мы нагнули чертов сюрприз, а не он нас. Как по мне, это круто! Девять сидит и смотрит на него своими растерянными глазами, и Гэвину кажется, что он сейчас разрыдается. Гэвин не готов, потому что как можно быть готовым к чему-то подобному? — Я собирался умереть, — признается Девять, — хотел этого. Гэвин, мне было так невыносимо… что я готов был бросить тебя там, бросить одного, лишь бы не терпеть ни единой лишней секунды. Я никогда не думал, что способен на такую слабость и трусость. Я считал, что не сломаюсь, что бы ни произошло. Я… — он начинает дрожать, и Гэвин машинально обнимает его крепче, — я не знаю, что с этим делать. Все как будто развалилось — все, во что я верил. Я сам. Гэвин смотрит на него и не знает, что сказать, чтобы хоть немного уменьшить эту боль. Ему самому трудно дышать. Ночные события уже немного приглушились, как страшный сон, который долго отдается в теле дрожью, но с каждой минутой все сильнее стирается из памяти. Сейчас ему странно думать, как он мог воспринимать происходящее настолько реальным, как мог на полном серьезе считать, что все это — стеклянные кубики, трехногие одноглазые твари и бессмысленный лабиринт — настоящее, что какой-то магии под силу перенести его в такое безумное место. Сейчас это кажется странной и страшной сказкой, небылицей. Ускользающей галлюцинацией. Но у андроидов, он знает, память работает совсем не так. — На тебя повлиял вирус, — говорит он. — Ты что, забыл, что стало с Сибил и Питером? Да эта дрянь пиздец заразная и пиздец сильная, тебе повезло, что ты мог связно разговаривать… — Но я не мог связно разговаривать… — перебивает Девять. Гэвин кивает: — Вот именно! Девять словно бы обдумывает его слова — хотя что тут обдумывать? Гэвин знает, что чертов вирус подействовал. Он, может, и начал уже все забывать, но лицо Девять он помнит. Такое не забывается. — Я не думаю, что дело только в вирусе, — качает головой Девять. — Гэвин… Я был в себе уверен, а теперь я не знаю, что будет, если что-то такое… что-то такое случится, — он заикается, но с Девять такое бывает: когда он слишком волнуется, его речевой аппарат начинает сбоить, — я не знаю, что буду делать. Я больше не уверен, что буду на твоей стороне… Что не сделаю что-нибудь глупое или бессмысленное. Если Коннор действительно умрет, чудом будет, если Девять протянет хотя бы пять минут — в этом Гэвин уверен в глубине души, и мысль — словно комок из гвоздей и стекла, ворочается, режа все на своем пути. Но говорить такого вслух Гэвин не собирается. — Добро пожаловать в мир людей, жестянка, — шепчет он, — где все дохрена уверены, а потом случается жопа, и каждый первый делает что-то тупое и бессмысленное. Никто не знает, что случится, если все рухнет. Никто не знает, как себя поведет. — Это ужасно, — выдыхает Девять, пряча лицо у него на плече. И Гэвин только кивает. Это ужасно.   К утру он забирает Девять в гостиницу и падает в кровать — под пижамой все чешется, но Гэвин не может заставить себя встать и принять душ. Страхи и надежды так тесно перемешаны в голове, что Гэвин не может отделить их друг от друга. — Мы поедем в отпуск, — говорит он Девять. Тот ложится рядом. — Хорошо. — У меня шаманская болезнь, — говорит Гэвин. Голос как будто не его. — Но только первая стадия, она легко лечится — если ее лечить, а не срываться на близких. Я был скотиной. Голос точно не его: Гэвин и представить не мог, что способен признать что-то такое вслух. Девять поворачивает голову. У него бездонные глаза — голубые и холодные, и сейчас Гэвин не может прочитать в них ничего. — Нам, — Девять облизывает нижнюю губу, — тоже стоило быть откровеннее. Но это так трудно, — он снова смотрит в потолок, — особенно когда Коннор… Он умолкает, но Гэвин и не ждет продолжения. Он знал об их трагедии и их проблемах, когда делал предложение, и Коннор никогда не был открытой душой, и Гэвин сам довольно часто скорее отталкивал, чем готов был выслушать и поделиться наболевшим. Неудивительно, что все пошло как пошло. Иногда одной любви — и шикарного секса, что бы там ни думал себе Аллен, — недостаточно, чтобы быть счастливыми. Гэвин вздыхает, придвигаясь ближе и обнимая Девять за талию: это дело вывернуло их жизнь наизнанку. Но ведь знание проблемы — уже шаг к ее решению, разве не так? — У нас будет время поговорить, — обещает он. И засыпает, слушая, как бьется насос Девять.   За два дня, что они торчат в этой дыре, происходит не так уж много событий. Пока медики в госпитале разбирают Коннора до основания, техники-патологоанатомы и программисты разбирают Сибил. Гэвин приезжает в морг дважды — второй раз вместе с Девять, — но так и не может заставить себя смотреть на тело. Его стальные яйца, на которые он так привык полагаться, ощутимо потрескались за одну ночь, раз теперь он боится вида трупа. Он не может перестать думать, что мог бы приехать сюда на опознание, чтобы попрощаться, и вид накрытого простыней тела вызывает тошноту. Девять чувствует себя ничуть не лучше: он ничего не говорит, но Гэвин видит. К счастью, они больше не занимаются этим делом — а вот Коннор, наверное, будет расстроен, что не смог присутствовать на вскрытии. Гэвин подразнил бы его, но Гэвина к нему не пускают… В памяти тут же оживает неприкрытая злоба, с которой Коннор обращался к Сибил. Может, он и не будет расстроен. Может, это к лучшему. Сам Гэвин хочет держаться от Сибил как можно дальше. От вирусологов ему удается узнать кое-что о вирусе. Вирус не так уж и опасен, разглагольствует прилизанный хмырь в костюмчике, которого Гэвину сразу же хочется ткнуть булавкой от галстука. Расплавленные головы — всего лишь досадный побочный эффект от воздействия на киберсвязь, а заразность — ну, он же совсем новый, от него еще не успели сделать защиту! В глазах у хмыря фанатичный блеск: наверняка он подсчитывает, за какую цену можно будет загонять антивирус, а желание ткнуть булавкой с каждой секундой все сильнее, так что Гэвин сворачивает разговор. Главное он уяснил. Хакеров ищут, но пока безуспешно, так что совершенно непонятно, зачем бы кому-то понадобилось делать вирус, действующий на кибернетическую связь между андроидами. Зато совсем не удивительно, что этим заинтересовалась обезумевшая Сибил. Ведь ей с обоими партнерами довелось поучаствовать в том расследовании, когда все стороны облажались, а придуркам удалось уйти от ответственности за свои придурочные разработки. Наверное, тогда ей впервые и пришла в голову эта идея: не просто развестись, не только уйти и начать новую жизнь, но полностью «разорвать все связи». Ведь вирус, так уж вышло, действует на связь не только между андроидами, но и между андроидом и человеком. От безделья — и какого-то нездорового любопытства — Гэвин просматривает материалы расследования по несчастному случаю с ее бывшим партнером. Кровоизлияние в мозг за рулем, трагическая случайность для человека с отменным здоровьем, но теперь невозможно перестать думать о расплавленных головах и прочих отвратительных вещах. Должно быть, для долбаных сектантов это дерьмо стало бы настоящей находкой, ведь у людей даже нет антивирусов. Обычно Гэвина и прочих таких как он ограждает антивирус андроида: чтобы попасть в его голову, зараза должна сначала пройти через кибермозги партнера, но этот вирус, похоже, успешно минует все барьеры. Не опасный, передразнивает Гэвин про себя и почти слышит голос хлыща. Гэвин читает те свидетельства, о которых говорил Кон, — читает, и внутри что-то неприятно сжимается (надо было отказаться, бормочет внутренний голос, надо было валить отсюда, духи предупреждали). Ненавидела ли Сибил достаточно, чтобы убить бывшего? Вряд ли даже эксгумация сейчас поможет узнать истину, но Гэвин уверен, что уже знает правду. Позвала ли она Питера сюда, потому что хотела разорвать связь и с ним? Или тешила себя ложной надеждой наладить отношения и убедить его в своих безумных идеях, привлечь на свою сторону в святом деле очищения андроидской расы от грязного влияния людей? Сразу планировала просто убить? Как бы то ни было, Питер мертв и не может рассказать, что между ними произошло. Его тело тоже в морге, и на него Гэвин тоже не смотрит. Он уже видел все, что нужно (не нужно) — расплавленный каркас, искореженные и неузнаваемые черты лица, угасающую навсегда магию. Гэвин как-то не задумывался никогда, что ему может понадобиться помощь психолога, но теперь эта мысль приходит в голову снова и снова. Он видел в жизни некоторое дерьмо: мертвые тела, людей и андроидов, или монстров самой отталкивающей внешности, был в опасности, даже смертельной, и каждый из его андроидов рисковал не один раз, но… Но сейчас все острее. Возможно, дело в шаманской болезни Гэвина — или в том, что до этого ему не приходилось побывать буквально у Коннора в голове во время таких драматических событий, — но он чувствует себя как человек со снятой кожей, стоящий на пронизывающем ветру. Про голову ему тоже объясняют вирусологи: мягким тоном, словно он сумасшедший или слишком травмирован, чтобы понимать человеческую речь, так что в отместку Гэвин пропускает половину того, что они говорят. Может, он потом спросит у Девять. Может. Или нет. Пока ему хватает того, что он улавливает — Коннор что-то там сделал, до сих пор пугающее Гэвина до учащенного сердцебиения, чтобы как-то запереть заразу, а потом духи вышли из-под контроля и попытались убить Девять, а потом Девять едва не убил Коннора, а потом Коннор попытался разорвать связь со своей стороны и вместе с вирусом запер их всех… У Гэвина до сих пор перед глазами тот момент — как Коннор оттолкнул его в последний момент, и какую дикую боль передала их связь, и темноту потом… и светящиеся кубики. Гэвин уверен, что в жизни больше не взглянет на кубические лампы. И все же — как он ни пытается изгнать подробности из памяти — один вопрос не дает ему покоя. Он знает, что нужно спросить у Девять, но каждый раз, когда Гэвин открывает рот, он боится спросить прямо. Что-то подсказывает ему, что Девять поймет, о чем речь, — но будет совсем не рад. Там, в лабиринте, вместе с ними было тело Питера, и Сибил, и ее вирус… но не только. Загадочный он. Нечто реальное — или порождение пострадавшего от травмы разума Коннора? Гэвин чувствует, что совсем не хочет знать правды и в то же время хочет, потому что бегал от нее достаточно долго. «Я останусь тут», — так Коннор говорил, корчась от неведомой Гэвину вины, пока монстры обвиняли, обвиняли, обвиняли его в чем-то, скрытом завесой прошлого. Гэвин думает: Коннор так сильно любил своего напарника, что до сих пор не может отпустить? Или дело в другом, и у него есть для вины реальные причины?.. Мысль, пугающая сама по себе, но еще больше пугает, что Гэвина гораздо сильнее беспокоит состояние Коннора, чем судьба неведомого покойника. Он этим состоянием и так достаточно долго пренебрегал.   Два дня проходят в этих бессмысленных терзаниях и метаниях, а на третий день Коннора благополучно выпускают из медицинских застенков, и Гэвин слишком занят, загружая их вещи в машину, чтобы открыть рот и сказать хоть что-то.   Гэвин вдумчиво выбирает между двумя футболками — голубой и серой, — но все же серая ему нравится чуть больше, и он кидает ее сумку. Не хочется брать большой багаж, много ли нужно для пляжного отдыха? — и гораздо важнее взять с собой ворох плавок, выгодно подчеркивающих его задницу. И прочие его достоинства. Глаза там, например… Самолет в шесть, такси приедет через два часа, и Гэвин немного нервничает: он точно знает, что они ничего не забудут — ничего важного, — но чем ближе к отъезду, тем сильнее растет волнение. Они так и не поговорили, хотя вернулись в Детройт вчера вечером. Усталость от дороги была хорошим поводом сразу лечь спать, не разводя всяких неприятных бесед. Глядя в спокойное лицо Коннора, изучающего продырявленную куртку, слишком легко было отложить все на свете неприятные разговоры на утро. На месяц. Навсегда. И сейчас напряжение гудит в Гэвине: словно перед важным экзаменом, который он, конечно, может прогулять, но тогда что-то в его будущем неотвратимо сломается… Гэвин не уверен, что не сломает что-нибудь, явившись на этот экзамен. Когда он просыпается утром, Коннор готовит завтрак — на него нечасто находит такая тяга к благотворительности, — а Девять убирается, и все кажется таким обыденным, таким нормальным и привычным, что Гэвин молча пьет свой кофе и откладывает разговор еще на чуть-чуть. Он затевает стирку, вытирает пыль, заправляет кормушку в аквариуме Коннора и собирает вещи в поездку. Но выбирать футболки слишком долго не удается и приходится наконец застегнуть молнию на сумке и пойти проведать, как там Коннор и Девять: после завтрака Коннор ушел в спальню, а полчаса назад Девять кинул сумки у двери и ушел за ним, и Гэвин отчего-то сомневается, что они там занимаются пылким сексом. Задерживая дыхание, он толкает створку двери и заглядывает внутрь. Нет, они не занимаются пылким сексом. Они сидят на кровати напротив друг друга, переплетясь ногами, так близко, что Гэвин вдруг чувствует непонятно откуда взявшуюся неловкость. Коннор бережно держит меч — меч Девять — и, хотя мечи не умеют издавать звуки, этот явно вот-вот замурлыкает. Как странно, вспоминает Гэвин, все оборудование Девять без ума от Коннора — и меч, и зарядка, и даже сексуальные игрушки. Сейчас меч слегка светится, красные блики отражаются в глазах Коннора, когда он смотрит в лицо Девять из-под ресниц, слегка улыбаясь — он невероятно красивый и на сто процентов живой, и у Гэвина пол уходит из-под ног от понимания, как они были близки к трагедии. Как им повезло. Какая все-таки опасная у них работа. Он отступает, идея разговора кажется еще менее привлекательной сейчас, когда он как будто вмешивается в тонкий момент. Такие разговоры портят настроение всем участникам и порой заставляют принимать всякие неприятные решения, а они собрались в отпуск, и разве нельзя отложить обсуждение еще ненадолго?.. — Гэвин? Коннор улыбается уже ему, возвращая меч Девять, и теперь глупо закрывать дверь и делать вид, что его тут не было. Гэвин выдыхает, только сейчас соображая, что задерживал дыхание все это время, заходит внутрь, неторопливо приближаясь к кровати. Светлое покрывало совсем не измято, словно андроиды левитировали поверх матраса сразу в центр постели — загадка, которая занимает Гэвина несколько секунд, пока он опускается на край и заглядывает Коннору в лицо. — Как дела? — спрашивает он. По Коннору и сказать нельзя, что еще два дня назад ему разрезало сердце и он едва не истек кровью прямо на глазах у Гэвина. Остатки вируса из их с Девять систем вычистили вирусологи, у Коннора цветущий вид, как обычно, только в глазах Гэвин видит настороженность, когда Коннор пожимает плечами и улыбается шире. — Прекрасно, — говорит он. Девять откладывает меч, его руки — на коленях Коннора, пальцы сжимаются, и его взгляд сверлит Коннора так внимательно, что даже Гэвину становится не по себе. — А если серьезно, Кон? — спрашивает он. Воспоминания почти совсем выветрились, но голос Коннора не удается забыть — и то, что он говорил, считая, что это его последний шанс рассказать Гэвину о своих сокровенных мыслях, тоже пока горит в памяти, словно выжженное каленым железом клеймо. Многие вещи, казавшиеся Гэвину очевидными, теперь выглядят шокирующе хрупкими. Коннор отводит глаза. — Прекрасно… — Я не он, — перебивает Гэвин, — я налажал, но это не потому, что мне плевать на тебя и твои чувства, и не потому, что надо постоянно изображать, что все отлично, лишь бы я не психанул и не дал тебе по лицу. Коннор отшатывается, явно потрясенный такой прямолинейностью, но Гэвин не собирается брать свои слова обратно. Ему сложно остановиться. — Наверное, ты его очень любил… — Гэвин чувствует укол ревности, хотя странно ревновать к давно умершему человеку, — не знаю. И у меня тоже чертова шаманская болезнь, как у него, но вот только я не собираюсь запускать ее, превращая твою жизнь в ад! Я не сломаюсь, если ты скажешь мне, что я творю хуйню, Коннор. — Тебе не нравится, когда я что-то такое говорю, — произносит Коннор после паузы. Гэвин не краснеет только чудом. — Кому понравится, — признает он, — и если я еще раз брякну какое-нибудь дерьмо или оскорблю тебя, лучше сразу дай мне по морде. Или попроси Девять — я уверен, он не откажется. — Я не откажусь, — соглашается Девять. Коннор улыбается — улыбка так себе, но это все же улыбка. — Я против насилия в отношениях. — Я тоже, — серьезно говорит Гэвин, — я тоже против насилия в отношениях, Кон. Коннор смотрит на него молча несколько секунд, потом тянется вперед, легко касаясь губами его губ. Прикосновение обжигает, Гэвин чувствует запах его волос и тириума и тоже тянется вперед — но поцелуй обрывается так же быстро, как начинается. — Ты собрал вещи? — спрашивает Коннор. Гэвин хмурится, не сразу соображая, о чем речь: смена темы слишком уж внезапная. Он надеялся на ответную откровенность, надеялся, что Коннор хоть немного откроется, но тот умудряется игнорировать даже требовательный взгляд Девять. И Гэвина на мгновение охватывает соблазн — уступить, сделать вид, что они поговорили и все выяснили, что его совсем не мучает прошлое — а главное, что он верит, что оно не мучает Коннора. Не мучает Девять. Не бросает тень на их жизнь. — Расскажите мне, — просит он. Коннор отворачивается, касается пальцев Девять на своем колене, снова отнимает руку. — Идея так себе. Да и нечего рассказывать, ты уже знаешь, что произошло. — Я знаю историю, — соглашается Гэвин. — Но я не знаю, — он легко стучит пальцем Коннора по лбу, — что произошло. Расскажите мне, почему у монстров в твоей голове его голос, вот что Гэвин пытается сказать, и почему ты собирался остаться там. И что за чертовщина происходит в этих электронных мозгах? — Просто он заболел, — Коннор отводит взгляд, — наша работа… — Я расскажу, — перебивает Девять. — Я расскажу, Коннор, потому что Гэвин прав — он должен знать. Мы были слишком молоды, когда это началось. Только поэтому я согласился, только поэтому. Я не хотел быть с ним, несмотря на весь его опыт. Коннор собирался стать охотником, а этот человек его околдовал. В его голосе яд. «Этот человек», говорит он, не желая называть даже имя. — Все было не так, — возражает Коннор. — И тогда ты был не против. — Тогда я не думал, что все так обернется. Да я понятия не имел, что у него какие-то проблемы, пока не стало слишком поздно, потому что ты их скрывал. Гэвин знает, что технически они были напарниками, но Девять не состоял в связи с «этим человеком». Он помнит свой шок, когда узнал: Девять ревнив, сложно представить, что он согласился на подобный неравномерный расклад. Впервые он задумывается, насколько «слишком молоды» они были и что значит «околдовал»… Звучит не очень-то приятно. Он касается пальцев Девять, ощущая покалывание. Это их связь, отголосок связи между андроидами, в которую теперь включен и он — они едва не потеряли ее, и подергивание ощущается как свежая, едва поджившая рана. Гэвин с трудом может представить, что связан и спит только с одним из них, пока второй терпит соперничество. Что не знает, что чувствует Девять — или Коннор, — не может полностью доверять, когда происходит какое-нибудь дерьмо вроде того, что с ними случилось несколько дней назад. Сейчас Девять чувствует гнев. И обиду. — Вы же ладили на работе, — говорит Коннор. Тон ровный, но для Гэвина это звучит так, словно он оправдывается, защищается — нечто невероятное в исполнении Коннора, — как разговор, который был уже сотню раз, и Гэвин совершенно случайно попал на сто первый повтор. Девять сжимает губы. — Мы ладили, потому что ты постоянно сглаживал конфликты. Даже когда его надо было поставить на место, даже когда еще было не поздно порвать с ним! Ты говоришь, что дело в болезни, вот только я уверен — дело не только в этом! Просто ты слишком много ему позволял, слишком мало рассказывал мне, неудивительно, что все зашло так далеко. — Я не рассказывал, потому что ты запретил о нем рассказывать. Девять дергается, как от пощечины, и Гэвин уверен, что если бы андроиды могли бледнеть, то Девять был бы белым как полотно. Он понимает, он сам чувствует, как кровь отливает от лица: это… это слишком жутко звучит. — Я никогда не имел в виду, что не стану слушать о твоих проблемах! Коннор не отвечает, но Гэвин и так знает, о чем он думает. Гэвин вспоминает о тех разах, когда посылал Коннора нахрен — конечно, он ни секунды не верит, что Девять мог бы быть так груб, но… — Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, — говорит Коннор в конце концов. — Но я не был счастлив! — Девять трет лицо — он часто так делает, когда в полном отчаянии. — Я не могу был счастлив, когда ты ломаешь свою жизнь, Коннор. Я… — он качает головой и снова поворачивается к Гэвину. — Болезнь прогрессировала, он сходил с ума, стал несдержан… У нас начались проблемы на работе, но мы как-то все улаживали, хотя это было непросто. А потом случилось то последнее дело, и уладить не удалось. Он погиб, — Девять произносит это без тени сожаления. — Но Коннор… он не смог смириться. Он начал винить себя, меня… — Я никогда не винил тебя! Девять переводит на него пылающий взгляд. — Вместо того, чтобы обсудить и вдвоем справиться с ситуацией, ты решил, что идея получше — уволиться, поставив меня перед фактом! Бросить меня и уйти, завести какие-то сомнительные отношения с одноразовыми любовниками и не отвечать на мои звонки. — Но я пытался обсудить, — возражает Коннор, — и вдвоем справиться с ситуацией. Он высвобождается из хватки и слезает с кровати, и Гэвин запоздало думает, что стоило все же отложить этот разговор: тема явно слишком болезненная, чтобы выворачивать ее наизнанку сейчас, когда приключение и так сильно их потрепало. Но остановить все, отмотать назад он уже не может — остается только надеяться, что поток этих откровений не утопит его окончательно. — Справиться? — закатывает глаза Девять. — Ты не хотел меня слушать! Коннор сжимает кулаки. — Не хотел тебя слушаться, это ты пытаешься сказать, Девять? — его спокойный фасад трескается, — делать то, что ты считаешь правильным? — О да, все должны делать только то, что считаешь правильным ты, — не сдерживается Девять. — смотреть, как ты себя убиваешь, потому что не способен отказаться от комплекса спасителя. Даже после смерти того, кого ты пытался спасать! — Да просто я устал слушать, что я жертва! Что надо забыть это все, что мои переживания — это болезнь, и ты сотню раз говорил, надо было тебя послушать… Что несколько лет моей жизни надо всего лишь стереть или позволить тебе стереть, и тогда все снова станет замечательно, я начну улыбаться, а ты будешь счастлив! Я знаю, Девять! Знаю, что ты был прав, я сам виноват, я все видел, но я не мог отвернуться и уйти, не попробовать сделать хоть что-то… — И это «попробовать» едва не стоило тебе жизни! — взрывается Девять, — он пытался тебя убить! Убить? Это что, метафора какая-то — типа этот придурок пытался морально убить Коннора, превратить в забитую марионетку, что-то такое? — В смысле?.. — перебивает Гэвин. Но Коннор не обращает внимания — его глаза светятся, волосы встают дыбом. — Да, я не справился, — кричит он, — это ты хотел услышать? Как будто я не в курсе. Я сделал все, чтобы тебя это не касалось! — Не касалось? — Девять, похоже, ненадолго теряет дар речи, но тут же приходит в себя. — Но оно должно меня касаться, Коннор! Он одним движением соскакивает с кровати, его лицо искажается — и краем глаза Гэвин видит, как начинает светиться забытый меч… Но ему похер. — В каком смысле его пытались убить?! — орет Гэвин, духи воют у него в голове. — Кто-нибудь мне ответит, мать вашу?! Наступает тишина. Гэвин тяжело дышит, андроиды замирают друг напротив друга — неподвижные, как статуи, разъяренные, и из этого разговора больше нельзя выйти без потерь. Никак. — Нет, Девять, — произносит Коннор. Девять облизывает губы. — Там был демон, — говорит он сухо, безэмоционально. — В «Мариотте» в Ренессанс-центре. Случайность, как мы думали, — посредственный досмотр багажа, из-за которого несколько критических элементов оказались рядом, — Гэвин помнит, потом всю их контору лихорадило месяца два, СМИ с ума сходили, рисуя чуть ли не близкий Апокалипсис, если оборот кое-каких реактивов не свернут. — Вот только это была не случайность. Звучит жутковато. «Не случайность» — такие версии у СМИ тоже были. — Нет! — повторяет Коннор. Девять переступает с ноги на ногу, теряя уверенность, колеблясь, и Гэвин просто не может допустить, чтобы все сейчас затухло — осталось на этой кошмарной ноте, когда правда так близко. Это как выпускать гной из раны, когда-нибудь надо сделать надрез, главное, после этого не истечь кровью. Гэвину страшно. Но он подходит к Коннору, и берет его за руки, и заглядывает в глаза. — Поздно, Коннор, — говорит он. — Пусть он расскажет. Он должен рассказать. Коннор дергается, пытаясь высвободиться, но Гэвин держит крепко — и после долгой паузы Коннор неохотно кивает. Девять пятится, садится на кровать и снова открывает рот — и начинает говорить: — Конечно, мы там были — там были все, кого удалось собрать по городу. Никто не мог войти внутрь — только у нас получилось, и надо же, удивительное везение — совпадение, мы тогда подумали, стечение обстоятельств. Возможно, какое-то редкое сочетание свойств… Но там был он. Коннор сразу его почувствовал. — Он был не в себе, — говорит Коннор. Но Девять качает головой: — Вполне вменяем, — возражает он. — Сделал пентаграмму, держал в ней демона. И сам… тоже укрылся в пентаграмме, — Девять приходится прерваться, потому что его голос становится похож на лязганье. — Никак не достать. Принял какой-то дряни и собирался уйти с помпой, так он это назвал. Обвинял Коннора, что все это из-за него, что он угрожает духам, что теперь только коллективное самопожертвование может искупить эту вину. Там… творился настоящий ад. С демоном повылезало много всякой нечисти, — яркие слова не вяжутся с бесцветным тоном Девять, — на нескольких этажах оставалось сорок восемь человек, никто не мог выйти, и в любой момент эта тварь могла вырваться и сравнять гостиницу с землей. Коннор качает головой. — Я придумал план. Девять коротко смеется — жесткий, похожий на треск металла звук. — О да, он придумал план. Заложники бы не выбрались сами — и Коннор предложил мне заняться ими, пока он попробует успокоить… этого человека. Потянуть время. Якобы он только попытается — и успеет уйти, если не получится. Но я знал, что у него в голове. Я знал, Гэвин! Ты не представляешь, как близок я тогда был к тому, чтобы бросить на верную смерть несколько десятков человек. И тогда он просто захлопнул передо мной дверь — можешь вообразить? Гэвин прекрасно может такое вообразить. — Кто-то должен был вывести всех этих людей, — произносит Коннор так спокойно, что Гэвину сразу хочется на него наорать. — И это должен был быть ты. У меня было больше шансов потянуть время, и если бы тварь вырвалась, то справедливее было бы спасти тебя. Девять прячет лицо в ладонях, словно просто не в силах говорить несколько секунд. — Справедливее… — тянет он. — Я допустил, что все это произошло, — говорит Коннор, — я знал, что он болен, но ничего не делал. Все эти люди погибли бы из-за меня, ты мог погибнуть из-за меня, — его голос вздрагивает. — Он из-за меня погиб. Я не имел права его бросать… Девять вскидывает руки, и Коннор умолкает. — Позволь мне закончить, — просит Девять, хотя теперь Гэвин не так уж уверен, что хочет дослушать историю до конца. — Мне повезло, еще двое андроидов смогли проникнуть внутрь по шахте лифта и помогли мне с заложниками, и я успел вернуться. Как раз к кульминации, — Девять горько усмехается, — через ту же шахту забрался в атриум с другой стороны. Гэвин слушает, не решаясь вставить ни слова. Он вспоминает, как Девять шептал «однажды я пытался защитить его даже от тебя, Гэвин», и по спине проходит ледяная волна: все это время они думали, что однажды он может сойти с ума и убить кого-то из них? Гэвин думает — это вообще реально починить? — Духи внушили ему, что Коннор опасен. Что Коннор отдалился, потому что желает ему зла! И поэтому Коннора надо принести в жертву! А Коннор… он не хотел уходить. Заявил, что сможет переубедить этого человека. — У меня могло получиться, — роняет Коннор. Его голос как стекло. — Четыре процента, Гэвин, — Девять засовывает руки в карманы, — четыре процента, и он до сих пор говорит, что это приемлемо. Коннор сжимает губы и не говорит, но никого тут не обмануть его молчанием. — И тогда я вырубил его, — произносит Девять. — Согласился, дал ему отвернуться и ударил. И когда я попытался вытащить его оттуда, демон вырвался. И схватил первую жертву, которая попалась ему на пути. Нам просто повезло, Гэвин. Просто повезло… Девять резко умолкает — Коннор сейчас похож на труп андроида, и до Девять, наверное, доходит, как жестоко прозвучали его слова про везение, — хотя в душе Гэвин не может с ним не согласиться. Один из редких и самых опасных способов избавиться от демона — это подмена жертвы. Просто охотники не пользуются им по очевидным причинам. Гэвин в ужасе. Он пытается представить себя на месте Коннора — с обезумевшим партнером и целыми четырьмя процентами, что удастся достучаться до его разума и все поправить. На месте Девять, вынужденного смотреть на это абсолютное самоубийство. Он в ужасе на своем собственном месте: насколько он далек от чего-нибудь подобного? От того, чтобы позволить духам свести себя с ума, валить собственную распущенность на тех, кто рядом, пока не станет слишком поздно, и все это превратится в дорогу без обратного билета? — Пообещай, что сделаешь так опять, — выпаливает он, — Девять, если дойдет до подобного дерьма, не смей ждать до последнего. Гэвин вдруг видит это как наяву: как Коннор пытается сделать так, чтобы все стороны получили то, что хотят получить, как бесконечно убеждает Девять, что все хорошо, все под контролем, — и как Девять чувствует, что это «все» разваливается, и давит, давит, давит, пытаясь добиться правды, пытаясь решить проблемы раз и навсегда, но совсем не так, как хочется Коннору. Это происходило раньше, это происходит сейчас, вот только Гэвин больше не собирается в этом участвовать. Не собирается позволять им всем играть в эту игру — с тем же результатом. — Мы закончили? — спрашивает Коннор. — Закончили погружаться в тайны моего прошлого? Тон у него очень холодный. — Ну уж нет, — говорит Гэвин твердо, — теперь ты послушаешь меня.   Проблема их отношений — в любви с первого (второго) взгляда. Гэвин помнит, как залип на нового напарника — того самого, которого видел однажды в том закутке возле столовой, и у него такое странное имя — Девять — ведь обычно у андроидов человеческие имена. Это временно, как говорит Фаулер, у Девять какие-то проблемы — о них Фаулер не говорит, но Гэвин и так помнит недавний скандал с шаманом-самоубийцей, и сплетни, и косые взгляды. Еще он помнит второго андроида с разбитой губой, знает, что они «близнецы» и были связаны с одним шаманом, ну, тем самым… Гэвин ждет проблем. И ждет. И не дожидается. День идет за днем, неделя за неделей, Девять именно то, что Гэвин называет «идеал»: он всегда готов к работе, он никогда не смотрит на Гэвина как на «всего лишь человека» или, наоборот, как на бомбу замедленного действия. Он не лезет в душу и сам не вываливает всю свою жизнь, он отвечает на подколки Гэвина такими же подколками и не против ездить на пассажирском. У него красивые голубые глаза и обалденная задница, которую еще обалденнее подчеркивает форма, и мысли об этой заднице скрашивают Гэвину долгие осенние вечера. Гэвин ни с кем не ладит, но с Девять он ладит, и он — конечно — никогда о постоянном напарнике не думал, но каждый раз, когда он смотрит на Девять, очень сложно не думать о чем-то таком. Наверное, Гэвин уже тогда понемногу влюбляется, хотя сам еще не понимает этого. Бывший партнер Девять — не тот, который шаман, а второй, — ни разу не всплывает на горизонте, и два раза, когда Гэвин пытается заговорить о нем, Девять тут же переводит разговор на другую тему. Гэвин не тупой, он довольно быстро соображает, когда нужно. Он думает — есть ли у него шанс? А потом он встречается с Коннором на том самом вызове с подвальными людоедами, и еще на одном, когда Гэвин дает в зубы инферналу и едва не лишается руки (по самую задницу, вероятно), но Коннор всаживает инферналу в башку примерно семнадцать заговоренных патронов, так что обходится без ампутаций. — Осторожнее, Рид, — говорит тогда Коннор и кидает пистолет Гэвину, и тот едва успевает поймать, но все же успевает. Он ведь крутой парень. И красавчик. Крутой красавчик, ага. Потом Гэвин рассказывает анекдот, над которым Коннор смеется, а потом Коннор приносит ему стакан с кофе, потому что на улице зима, а они проторчали в этом чертовом неотапливаемом подвале целую вечность, а потом они о чем-то разговаривают — наверное, об инферналах и тупости Гэвина, — и Аллен бросает на Гэвина угрожающие взгляды, но тому плевать. — Увидимся, Рид, — говорит Коннор на прощание. Его потухший взгляд кажется Гэвину чуть более живым, а крошечная улыбка на губах — чуть более искренней, чем прежде. Хотя, возможно, это всего лишь иллюзия. Это повторяется еще несколько раз, теперь Коннор встречает Гэвина с кофе и улыбкой, и каждый такой случай делает день Гэвина гораздо лучше, даже если потом приходится общаться с полтергейстом или еще каким-нибудь дерьмом. Они разговаривают — о работе, иногда о Девять: Коннор только слушает, хотя Гэвину кажется, что ему есть что сказать. Когда с ним приезжает Девять, Коннор не показывается. Это огромный белый слон в лавке, набитой стеклом, и Гэвин все прекрасно понимает и изо всех сил делает вид, что не понимает, потому что то, что есть, ему слишком дорого, — а на большее он рассчитывать не может. Однажды утром Гэвин заезжает за Девять — тот звонит и предупреждает, что опаздывает, и Гэвин внимательный напарник, ну да, ему все равно по пути. Гэвин думает о всякой ерунде: миграции у гоблинов, покупке куртки на весну и что вчера засранец пикси поцарапал ему руку, и теперь царапина болит как проклятая, хотя пикси совсем не ядовиты… Дверь ему открывает Коннор. Он в одних пижамных штанах, и Гэвин буквально залипает на голом торсе: кожа вся в родинках, небольшие темные соски напряжены, словно от холода, хотя в квартире тепло и он, ну, андроид, и штаны сползли так низко, что Гэвину почти не понадобится воображение в ближайшие несколько вечеров. Духи кричат, внезапно обезумев, пока Гэвин пялится, не в силах отвести взгляд. — Привет, Рид, — говорит Коннор и отступает в сторону, впуская Гэвина внутрь. Его диод мигает и крутится, светясь ярко-желтым. — Я бы предложил кофе, но у нас нет. Гэвину не хочется кофе. Его мозг все еще пытается осмыслить то, что было и так кристально очевидно, и он не говорит ни слова, пока Девять не является откуда-то из спальни, полностью одетый, и собранный, и готовый к работе. — Он же твой парень? — спрашивает Гэвин в машине. Девять бросает на него косой взгляд. — Парень? — хмыкает он. Гэвин видит у него под челюстью голубоватые синяки. — Коннор мой партнер. Но он меня бросил. — Не похоже, что бросил, — тянет Гэвин. — Обычно если кто-то бросает меня, то потом не ночует у меня дома и не оставляет мне засосы на память. У него путаются мысли — одновременно в голове ревность, и воспоминания об их напарнике, и зарождающаяся дружба с Девять, и тот инфернал, и всякие похабные картинки. Он думает о синяках и как они появились, и воображение подкидывает ему одну идею неприличнее другой. — Это его дом, технически, просто он съехал и оставил квартиру мне. А почему ты спрашиваешь, Рид? — Девять трет синяки, пристегивает ремень безопасности, и тон у него такой, словно тема разговора его совсем не волнует. — Из любопытства? Но Гэвин видит, как сжимаются его губы — и пальцы на ремне. И Гэвин решается. — Хотел пригласить тебя на свидание. Он в жизни не был так напорист: это ощущается, как будто его тело занял какой-то решительный незнакомец и говорит его ртом. Жутковатое и в то же время пьянящее ощущение. Девять смотрит на него в шоке — тоже явно не ждал подобного. — Я не ищу случайных связей, — говорит он, — или отношений на одну ночь. И не изменяю. И момент вдруг становится невероятно важным, весомым. — Кто сказал о случайных связях? — произносит Гэвин еле слышно. — И изменах? Девять молчит. Взгляд у него проницательный, словно просвечивает Гэвина насквозь со всеми его намерениями, тайными фантазиями и робкими, почти угасшими надеждами. — Хочешь пригласить меня? — спрашивает он наконец. — Только меня, Рид? Вау, думает Гэвин, вот ты меня и подловил. Но он уже начал говорить «А», поздно отступать, так что он открывает рот и говорит: — Нет, не только тебя, — и ждет отказа, а то и чего похуже, и… И не дожидается. В пятницу они идут на свидание, хотя Гэвину кажется, что это нереально — с чего бы оба они согласились? У них отношения друг с другом (хотя и непонятно до сих пор, кто там кого «бросил» и почему), с Гэвином они знакомы всего несколько месяцев, их партнер-человек погиб при довольно травматичных обстоятельствах… Это нереально — и все же они приходят: Коннор в белой футболке сказочно хорош, Девять улыбается и совсем не похож на себя на работе, и сначала Гэвин уверен, что вечер будет максимально неловким, а потом это один из лучших вечеров в его жизни. Ночь они проводят вместе. Через неделю съезжаются. И женятся через месяц — тогда же Коннор возвращается в ФБР вопреки ярости Аллена, который натурально пару раз угрожает просто пристрелить «чертова засранца Рида». Все развивается очень быстро. Может, — думает Гэвин теперь, — слишком быстро это все развивалось? Ведь они так и не удосужились потратить время на нормальный разговор.   Гэвин пятится и садится на край кровати: отчасти потому, что обстановка и так слишком уж накалилась, отчасти потому, что он устал. Слабость в коленях накатывает, и Гэвин понятия не имеет, следствие ли это всего пережитого, тяжелого разговора с потоком жутких откровений или его шаманской болезни. Возможно, всего понемногу? Но стоять вдруг становится трудно. — Девять, ты считаешь я могу убить тебя? — требует ответа он. Откашливается, глубоко вдыхает. — Все это время ты думал: «Черт, старина Гэв в любой момент может слететь с катушек и воткнуть мне ритуальный нож в спину»? Коннор и Девять стоят и молчат, воздух звенит от напряжения — ну или в ушах у Гэвина звенит, духи тревожатся от того, как близок он к нервному срыву. Проблема не в том, что Девять дурно думал о нем, о нет, проблема в том, что всего два дня назад Гэвин действительно пытался убить Девять, потому что слетел с катушек. Это сокрушающая мысль. — Нет, — говорит Девять тоном, не оставляющим простора для фантазий, — я так не думал. И Гэвину не стоит спрашивать, не стоит — нужно удовлетвориться этим ответом, но… — А Коннора? Девять отшатывается, словно вопрос застает его врасплох, хотя он не застает — Гэвин знает. Гэвин чувствует. — Он так не думает, — говорит Коннор вместо Девять. Девять облизывает губы: андроидам это не нужно, у них не пересыхает во рту, но Девять всегда так делает, когда волнуется. Или хочет соврать. — Я так не думаю, — повторяет он. — Конечно, нет! Просто… — он снова облизывает губы, — просто как мне, по-твоему, не беспокоиться? Ты знаешь, как твои духи относятся к нему… Да, Гэвин знает, как духи относятся к Коннору, — он об этом лучше всех знает! — В этом все дело? — не выдерживает он. — В этом, в духах? Ты меня опасаешься — или его? — он тыкает в направлении Коннора пальцем, — боишься, что я свихнусь и принесу его в жертву, как ваш бывший, этот охуевший от безнаказанности скот, которого ты почему-то терпел? — Кровь приливает к голове, в горле режет, словно вместо слов из него выходит стекло. — Или ты боишься, что это Коннор свихнется и позволит мне какую-нибудь еще дикость? Отчалит на тот свет в безнадежной попытке спасти меня с какими-нибудь исчезающими процентами успеха? Ты говорил, что останешься, — голос срывается, когда Гэвин поворачивается к Коннору, — говорил, что останешься там, какого хрена, Кон?.. Коннор открывает рот, но будто не знает, что сказать, — и тут же сдувается. Его плечи опускаются, между бровей пролегает складка. — Гэвин, я был не в себе, — произносит он негромко, — у меня даже тела не было. Да, — Гэвин содрогается от воспоминания, — лучше уж лишиться голоса, чем тела целиком… И все же он чувствует подвох. Даже сейчас Коннор слишком уж рьяно защищает человека, который пытался его убить. Коннор совсем не альтруист, и его располагающая внешность обманчива. — А сейчас ты в себе, Кон? — спрашивает Гэвин и сам пугается, насколько искренний это вопрос. — Потому что то, что я слышу, звучит чертовски стремно и не похоже на тебя… Это не совсем правда — Коннор может за себя постоять, верно, но Гэвин припоминает все до единой напряженные улыбки и мягкие слова, все попытки сгладить конфликт и не довести до ссоры. Он одновременно в ужасе и взбешен: зол на Коннора за то, что держал его за ублюдка, которому нужна уступчивость, зол на Девять за то, что терпел всю эту срань. Зол на себя — ух, пиздец как он зол на себя! — Не похоже на него? — шипит Девять, — да ты не слышал, что он раньше говорил. Он всегда такой убедительный — и только потом начинаешь понимать, какое это все безумие, понимать и сходить с ума, потому что как иначе ты мог принимать на веру такое нездоровое поведение? Гэвину кажется, сейчас воздух заискрится. У Коннора уж точно появятся молнии в волосах. — Я совершенно здоров, — напряженно заявляет он. — Нет, ты не здоров! Не здоров и не был! — Перестань, Девять, — Коннор скрещивает руки на груди, — ты пытаешься все проблемы свалить на неисправность или травму, и… — Да потому что это и есть неисправность или травма! — Ничего подобного… — Ты выбрал сдохнуть с ним, а не остаться со мной! — взрывается Девять. Гэвин никогда не видел его разгневанным, или вышедшим из себя, или говорящим грубые слова, никогда, и сейчас это зрелище шокирует. — Почему, Коннор? Почему? Я все время пытаюсь осознать, как так вышло, как мы оказались в такой ситуации, как все зашло настолько далеко? Когда ты начал врать и манипулировать, скрывать все подряд, придумывать какие-то планы, чтобы подольше удержать эту катастрофу в равновесии? Может… — он трет лицо, — может быть, ты любил его больше, чем меня, поэтому готов был с ним умереть? В этом все дело?.. Коннор делает несколько шагов назад, упирается в стену и сползает по ней, пока Девять молчит, и его диод переливается всеми цветами радуги. Тишина затягивается. — Я никогда не любил его больше, чем тебя, — говорит Коннор, — никогда! Дело не в любви. — А в чем, Коннор? — в отчаянии спрашивает Девять. — В чем тогда дело? Да, Гэвин тоже хотел бы это знать. — Если бы я мог объяснить, — шепчет Коннор, запуская пальцы в волосы, — если бы только мог объяснить, каково это — потерять партнера, и это только твоя вина. — Гэвин знает, каково это, ему до гробовой доски теперь не забыть. Но он молчит, пока Коннор продолжает: — Думать, сколько раз ты мог все это остановить, сделать что-то по-другому, все исправить. Я… должен быть готов к этому, — у него в голосе такое страдание, что Гэвин сжимает кулаки, втыкая ногти в ладони, — я знаю про шаманскую болезнь, знаю про зависимости… И я все это допустил. Оно нарастало как снежный ком, проблемы на работе стали затрагивать тебя, ты злился, у тебя все разговоры были про «брось его», как будто это так просто, и я старался поменьше тебе рассказывать! У Девять выражение лица — выворачивающее наизнанку. — А тебе не приходило в голову, — шипит Гэвин, — что Девять был прав и если взрослый мужик хочет всрать свою жизнь, попутно трахая тебе мозги, то надо сказать ему «пошел нахер!» и свалить с вещами так быстро, как выйдет вызвать такси? Коннор моргает — ему, очевидно, это в голову не приходило. Его губы сжаты в тонкую линию, вид настолько напряженный, что у Гэвина начинают болеть плечи только от взгляда на него. Девять, явно не выдержав, опускается на пол — его гнев сдувается, как воздух из проколотого мяча, беззвучно и печально. Он осторожно берет Коннора за руку — с его пальцев сходит скин, и следом пальцы Коннора тоже начинают светиться. — Мы были слишком молодыми, — бормочет Девять, — неопытными. Отвратительно. — Сейчас вы уже вполне опытные, — решительно говорит Гэвин, — и если кто-то ломает твою жизнь, нужно уйти, Кон. Нужно валить! Даже если это я… — сказать такое непросто. — Даже если это он! Он тыкает пальцем в Девять, пока они оба смотрят на него, такие похожие — и в то же время такие разные, и сердце Гэвина сжимается от мучительности всего этого разговора. Коннор качает головой. — Я не могу… — Можешь! — вспыхивает Гэвин. — Можешь и должен, Кон! Ему противна сама мысль о том, что Коннор будет оставаться с ним не из-за любви, а из-за идиотского самопожертвования и чувства долга. А Девять из-за Коннора. Так странно выступать голосом разума, но Гэвин впервые задумывается об их возрасте, опыте и вообще о прошлом — о том, что он слишком торопился схватить удачу за хвост, увлеченный только своей влюбленностью, чтобы по-настоящему успеть узнать, с кем связывает свою жизнь. Он пытается вспомнить, какой у Коннора любимый цвет. — Можешь и должен! — повторяет он. — Да какого хера, Кон, я даже спрашивать боюсь, что творится у тебя в голове — и с чего ты взял, что если тебе не повезло с бывшим, то всю жизнь теперь надо себя непонятно за что наказывать? Девять прав, вы были молодые и глупые, и — допустим — между вами тоже не все идеально было… Ну и что? — Синий, думает он, кажется, все же синий. — Ну и что, Коннор? Теперь надо пытаться убить себя, потому что какой-то придурок однажды сбрендил, и голоса в голове сказали, что это офигенная идея — принести тебя в жертву демону? — Гэвин закатывает глаза, чтобы продемонстрировать свое отношение к такому идиотизму. — Одно точно, заруби на носу, — и он мотает головой, — у нас в отношениях этого не будет! Какую бы чушь голоса в голове не несли… Коннор вскидывается, его диод вспыхивает красным, скин пятнами сходит с лица — это так внезапно, что Гэвин отступает. — Я не виноват, что духи ненавидят меня! — впервые с начала разговора оболочка немного трескается, и через нее проглядывает воспаленное нутро — и Гэвин содрогается от того, насколько слепым и глухим надо быть, чтобы этого не замечать. Он слепой и глухой. — Я не виноват, что они считают меня угрозой! Я ни разу не хотел тебе навредить, даже если ты вел себя как мудак, я не виноват!.. — Вот именно! — кричит Гэвин. — Ты не виноват! Когда до тебя дойдет, что это вообще не твоя проблема! Коннор, черт… Ты пойми, в жизни иногда происходит дерьмо — не потому что ты налажал — господи, да, иногда потому что ты налажал! Но это без разницы! Речь не об этом… Речь о том, что иногда с тобой происходит что-то плохое, даже если ты наизнанку вывернулся, чтобы не налажать! — Гэвин запускает пальцы в волосы и дергает. — И потом ты сам начинаешь делать какую-нибудь фигню уже другим людям. Дерьмо случается, что поделать. Дерьмо случается, повторяет он про себя. Иногда это особенное, сортовое дерьмо — но важно, что они из него вылезли. Ну или в процессе, по крайней мере. — Девять вон тоже решил с какой-то стати, что есть только два варианта — во всем тебе потакать или давить до победного, пока ты не треснешь, — звучит жутковато, и Девять бросает на Гэвина огненный взгляд, но Гэвин не собирается брать свои слова назад. — Мы все тут отжигаем иногда. — Я не отжигаю, — хмурится Девять. Коннор хмыкает: — Ну да. И даже улыбается. Хотя улыбка очень слабая и кривая, и она разбила бы Гэвину сердце, если бы от него и так уже не остались одни куски. — Я стараюсь сделать, как лучше для тебя, — возражает Девять, но голос у него не слишком-то уверенный. Коннор сжимает его пальцы, и Гэвину снова на мгновение кажется, что починить все не удастся — но он решительно отгоняет упаднические мысли. Опускается на пол, и теперь они все на одном уровне — так почему-то легче говорить. — Я думал, со мной такого не произойдет, — он сам пытается улыбнутся, но не выходит, лицо как будто окаменело, — я типа такой охренительный шаман, держу духов в кулаке, ну ты знаешь. Болезнь для слабаков, нытиков и алкашей, а я-то ого-го. Коннор… Я едва не убил Девять. Девять из-за этого едва не убил тебя. Я чуть не потерял вас обоих — и все потому, что болт забивал на болезнь и воображал, что слишком крут для чего-то такого. Дерьмо случается, Кон. Разве нам не надо типа — ну — попытаться извлечь уроки и все такое, чтобы жить дальше и больше не лажать? Ну, по крайней мере в этом, — Гэвин выдыхается. Он в жизни не толкал таких длинных речей. — И поменьше слушать, если тебе пытаются промыть мозги. Знаешь, сколько я козлов встречал? Если каждого слушать… — Это все болезнь, — неуверенно начинает Коннор. Опять двадцать пять — и с Гэвина уже хватит. — Тихо, — перебивает он, — тихо, Коннор. Не все мудачество объясняется болезнью, иногда это просто мудачество… ну, меня-то это конечно не касается! — пытается немного снизить пафос он. — Я, в основном, само очарование, просто это не всегда заметно со стороны. Коннор смотрит на него, смотрит не моргая, и Гэвин старается не отводить взгляд. А потом что-то трескается, и… Гэвин видит в глазах Коннора слезы, а потом тот утыкается лицом в колени, и Гэвина на несколько секунд охватывает паника — он и вообразить не может, чтобы Коннор плакал, только не Коннор, никогда, — и Девять тоже явно паникует… Отодвинув Девять, Гэвин тянется вперед и крепко обнимает Коннора. Да, Девять, может, и знает его лучше — и все же Гэвин чувствует, что Коннору сейчас нужно нечто другое. Поддержка от кого-то, кто не может буквально читать его мысли. Поддержка от Гэвина. — Прости, — бормочет Гэвин. Это нелегко, но он старается. — Прости, Кон. И ты, Девять, — он находит и сжимает руку Девять, — я так люблю вас. Просто иногда… просто… Он умолкает, когда Девять в ответ тянется и целует его в щеку. В поцелуе ни капли секса, чистая нежность, и от этого Гэвину самому хочется заплакать. Проходит несколько минут — у Гэвина начинают болеть колени, но он не двигается с места, он натурально готов оставаться так до скончания времен, если будет нужно. Чувствовать себя опорой непривычно и пугающе, и внутри ворочается что-то огромное, но Гэвин даже не может понять, приятное это чувство или нет. Он слишком растерян и измотан. Наконец Коннор отстраняется. Трет лицо, словно возвращая себе спокойствие и обычную сдержанность. — Такси будет через сорок минут, — говорит он ровно, — нужно привести себя в порядок. Проверить твой багаж… У него снова деловитый и собранный вид, но он все еще цепляется за пальцы Девять — однако Гэвин не комментирует. Вместо этого он поднимается на ноги и стонет, разгибая спину. — Я пойду проверю сумку, — говорит он. — Кажется, я забыл положить зарядку. И зеленые плавки, — он улыбается, — которые особенно подчеркивают мои… глаза.

***

Гэвин запивает горсть таблеток минералкой и подмигивает своему отражению в зеркале. Он успел прилично загореть за четыре дня, что они прохлаждаются в этом бунгало — да и настроение у него гораздо лучше. Духи ведут себя смирно, солнце светит, чайки орут, пина колада божественна на вкус, а увеселительная программа… Гэвин выходит из ванной и залипает при виде «увеселительной программы»: Коннор валяется на кровати лицом в подушку, задницей вверх, совершенно обнаженный, темные родинки рассыпаны по ровному скину, бесконечные ноги скрещены в лодыжках, весь целиком как с картины какого-нибудь художника эпохи Возрождения. И Гэвин просто стоит и смотрит на эти восхитительные ягодицы, пока кровь отливает от лица и стекает вниз, а во рту пересыхает от желания поскорее провести по ним языком, а потом запустить язык между… Черт, он бы всю жизнь только этим и занимался! — Что-то хотел, Гэвин? — низким голосом спрашивает Коннор, не поворачивая головы. О, Гэвин хотел, еще как. Он медленно подходит к кровати и садится на край, поджимая колено. В плавках тесно, и каждое движение посылает искорки вдоль позвоночника и вызывает спазмы где-то в груди, на уровне диафрагмы. Коннор переворачивается на спину, глядя на него снизу вверх, глаза из-под ресниц совсем черные и загадочно мерцают. И Гэвин больше не может держать руки при себе. Одно движение — и его ладони на бедрах Коннора, ведут выше, выше, и с каждым дюймом Коннор улыбается все шире. — Даже жаль, что тебе не нужно масло от загара, — хмыкает Гэвин, — я бы намазал тебе спину… и не только спину… Но Коннор, увы, не фанат покрывать свой каркас разными субстанциями, да и ультрафиолета не боится. — Я что-то упускаю? Гэвин оглядывается: Девять стоит в дверях — мокрые плавки обтягивают его как вторая кожа, не скрывая вообще ничего, глаза блестят от веселья. Девять любит плавать, вообще любит воду, и это довольно странно для андроида, но Гэвин ничему не удивляется. — Ты как раз вовремя, — отвечает он. — Я подумывал чем-нибудь смазать Коннора… — Ты сразу смог меня заинтересовать, — улыбка у Девять — ярче солнца снаружи. — Чем? Гэвин делает вид, что раздумывает, пока Коннор беззвучно смеется, глядя на него так, словно Гэвин — лучшее, что есть в мире. Этот взгляд опьяняет. — Взбитые сливки, — предлагает Гэвин. До ужаса пошло, но ему нравится. — Какой-нибудь крем для мягкости каркаса, ну, знаешь, нежный и шелковистый?.. Или что-нибудь поинтереснее? — Что-нибудь поинтереснее, — решает Девять, приближаясь. Он наклоняется, впиваясь в губы Коннора поцелуем — и тот пылко подается навстречу, обхватывает ладонями лицо Девять, выгибается, словно умирает без губ Девять, вот-вот развалится на куски без поцелуя. Смотреть на это — чистая порнография. У Гэвина стоит до боли. Небольшой флакон падает Коннору на живот, и Девять точно достал его из воздуха — если только не достал из плавок. — Черт, — шипит Гэвин. Ему приходится засунуть руку в трусы и сжать — сильно — или он кончит прямо тут, еще даже не начав. Это просто безумие, как он возбужден, словно ему снова пятнадцать, и они только что познакомились, и такой парень как Коннор позволил себя раздеть… — Смелее, Гэвин, — командует Девять с усмешкой. Его глаза светятся — он обожает такие игры, — на скулах голубоватые пятна, волосы стоят дыбом от пальцев Коннора. Забравшись на кровать, он затягивает Коннора себе на колени, и теперь они оба смотрят на Гэвина в нетерпеливом ожидании, и, господи, это сводит Гэвина с ума. Трясущимися руками он берет флакон, возится с крышкой — пока не выдерживает и просто не открывает ее зубами. Прозрачный гель холодит руку, и Гэвину приходится несколько раз сглотнуть сухим горлом, чтобы немного прийти в себя. Коннор с готовностью раскидывает колени — Гэвин задыхается от того, насколько он красивый, эти длинные ноги, это литое тело, это буквально все, Гэвину хочется трахнуть его во всех мыслимых и немыслимых позах немедленно… Или чтобы Девять трахнул, потому что его ягодицы всегда охрененно смотрятся между бедер Коннора, о да. Впрочем, Гэвин уверен, что и его задница там очень удачно расположится. Он жаждет этого, как воздуха. Ему приходится досчитать до десяти про себя — а потом он обхватывает своими скользкими пальцами член Коннора, сжимает, надавливая большим пальцем у основания, и Коннор с коротким вскриком толкается навстречу. У него идеальный член, ровный и длинный, и охуенно светится, когда Коннор теряет контроль, и Гэвин влюбился бы в него тут же, если бы уже не был так влюблен. Он ласкает рукой снизу доверху, и снова, и еще раз, влажный звук смазки заставляет сердце колотиться в груди вдвое быстрее. Гэвин наконец оставляет член в покое, добавляет каплю геля и проводит пальцами между ягодиц — медленно, дразняще, — вынуждая Коннора развести ноги сильнее. — Он ждет, — резко говорит Девять, его голос лязгает. Он выглядит умопомрачительно: лохматый, разгоряченный, соски напряжены, словно его тут трахают руками, играют с его телом. Руками он медленно проводит по плечам Коннора до локтей — и ниже, обхватывает запястья, пальцы светятся, и под его напором с рук Коннора тоже сходит скин. Гэвин чувствует этот момент: когда они соединяются, — чувствует его своей стороной связи, это как мягкий и в то же время острый удар в самую сердцевину. Гэвин несколько секунд просто упивается ощущением. Девять что-то говорит на незнакомом Гэвину языке, но его желания сейчас на поверхности, прозрачны и понятны Гэвину. Сжатые мышцы сопротивляются всего мгновение, но тут же впускают Гэвина, охотно раскрываются навстречу. Коннор приподнимает бедра, сильнее насаживаясь на его пальцы, сжимается — и Гэвина тут же бросает в пот от воспоминания, как эти сильные мышцы обхватывают его член, пока Коннор извивается под ним или объезжает его сверху, и это… это просто… — Черт, Кон, — выдыхает Гэвин, кусая губы до крови, — чееерт… — Давай, Гэвин, — подбадривает Девять снова по-английски, хотя его голос дрожит, и это явно дается ему нелегко, — сильнее! Гэвин может сильнее. Гэвин двигает рукой с оттяжкой, сгибает и разгибает пальцы, наслаждаясь каждым мигом происходящего. Он прижимает ладонь к плоскому животу Коннора, надавливает, пытаясь уловить собственные движения внутри — ему кажется, что он ощущает их, хотя в реальности это вряд ли возможно, — и Коннор стонет, запрокидывая голову, стискивая пальцами простыню. Черт, это так горячо, что у Гэвина вся кровь полностью отливает от головы и в глазах меркнет, а мышцы живота машинально сокращаются. Внутри они устроены не так, как люди, никакой простаты у них, конечно, нет, — зато чувствительных датчиков, как однажды объяснял Девять, у них в несколько сотен раз больше, чем у людей, и по Коннору сейчас видно каждый благословенный датчик: он стонет, изгибается, кусает губы, скин сходит светящимися пятнами и тут же снова наползает, и Гэвин едва не кончает от мысли, что это он такое с Коннором сделал, довел его до полубессознательного состояния. — Гэвин… — выдыхает он отчаянно, — Девять… Гэвин теряется, но Девять быстрее соображает, что он хочет: он выпускает руки Коннора, подсовывает подушку под его плечи, позволяя сильнее запрокинуть голову, — и стаскивает плавки с бедер. Гэвин чувствует, как сильная дрожь, почти судорога, проходит по телу Коннора, когда член Девять упирается в его приоткрытые в горячке губы, головка протискивается внутрь, глубже, глубже… Девять издает непередаваемый звук. Скин полностью сходит с его бедер, пока он трахает Коннора в рот — их пальцы переплетены и светятся, лицо Девять как неподвижная маска с горящими глазами, и Коннор вдруг кажется таким беззащитным, открытым, что это одновременно пугает и возбуждает до потери сознания. — Гэвин! — вскрикивает Девять. Одним движением Гэвин вытаскивает пальцы, подается вперед и входит сразу и целиком, и от этой горячей податливости все и так сумбурные мысли вылетают из головы, оставляя только прозрачную звенящую пустоту, заполненную экстазом. Это длится, наверное, вечность, Гэвин горит, плавится, с каждым толчком он все ближе к жерлу вулкана, пока под кожей не начинает зудеть и покалывать, пока руки и ноги не начинают неметь, а моменты провалов не становятся все длиннее. Девять внезапно вскрикивает, сгибаясь, с него целиком сходит скин, стыки между панелями вспыхивают. Гэвин всеми внутренностями, всеми костями ощущает отголоски его оргазма, все темнеет перед глазами — но он держится… держится… Коннор выгибается, вбирая его до самого основания, сжимая его до фейерверков перед глазами, несколько мгновений они так близки, что врастают друг в друга, и это ошеломительно… И Гэвин больше не может держаться. Он кончает так сильно, что, кажется, теряет сознание: его бедра хаотично толкаются по собственной воле, Коннор продолжает стонать и стискивать его бока коленями… Пока все не накрывает плотным темным одеялом. Вселенная умирает и возрождается снова, когда Гэвин приходит в себя от поцелуев. Девять прижимается к нему сзади, губы проходятся по плечу Гэвина, шее, подбородку, его влажный член упирается прямо Гэвину в задницу. — Ты отключился, — шепчет он Гэвину в ухо, — какое клише, Гэв. — Разве это не комплимент нашим потрясающим умениям в постели? — Коннор лежит спереди, и улыбка на его лице едва снова не доводит Гэвина до оргазма. Он кажется расслабленным впервые за очень долгое время. — Приму на свой счет. Гэвин прямо сейчас готов записать на его счет что угодно. И, возможно, провести еще какое-нибудь испытание потрясающим умениям. Он удивительным образом совсем не устал. — Какой твой любимый цвет, Кон? — спрашивает он неожиданно для самого себя. И задерживает дыхание. — Синий, — безмятежно отвечает Коннор — его явно не удивляет вопрос. — А Девять любит белый. Хочешь, — его пальцы касаются колена Гэвина, — еще что-нибудь спросить?.. И нет, пожалуй, Гэвин не хочет. Не сейчас.