Она не понимает

И каждый раз, как ей хотелось лечь в сырую землю и никогда больше не вставать, он понимающе протягивал ей руку. А хотелось ей часто. *** Чем дольше она живет, тем лучше понимает боль этой жизни. А живет она, в общем-то, немного. Но успела заработать порицаемые приличным обществом вредные привычки, недоверие к людям и агрессивный механизм защиты. Она стала такой не сама. Жизнь заставила. Да, именно так. Заставила. Она не сама захотела носить в кармане перцовый баллончик даже среди дня. Она не сама хотела довести себя до того, что любой громкий звук пугает, а крик вызывает тревогу и желание спрятаться. Она не сама хотела опасаться банальностей: например, назвать свой любимый цвет без мысли: «А как против меня обернется эта информация?». Она не сама хотела стоять у зеркала и рыдать, рассматривая идеально подведенные стрелочки. Почему? Да потому, что и с макияжем не чувствует себя собой, и без макияжа не может. И всё не так, и всё страшно, и мир серый. Как вдруг появился… он. Другой. Не такой, как прошлый. Новый человек, новый страх и новая надежда. Надежда, что оправдалась. Он называл её довольно лаконично. Красотка. Но делал это так часто, что она почти забыла своё имя. Луч света в темном царстве, не иначе. Он стал настоящим спасением: пришёл, утер слезы и показал, какой любви она достойна. Она даже не знала, что её могут так любить: безусловно, как мать любит кровное дитя, прощая ему все ошибки. Он тоже любит свою красотку несмотря ни на что. Стойко терпит перепады настроения, утирает слезы и не отворачивается, когда она в очередной сразит его холодом. Он не бросит её посреди темной улицы, когда она снова обидится и решит (как самая смелая, черт возьми) идти до дома одна. Он будет идти за ней чуть поодаль, чтобы не раздражать, но идти до самого дома, только так будучи уверенным, что красотка спокойно доберётся до дома. Он не позволит ей оплатить счёт в кафе, даже если она тянется к карточке. И он не может налюбоваться её глазами, захлебываясь восторгом. — Ты что? — спросила как-то она, заметив на себе пристальный взгляд. — Не налюбуюсь никак. Какие же всё-таки у тебя красивые глаза… Тогда она ничего не ответила, порозовев и отвернувшись, но ему хватило её улыбки. Она знает, что его не нужно ни о чем просить, он всё сделает сам, будь то перегоревшая лампочка или подтирание соплей, когда она болеет. Она неожиданно чувствует то, что так хотела ощутить: она не одна в этом гребаном городе. Он никогда не оставляет её наедине с тревогами. Знает, как тяжело ей быть откровенной, даже если хочется, а потому прикладывает к этому все усилия: — Говори, солнышко моё, говори… Не переживай ни о чем, все твои слова будут только со мной. — Тебе это не нужно… — Нужно, ещё как нужно. Говори, не трави себе душу молчанием. Говори, кричи, плачь — что хочешь делай, только не возвращай себя к успокоительным, ты же губишь себя ими. И она говорит. И плачет. И буквально делится с ним кусочками души. Страшно? Ещё как. Но он находит нужные слова, он утешает и не говорит, что всё это ерунда. С ним хорошо, надёжно, спокойно. Но она его не любит. Почему-то. От его поцелуев не трепещет сердце и она все чаще старается увернуться. Его объятья греют, но не волнуют. Она ждёт его после работы, но не высчитывает минуты до встречи. Она его не любит и сжирает себя за это. Из-за этого вернулись все дурные привычки, от которых она избавлялась месяцами. Снова раздирает кожу до кровавых корок, снова не спит ночами, отношения с едой стали почти неадекватными. Вновь и вновь она повторяет: «Он не заслуживает этого. Он не заслуживает. Почему ему попалась именно я? За что ему это?». Она пытается отпустить, но не получается, когда он сам приходит к ней вновь и вновь. Наверное, она и сама для него зависимость похлеще героина, раз так быстро подсел, а слезть не получается. О, она и правда похожа на наркотик: на неё он спускал всю зарплату и с ней одной улыбался, как дурачок, чувствуя себя вне реальности. Видя его у дома, она снова впустит. Это почти потребность в близкой душе. Снова накормит ужином и не переборет желание привычным жестом погладить напряженную после рабочего дня спину. — Болит? — спросит она. — Да так, пустяки. Что с пальцами, красотка? — Порезала… Она прячет последствия нервного срыва, окончившегося сбором стеклянных осколков с пола, под длинными рукавами шелкового халата. Но он не даёт, перехватывая её руку и прижимая холодные, голубоватые от анемии пальцы. Он нежно расцеловывает ей руки, вкладывая всю свою любовь. — Горюшко моё, ну что ты так… — Я не твоя, — озвучивает она тяжёлую, но правду. — Жаль, — и снова целует синяк на бледной коже. — Что ж запястье такое худое? Двумя пальцами обхватить можно. — Ты слышишь меня? Я не буду с тобой. Я люблю тебя, но это не та любовь, которая тебе нужна. Люблю не как мужчину, а как хорошего человека. Поэтому я с тобой не буду. — Знаю. Он поразительно спокоен. Будто успел смириться. — Но тебя люблю я. Мне не нравится бросаться громкими словами, но повторю ещё раз: люблю. Действительно люблю. — Я… Чувствую… — Я рад, — он широко улыбается. — Боже, прости меня, пожалуйста, прости! — Не проси прощения, ты ни в чем не виновата. Сердцу не прикажешь, мы оба это знаем. Но она не может перестать извиняться. Она кажется себе жуткой эгоисткой, что не отталкивает его от себя, как было бы правильно. Она поступает неправильно: гладит его по голове, внимательно слушает о прошедшем рабочем дне и говорит, какие все козлы, а он-то, милый её, Д’Артаньян. — Где же мне найти ещё одну такую, а? — смеётся он. Снова вышла какая-то нелепость: они стоят во дворе в три часа ночи и говорят по душам, совсем не похожие на парня и девушку без совместного будущего. — Ишь ты чего захотел! Зачем тебе вторая? — Думаешь, моя нервная система все-таки не вынесет, да? — Ах ты! Нет, я одна такая. — Прекрасная. — О, а тут ты ошибаешься. Если без шуток, то я самая обычная и не понимаю, что ты во мне нашёл. Черт, отыскал же сборище всего самого худшего в одном человеке! — Не говори так о себе. Это неправда. — Правда. И в моем существовании даже меньший смысл, чем в… — Да не смей ты! — порывистым движением он прижал её за талию к себе. — Что за поганые мысли? Не посмотрю сейчас, что ты не моя девушка, и дам по заднице. Прекрати мешать себя с грязью! Почему ты не видишь, какая ты замечательная? Какая ты добрая, красивая, талантливая, разносторонняя? Почему слова всяких мразей для тебя убедительнее тех, кого ты называешь важными людьми? Почему я не могу убедить тебя, ведь ты сказала, что я ценен для тебя? А правда… Почему? Ох, смешно, но… Но она снова не понимает. — Сделай себя главным, что есть в этой жизни, красотка. — Не могу. — Тогда это сделаю я. Он человек слова и действительно не раскидывается ими просто так. Он сделал это. Он делит с ней всю боль, он терпит трудности, он гонит из её головы дурные мысли и таскает её любимый шоколад. Он втихоря подсунет ей подарок даже после ссоры. И пусть она продолжает тонуть в той боли, моральной и физической, что день за днем подбрасывает жизнь, ей всё же немного легче, чем могло бы. Она… Чувствует себя любимой. Она почти физически ощущает его любовь, проявляющуюся в том, что он делает. И в том, что не делает, тоже. Вопрос «как?» напрашивается сам собой. Но всё очень просто. Он не кричит. Он не оскорбляет. Он не обесценивает. И он никогда не позволит себе поднять на неё руку. И она вновь не понимает. Не понимает, почему не может взять и заставить себя полюбить его, будто сотканного из мечты. Не мудака, что само по себе ценно в современном мире. Но почему всё складывается именно таким поганым образом: либо она, либо её? Не понимает.