American Ghosts

Три года там не расцветут Ни травы, ни цветы, Чтоб даже землю жгло клеймо Позорной наготы Перед лицом святых небес И звездной чистоты.

Конечно, он был голоден. Его запасы хлеба и сушёного мяса иссякли много дней назад, как бы экономно он их ни расходовал. В ту ночь, когда индейцы Вапити спешно похоронили сына вождя и двинулись в путь, пошёл дождь, и утро принесло с собой не солнце и радугу, а первый в этом году заморозок. Мокрые камни покрылись гладкой ледяной коркой, и индейцам приходилось идти медленно. Солнца не было, и один пасмурный ветреный день сменялся другим, а они всё шли на север, и он шёл вместе с ними, отдав всю свою еду и тёплые вещи тем, кому они были нужнее. А потом, в дне пути от границы, он узнал об ограблении поезда. Падающий Дождь сам попросил его уйти. Сказал, что теперь они в безопасности, что благодаря его помощи (в том числе нескольким ночным вылазкам, когда он прибавил к списку своих грехов ещё несколько залитых кровью солдатских кителей) племя сумело оторваться от погони, и дальше будет легче. Чарльз позволил себе поверить этим словам. И поспешил назад, в Бивер-Холлоу, не тратя время на охоту и отдых, лишь изредка забываясь неглубоким сном. Будь он один, шёл бы вообще без остановки — казалось, он совсем перестал нуждаться в отдыхе — но ему надо было заботиться о Таиме. Бедная девочка, несмотря на все предосторожности, простудилась, и Чарльз старался при каждой возможности давать ей отдохнуть и погреться, чтобы она не подхватила пневмонию. Запах гари — вот что он почувствовал первым делом, когда добрался до Бивер-Холлоу. А сразу после этого его пустой желудок скрутило болью от запаха горелой плоти. Он спешился и медленно зашагал к пещере. Его ноги в мягких сапогах ступали бесшумно — даже сейчас, в горе и полубреду, он был тише ветра, шепчущегося с последними листьями над головой — и несли его мимо разбросанных ящиков, мимо рассыпанных гильз, мимо поломанных и сожжённых повозок, поднявших к небу свои почерневшие обугленные рёбра. У подножия одной из этих повозок он нашёл первое тело. Бедная мисс Гримшоу! Огонь и тление не пощадили её, от платья остались обгорелые лохмотья, немногие уцелевшие пряди волос прибило дождём к холодной земле, по лицу, каким-то чудом почти не тронутому огнём, расползлись трупные пятна, но даже сквозь эту страшную маску смерти была видна мучительная гримаса — последние мгновения её жизни были наполнены болью. Если бы она могла видеть своё тело, брошенное истлевать в грязи, она бы восприняла это как личное оскорбление — ведь она всегда была такой собранной и аккуратной, так же как и Чарльз, потому-то они всегда уважали друг друга. Ах, Сьюзан. Где теперь твои пышные локоны, всегда уложенные волосок к волоску, где твои строгие наряды, где маленькие сухие руки, превращавшие любую пустошь или чащу в уютный лагерь, где твой голос, звуки которого впервые за долгие годы заставили Чарльза чувствовать себя дома... Пещера Мёрфри зияла в склоне холма чёрным холодным провалом, от неё веяло ужасом и злобой, и невольно думалось о том, что злобные выродки, от которых Чарльз вместе с Артуром зачищал это место целую вечность назад, вернулись и теперь наблюдают за ним из темноты. И всё же он повернулся к этой мерзкой дыре спиной, опускаясь перед Сьюзан на колени, смахивая с её платья грязь и опревшие листья, заворачивая её в обгорелый кусок брезента. В животе Сьюзан зияла глубокая багровая дыра; Чарльзу было невыносимо думать, что женщина, которой он искренне восхищался, умирала так мучительно, пока он был далеко и не мог её защитить, так что теперь он просто не мог пройти мимо неё и не позаботиться о её теле должным образом. Прежде чем покинуть Бивер-Холлоу, он всё же заглянул в пещеру и забрал оттуда лопату и кирку — он знал, что ему предстоит. Бело-серые, наполненные снегом тучи нависли над Роанок-Ридж так низко, что казалось, ещё немного — и острые ветки облетевших деревьев пронзят их, и снег посыплется на землю, как пух из распоротых подушек. И в конце концов снег действительно повалил, мокрыми серыми хлопьями засыпая свежую могилу на высоком холме. Вонзая в мокрую землю крест, сколоченный из двух более-менее крепких досок, оставшихся от одной из повозок, обвивая вокруг перекладины цепочку медальона мисс Гримшоу, Чарльз почувствовал, что у него немного кружится голова. Внезапно вспомнилось, как совсем недавно он точно так же закапывал Кирана, и его опять охватила вина при мысли о том, как он сторожил этого беднягу после того, как Артур поймал его. Вспомнив, как Киран страдал от голода в свои первые дни в банде, Чарльз осознал, насколько же он сам голоден. Он не помнил, когда ел в последний раз. Но сейчас ему становилось плохо даже от одной мысли о еде. Да и времени на это не было. Долгие часы он осматривал Бивер-Холлоу и окрестности. Снегопад прекратился, и тусклые лучи осеннего солнца заблестели на тонкой золотой цепочке, застрявшей между двух камней на берегу реки. Чарльз сразу узнал медальон с маленьким синим камушком, который когда-то обхватывал шею Карен. Стиснув цепочку в кулаке, он посмотрел на бурлящую среди порогов воду. Карен была совсем плоха в последние дни. Может, когда на лагерь напали, она в панике бежала прочь и упала в реку, а выбраться уже не смогла? В поисках тела девушки он шёл вниз по реке, наткнулся на простреленную шляпу-котелок, принадлежавшую Хавьеру, а потом услышал крики стервятников, и его сердце снова сжалось. Птицы клевали двух застреленных лошадей. Старичок лежал чуть выше по склону, Бьюэлл у самой дороги. Одного взгляда на раны от клювов и когтей на белой шкуре коня, на кровавые провалы на месте голубых глаз, к горлу Чарльза подкатила мучительная тошнота. Он вдохнул холодный, пахнущий снегом воздух, успокаивая сердце, заметавшееся в груди от страха и надежды. Он давно разучился верить надежде, но сейчас не мог справиться с собой; так же, как много лет назад он надеялся, что мама чудесным образом вернётся, а отец бросит пить, так и сейчас, взбираясь по обледеневшему заснеженному склону горы, он отчаянно надеялся, что Артур остался в живых. Как всегда, его надежды не сбылись. Он помнил, каким Артур был раньше. Знал каждое движение его губ, бровей и носа, мог предугадать, когда эти сине-зелёные глаза потемнеют от гнева, а когда в них запрыгают весёлые искорки. Он помнил, что его губы пахли табаком, волосы — солнцем, кожа — дымом костра. Теперь его лицо было застывшим, по коже расползлась восковая бледность, и от него исходил сладковатый запах тлена. Чарльз склонился над его телом, прижал его к себе так же нежно, как прижимал много раз, целовал его мёртвое лицо и повторял, шептал, кричал его имя, хоть и знал, что он теперь там, куда не докричишься. Все здравые мысли, которые он прокручивал в голове последний месяц, все разумные слова о ценности каждого момента и возможности оставить по себе хорошую память, которые он говорил Артуру, вылетели у него из сознания. Не осталось ничего, кроме боли и одиночества. Сидя на краю пропасти, прижимая Артура к себе, Чарльз мечтал о том, чтобы ему хватило смелости подползти ещё немного поближе к краю и упасть вниз, разбить о камни своё бесполезное тело, уйти вслед за Артуром, ни на миг не разрывая последних объятий. Но он справился с собой. Поступить так значит проявить эгоизм, на который у него нет права. Артур заслужил кое-что получше, чем истлевать в снегу и в крови человека, который не смог его защитить. Подхватив его на руки, Чарльз медленно отправился вниз по склону. *** — Моя лошадь больна. Вы можете ей помочь? Владелец конюшни окинул Таиму недовольным взглядом. Лошадь стояла понурив голову, её уши вяло вздрагивали, нос влажно блестел. Мужчина повернулся к Чарльзу, посмотрел на его осунувшееся лицо и запавшие красные глаза и красноречиво поднял брови: — Лошадь и то выглядит лучше, чем ты. Уверен, что сможешь заплатить? — Это всё, что у меня есть, — Чарльз протянул ему сложенные пять долларов; последнее, что осталось после того ограбления банка в Роудсе. — Могу работать на вас, сколько скажете. Владелец конюшни развернул бумажку, рассмотрел её на свет, потом снова сложил и спрятал в карман, и кивнул Чарльзу: — У меня сейчас работников достаточно, парень. Я осмотрю лошадь, дам ей лекарства, а ты... — он замялся, явно не зная, как бы сподручнее выпроводить этого цветного оборванца, пока тот не обнаглел настолько, что начал просить еду. — Ты... приходи через неделю, ладно? — Ладно, — безразлично сказал Чарльз. Он завёл Таиму в стойло, расседлал, почистил, старательно стирая со шкуры капли растаявшего снега, массируя и разгоняя кровь, чтобы лошади стало полегче. Не помогало — кобылица стояла понуро и неподвижно, измотанная и безучастная ко всему, прямо как он сам. Чарльз ласково обнял её за шею, почесал за пушистым ухом, шёпотом пообещал, что скоро вернётся и принесёт ей свежих, недавно собранных поздних яблок. И как раз в этот момент из-за стены стойла раздался испуганный сдавленный крик, а потом — грохот. Чарльз шагнул к выходу, и тут же к его шее приставили пистолет. Смуглый тип в тёмном костюме гадко ухмыльнулся, показав зубы, мелкие и острые, как у опоссума, и надавил дулом пистолета Чарльзу на подбородок, вынуждая поднять голову: — Стой смирно. Не хочу запачкать костюм. За его спиной ещё двое смуглых молодчиков с зализанными волосами швырнули хозяина конюшни на пол. Один из них пнул несчастного в живот, и тот неподвижно застыл на полу, зажмурившись от боли. Это зрелище заставило Чарльза замереть, внутренне сжавшись. Он понял, с кем столкнулся. Итальянцы, люди Бронте. Он не участвовал в набеге на поместье бывшего криминального короля Сен-Дени, но понимал, что ничего хорошего его не ждёт. К распростёртому на полу хозяину конюшни подошёл ещё один итальянец, приподнял шляпу, сверкнул зубами в издевательской усмешке: — Buona sera amico! Похоже, не ждал? А зря. Твой долг не уменьшается. Пришло время платить. — Мистер Мартелли... — пробормотал хозяин конюшни, невнятно и глухо. — Мистер Мартелли, у нас был долгосрочный контракт… — Что ты там бормочешь? — скривился Мартелли. — Вы, американцы, все говорите так, будто у вас рот набит лошадиным навозом... впрочем, в твоём случае всё так и есть! — он надавил блестящим, начищенным ботинком бедняге на затылок, вынуждая уткнуться лицом в грязный пол. Остальные итальянцы громко хохотали, глядя на то, как человек беспомощно мотает головой, пачкая лицо в грязи. Даже тот, кто держал Чарльза на мушке, отвлёкся, чтобы посмотреть на такое уморительное зрелище, и Чарльз тут же этим воспользовался. Одним движением вырвав пистолет из чужих рук, он обхватил итальянца за шею и приставил ствол к его виску, выкрикнул: — Перестаньте! Только сейчас остальные итальянцы обратили на него внимание. Мартелли недовольно отпихнул ботинком несчастного хозяина конюшни — так пинают приставучего пса — и шагнул к Чарльзу. Его глаза блестели маслянисто и злобно, и напомнили Чарльзу о ядовитых ягодах чёрного паслёна, сок которых вызывает слепоту. Мартелли окинул двух мужчин взглядом, и на его толстых губах появилась презрительная усмешка. Чарльз не сразу понял, что насмешка предназначалась вовсе не ему, а испуганно застывшему в его руках итальянцу. Мартелли скользнул холодным взглядом по оплошавшему подручному, потом посмотрел на Чарльза, и его ядовитые глазки вспыхнули интересом: — А ты кто такой? — Я клиент этого мистера. Он обещал вылечить мою лошадь. И я ему уже заплатил. А я очень не люблю тратить деньги попусту, — Чарльз оттолкнул итальянца, постаравшись, чтобы тот грохнулся прямо в пустое грязное стойло, и шагнул вперёд, к Мартелли. Держа в одной руке опущенный дулом вниз пистолет, вторую он сунул в карман, и вытащил наружу золотую цепочку с голубым камушком. Он помнил, как Карен хвасталась этим украшением перед смеющимися девушками. Она украла её из кармана какого-то простака, распустившего слюни на бойкую светловолосую красотку. «Награда за ночь любви!» — хохотала Карен, вертя побрякушку на пальце, и голубой камушек сверкал в отблесках огня так же, как сверкали глаза Шона, необычно тихого, глядящего на Карен с диковатым обожанием. Примерно через месяц они окончательно сошлись. Чарльз протянул украшение Мартелли. — Это покроет его долг, — сказал он, не потрудившись придать своему голосу вопросительное выражение. Мартелли задумчиво взял украшение толстыми короткими пальцами, внимательно его рассмотрел, одобрительно усмехнулся и убрал цепочку в карман. Потом лениво кивнул своим парням, и те немедленно отошли от хозяина конюшни. Тот поднялся на колени, обалдело глядя перед собой, всё ещё не веря, что кошмар закончился, не успев толком начаться. Мартелли, впрочем, остался стоять на месте. Окинул Чарльза оценивающим взглядом: — Коли захочу, как к тебе обращаться? — Одинокий Волк, — бесстрастно ответил Чарльз. Он понимал, что Мартелли уже наверняка догадался, кто перед ним — ведь он, судя по важному виду, был подручным самого Бронте, а покойник совершенно точно наводил справки о банде Датча ван дер Линде и был в курсе, что в окрестностях Сен-Дени полукровок негритянско-индейского происхождения не так уж много. Но он всё равно назвал именно это имя. И Мартелли решил ему подыграть, усмехнулся: — Вот оно что! Мама назвала? Небось, носила перья в волосах и вышивала бисером? — Да. А как мне к тебе обращаться, коли захочу? — Гвидо Мартелли. Для тебя — босс, — Мартелли панибратски похлопал его по плечу, будто не обращая внимания на пистолет: — Идём со мной, Одинокий Волк. Я найду тебе применение. Всегда найдётся работа для большого парня, достаточно умного, чтобы прикидываться дурнем. Работа. Работа означала пищу, кров, надежду — если не для него, то хотя бы для Таимы. Но что-то в этом человеке напрягало Чарльза, было в нём что-то намного хуже, чем просто злобный характер и высокомерие. И поэтому, несмотря на своё отчаяние, Чарльз заартачился: — Я не хочу твою работу. Ты скользкий, фамильярный нахал, и ты мне не нравишься. Скажи он такое любому из тех внезаконников, на которых ему приходилось работать раньше, и те без колебаний всадили бы в него весь заряд кольта. Но Мартелли лишь презрительно усмехнулся. Ему не пристало марать руки о какое-то отребье. Пристально посмотрев на Чарльза, он сказал, уже не улыбаясь: — Через неделю я собираюсь устроить для этого городишки отличное шоу. И если ты ляжешь раньше третьего раунда, я спалю дотла этот свинарник вместе с твоей лошадью. *** Пока всеми делами заправлял Анджело Бронте, бои без правил проводились лишь изредка и исподтишка: Бронте не любил это развлечение, оно оскорбляло его изысканный вкус, и он бесился, узнав, что кто-то из его людей пристрастился смотреть бои и спускать деньги на ставки. Но Бронте сгинул в желудке аллигатора — какое оскорбление для его вкуса! — и теперь в Сен-Дени правил новый король. И этот король обожал турниры. Безумный Суини, рыжий здоровяк с пудовыми кулаками, появился в городе не так давно, но уже успел снискать громкую славу. Слышали о нём все. Победить не мог никто. Почти каждый день он выходил на подпольные арены и выбивал всё дерьмо из очередного дурака, жаждущего драки и лёгких денег. Самого Суини, конечно, тоже лупили, не раз чемпион оставался после боя весь в крови и синяках — но на ногах. Не лёжа мордой в грязи, как его противник. И уже через пару дней выходил на новый поединок. Точно ему совсем не надо было восстанавливаться. Мартелли давно хотел заполучить Суини к себе, и теперь ему выдался такой шанс. Потому что Мартелли сразу распознал, что больше всего на свете безумный ирландец хочет не денег, не виски и не женщин — больше всего он хочет битв. Будет ему славная битва. За неделю до боя Чарльза сфотографировали и фотографию размножили на афишах, которые висели по всему городу. Кричащая надпись: «Битва чемпионов! Битва народов! Битва рас!» пересекала изображения двух полуобнажённых мужчин со сжатыми кулаками. Так Чарльз Смит впервые оказался плечом к плечу с Безумным Суини, ни разу даже не видев его вживую. Рассматривая собственное изображение, он вспоминал, как ругалась бабушка Пятнистая Сова, узнав, что её дочка сфотографировалась с мужем и сыном. Чарльз тогда был ещё совсем малышом, но хорошо запомнил, как бабушка в гневе называла маму несносной своевольной девчонкой: выходить замуж могла за кого хочет, но позволить ужасному изобретению бледнолицых похитить душу невинного ребёнка — это уже перебор! В том, что у него когда-либо была душа, он сильно сомневался, а потому отвернулся от своей фотографии и посмотрел на Суини. На снимке его лицо казалось вытянутым и бледным, всклокоченные волосы темнели надо лбом серой тенью — на самом деле, он слышал, Суини был рыжим. Жилистые плечи и грудь разрисованы какими-то узорами. Было видно, что он силён. Его мышцы были меньше, чем у Чарльза, но руки длиннее, и сам он был ростом шесть футов и шесть дюймов, в то время как сам Чарльз — только шесть и четыре. Было бы неплохо, если бы Чарльзу удалось попасть на один из его поединков, посмотреть, как Суини бьётся, насколько он быстр, какие у него любимые приёмы. Но нет — за неделю до боя Суини никуда не выходил. Может, копил силы. А может, предвидел, что будущий противник захочет на него посмотреть, и решил не портить сюрприз. Наконец настал вечер спарринга. Этот бой проходил уже не в грязных доках и не в кишащих крысами трущобах. В здании, где обычно останавливался с гастролями цирк, соорудили ринг, обтянутый по ограждению красной камкой; его амфитеатром окружали обитые бархатом сиденья, и на них устроилась не простая публика. Здесь собрались седые джентльмены в цилиндрах, почтенные леди в огромных шляпах, франтоватые юноши в дорогих костюмах и юные аристократки, по случаю зимы сменившие веера на муфты. Как жуки среди бабочек, среди нарядной публики темнели люди Мартелли, одетые в чёрные костюмы. Сам Мартелли тоже был здесь. С ним была любовница – очень толстая итальянка с роскошными чёрными волосами, одетая в пышное бархатное платье. Цепочка Карен, когда-то легко обтягивавшая её пухленькую нежную шею, теперь туго впилась в рыхлое предплечье итальянки. Откинувшись на бархатное сиденье, Мартелли маслянистыми глазами наблюдал за поединком. Суини и в самом деле был высок. Его взгляд был ясен и зол, как блеск клинка. Он накинулся на Чарльза сразу, будто осатанев, но Чарльз ловко уходил от самых тяжёлых ударов, а более лёгкие блокировал. Первый раунд он держался хорошо. Во втором раунде бой стал жестче, и публика постепенно теряла сдержанность: джентльмены начали ругаться, как моряки, леди визжать, как шлюхи, а с галерки, где сгрудилась белая и цветная беднота, неслись громкие проклятия и крики поддержки: — Одинокий Волк! — Безумный Суини! И в самом деле, есть в нём что-то безумное, подумал Чарльз. Рыжий Суини сплюнул под ноги кровь, потом широко улыбнулся. Его зубы были острыми, как у собаки. Они блестели от крови. — Он тебя дурит, — хрипло сказал Суини, метнув быстрый взгляд на Мартелли. Чарльз совершил глупую ошибку новичка, проследив за его взглядом, и едва не пропустил следующий удар. Увернувшись буквально в последний момент, он оказался за спиной у Суини, несильно ткнул его локтем в бок, и рыжий тут же повернулся вокруг своей оси, снова усмехнулся Чарльзу в лицо: — Что он тебе пообещал? Деньги? Сочных белых баб? Бутылку стариковской мочи, которую вы, янки, называете выпивкой? — В мелочи не вдавался, — Чарльз провёл образцовый хук справа, но Суини внезапно увернулся, сделал плавный шаг к Чарльзу, шепнул ему на ухо: — А бог-то в мелочах... Или дьявол? Это как посмотреть! — Я сюда не разговаривать пришёл! — Чарльз перешёл в наступление. Кровь стучала у него в висках и стекала по кулакам. Всю эту неделю он готовился к бою, ничего не чувствуя: ни страха, ни злости. Он вообще мало что чувствовал в последнее время. Но сейчас его внезапно разозлила вся эта дурацкая и унизительная ситуация. Мартелли обещал ему тысячу долларов за то, что он ляжет в третьем раунде. Позволит всем этим белым джентльменам и леди убедиться в том, что цветной всегда проиграет белому, а также в том, кто теперь главный в городе. Что ему тысяча баксов, когда скоро весь Сен-Дени ляжет к его ногам! Но для Чарльза эта тысяча значила быструю дорогу к границе, лекарства и еду для выживших индейцев племени, может, даже взятку, чтобы канадцы согласились поселить Вапити на нормальной земле, а не на болоте или каменистой пустоши. Для него эта тысяча значила всё. И сейчас уже он набросился на Суини, выражая в чётких ударах бессильную ярость и боль, надеясь, что этот порыв побыстрее измотает его, чтобы третий раунд не продлился долго. — Как ты там говорил Датчу? Я не стану применять грубую силу для развлечения? — расхохотался рыжий, ловко уворачиваясь от его удара. На трибунах ревели, кричали, ругались, но даже сквозь весь этот шум Чарльз услышал эти слова — и они прогремели, как грозовой раскат. Проклятье! Откуда этот чёртов ирландец может знать то, что Чарльз говорил Датчу год назад? Суини воспользовался его заминкой и ударил так, что Чарльз упал на помост, но тут же откатился и поднялся. Словно обезумев, он кинулся на Суини, осыпая его более сильными и жестокими ударами, чем раньше, но тот уклонился от всех. Чарльз всегда был очень быстрым, но сейчас он будто бы сражался с неуловимым ветром. Внезапно Суини вынырнул перед ним, ударил в солнечное сплетение, и Чарльз снова упал. Но на этот раз не смог подняться. Вокруг стало тихо, так тихо, что он не слышал даже собственного сердца. Приподняв гудящую голову, Чарльз огляделся по сторонам, чувствуя, как нарастает замешательство, как оно становится ужасом. Люди вокруг него застыли, как статуи. Рты, ещё недавно орущие «Волк!» или «Суини!», теперь онемели, только сверкали растянутые губы и оскаленные зубы. Руки повисли в воздухе, не завершив движения. Да и сам воздух загустел, как запёкшаяся кровь. Чарльзу стало нечем дышать. Ужас сковал его сердце. И сквозь ужас пробилась тонкая иголочка облегчения: он всё-таки умирает. Эта апатия, вызванная смертью Артура, наконец доконала его. И хорошо… В мёртвой тишине прозвучал издевательский смех. Сперва тихий, он всё нарастал, и делался всё знакомее, всё... роднее. Чарльз приподнялся на локте, оглянулся, хотя весь его разум заходился криком: не оглядывайся! И всё же он оглянулся. И отвернуться назад уже не смог. Так и смотрел, застыв на помосте, парализованный страхом и горем. Смотрел на кровь, медленно капающую на доски. На длинные, почерневшие от крови рыжие волосы. На смеющееся лицо с огромной дырой над глазом. — Ха-ха-ха-ха! — заливался смехом Шон. — Что, Зануда, не ожидал, что я вернусь? Хреново же вы с Биллом меня закопали! — Шон, — проговорил Чарльз, с трудом узнав свой охрипший голос. Ему живо вспомнилась раскалённая жара лемойнского вечера, ослепительный блеск Железного озера и кровавый закат над водой, собственные руки, перепачканные кровью и красной пылью, и могила, скрывшая худенькое тело Шона. Могила, на которую Чарльз до ночи таскал круглые камни с берега озера, не чувствуя усталости, чувствуя лишь тупую боль — как же так, ведь и месяца не прошло с тех пор, как они с Артуром и Хавьером вырвали парнишку из лап закона! — Шон... Но ведь ты умер! — Ага, — весело сказал Шон. — Умер. И ради чего? — веселье исчезло из его голоса, сменившись злостью. — У меня в башке было не так много мозгов, Чарльз. Уж точно поменьше, чем у тебя! Может, ты мне объяснишь, ради чего какой-то реднек расплескал мои мозги по всему Роудсу? Ради чего Датч устроил кровавую баню? Ради чего моя любимая сгинула, а её цепочка теперь украшает лапу какой-то толстухи?! Чарльз невольно оглянулся на Мартелли и его любовницу. Он приподнялся на сиденье, нелепо оттопырив зад, выставив вперёд сжатые кулаки; она поднесла к щекам массивные ладони, на толстых пальцах алели каплями крови накрашенные ногти, на лице застыло выражение наигранного страха. Чарльзу вдруг подумалось, что они тоже это осознают — их тела неподвижны, а сознание вопит от ужаса, не понимая, что происходит... Его передёрнуло. Он оперся обеими руками на помост, приподнялся, скользя в собственной крови, встал на колени. — Я не знаю, Шон, — просто и устало сказал он. — Я не знаю. И не уверен, что хочу знать. Я рад, что за мной пришёл именно ты. Я готов. Шон посмотрел на него, как на идиота. И снова рассмеялся. Уже не зло, а весело и беззаботно, как смеялся при жизни: — Ох, блин, Чарльз! Вечно такой серьёзный, что аж тошнит! Думаешь, Артур ждёт тебя? — О чём ты? — Чарльза охватил холод. Об их отношениях с Артуром не знал никто. Но Шон уже мёртв — а мёртвые, говорят, знают всё обо всём… — Неужели я умер ради этого? — смеялся Шон. — Ради вот этого? — он внезапно щёлкнул пальцами, и в мутном свете керосиновых ламп блеснула золотая монета. — Ради золота Брейтуэйтов? — Там не было никакого золота. Шон, я нашёл Артура и мисс Гримшоу. Но я не нашёл Карен. Скажи, она… — Сейчас речь не о Карен, — перебил его Шон. Он подмигнул, и это выглядело просто кошмарно — густая кровь нескончаемым потоком струилась по его лицу, затекала в улыбающийся рот, капала с ресниц. — Хочешь, сказку расскажу? Жил-был однажды мужик, которого поимели. И он был такой не один. Их была целая компания, и их всех нагнули и поимели так жёстко, что никакой самой прожжённой шлюхе и не снилось. Это о тебе, Чарльз. Обо мне. О Карен. Датч всех нас поимел. Выжал и выбросил, как лимоны. А уж Артура он поимел и выжал не один раз, поверь, — Шон снова рассмеялся, и Чарльза охватил холод. Отсмеявшись, Шон бросил ему: — Наш Артур умер, таская в себе сперму Датча ван дер Линде. Чарльз медленно поднялся на ноги. Сжал окровавленные кулаки. Посмотрел на Шона, такого знакомого и одновременно такого чужого. — Ты всё врёшь, — сказал он, стыдясь своего тусклого, потрясённого голоса. Шон лишь презрительно фыркнул: — Меня всегда от вас тошнило. От того, как влюблённо он на тебя пялился. И ты на него — как щенок. Моя Карен была не такая. Огонь, а не девчонка! В жилах не кровь, а добрый ирландский виски! Она не смогла жить без меня. А ты сможешь жить без него? Особенно зная, как быстро он тебя забыл? — Ты лжёшь! — выкрикнул Чарльз, и этот крик отдался в ушах злобной тоской волчьего воя. Он кинулся с кулаками на Шона... нет, на Суини... нет, на Датча… Внезапно ряды кресел растворились в зыбком дыму керосиновых ламп. Чарльз оказался в шатре Датча. Сквозь плотно задёрнутый полог пробивались лучи света. Шум ветра и шелест последней листвы мешался со скрипом узкой койки. Чарльз замер на месте, глядя на Артура, стоящего на коленях перед койкой, прижавшись лицом к одеялу, комкая его в кулаках. Датч стоял позади него, двигая бёдрами небрежно и плавно, одной рукой поднося к губам сигару, вторую запустив в русые волосы Артура. Брюки Артура были спущены, рубашка небрежно отброшена в сторону, и в тусклом свете Чарльз видел тело своего любимого — исхудавшее, изглоданное страшным недугом, в пятнах, царапинах и синяках. Датч же оставался полностью одетым, лишь штаны расстегнул, и каким же беззащитным и больным Артур выглядел по сравнению с ним… — Я ведь предупреждал тебя, Артур, — голос Датча звучал хрипло и довольно, точно мяуканье большого кота, уже утолившего голод и лишь ради забавы играющего с пойманной мышью. — Я предупреждал тебя насчёт Мэри. Ты меня не слушал, — он резко толкнулся в Артура, и тот чуть туже сжал кулаки, но не вскрикнул. — Я предупреждал тебя насчёт Чарльза, но ты и тогда не слушал, — Датч затянулся сигарой, задвигал бёдрами резче и грубее, так что Артура трясло на каждом толчке. — Все они приходили и уходили, а я всегда оставался. Ты всегда возвращался ко мне. — Нет, — выдохнул Чарльз. Вырвавшись наконец из ступора, он бросился на Датча: — Нет! Ему больно, ты, злобный кусок дерьма!.. Но его кулаки только наткнулись на воздух, как на стекло, и какая-то сила отбросила его назад. Застыв на месте, он смотрел на то, как Датч выпускает в воздух густой дурманящий дым, как тонкие бледные пальцы в золотых кольцах стискивают волосы Артура, оттягивая их назад, приподнимая голову. Датч склонился и принялся целовать напряжённую шею Артура, куснул кожу под кадыком, и Артур хрипло вскрикнул, непроизвольно разжал кулак и обхватил Датча за бедро. Тут же Датч сделал короткое движение пальцами, и Артур ахнул от боли — на его руку просыпался пепел сигары. — Ты не должен меня трогать, — прошипел Датч ему на ухо. — Ты забыл, что ты наказан, мой дорогой мальчик? — Датч, — прошептал Артур. — Ты ведь обещал... — Датч укусил его за ухо, совсем не игриво, а жёстко и грубо, и Артура передёрнуло: — ооох, чёрт! Чёрт, больно же! — А мне, думаешь, было не больно? — Датч ещё раз дёрнул его за волосы, поворачивая лицом к себе. — Думаешь, ты не причинял мне боли, когда сомневался во мне? Когда изменял мне? Когда уезжал с этим высокомерным выскочкой и врал, что просто помогаешь ему охотиться? — Это он про тебя! — весело сказал Шон, пихнув Чарльза в плечо, но тот ничего не ответил. Просто смотрел застывшими глазами на то, как Датч лениво перебирает волосы Артура, как по любимому лицу расползается румянец, как Артур хрипло выдыхает: — Датч, ты прав. Я... я должен был тебя слушать. Я всегда... любил... тебя, только тебя, — казалось, ему больно говорить, и неудивительно — Датч снова выпрямился и продолжал брать его, грубо и жёстко, оттягивая голову назад, заставляя унизительно прогнуть спину. — Ты по-прежнему мой дорогой мальчик, Артур? — Всегда, — простонал Артур, закрыв глаза, и сердце Чарльза чуть не разорвалось от звука этого слова, которое он сам не раз повторял Артуру в минуты самого глубокого отчаяния. Это слово было его обещанием, его клятвой в любви и верности. Он всегда приходил к Артуру на помощь. Всегда сопровождал его в самых опасных боях. Он оставил Артура лишь тогда, когда тот сам его попросил, когда предупредил, что Чарльзу лучше уйти из банды при первой возможности. И вот теперь Артур говорит Датчу это слово? Ещё больнее стало, когда Артур отчаянно, срываясь на стон, прошептал: — Я тебя люблю. — Я знаю, сынок, — ухмыльнулся Датч. — Ты заслужил награду. Он выскользнул из Артура, отступил на шаг. Повинуясь его взгляду, Артур сполз на пол, прислонился спиной к койке, дрожащей рукой сжал свой член. Глядя на Датча снизу вверх взглядом, полным мольбы, он начал ласкать себя, постепенно ускоряясь. Он был растрёпан, щёки залиты смущённым румянцем, на шее засосы. А Датч оставался всё таким же аккуратным, ни один волосок не выбился из причёски, ни одна капля пота не блестела на коже, ни одна пуговица жилета не расстегнулась. И движения, которыми он гладил собственный член, другой рукой поднося к губам сигару, были аккуратными и плавными, так непохожими на порывистые и отчаянные движения Артура. Чарльз видел, что Датч на самом деле рисуется: ему не всё равно, он искренне наслаждается происходящим, упивается унижением Артура. В бессильной ярости он снова кинулся на главаря, и опять не смог даже прикоснуться к нему, так и остался стоять, точно отделённый от Датча и Артура плотной прозрачной стеной. — Давай, сынок, — промурлыкал Датч. — Мой любимый. Мой славный мальчик. Ты останешься со мной, верно? — Да… — Ты сделаешь всё, что я прикажу? — Да… — Тогда кончи для меня, Артур. И не смей закрывать глаза. Смотри на меня. Он шагнул к Артуру, приставил член к его лицу, задвигал рукой. Артур смотрел ему в глаза, лаская себя всё быстрее. Он кончил в тот самый момент, когда Датч спустил ему на лицо. — Блядь! Блядь, сука, блядская матерь божья! — прохрипел Датч, и его отвратительные ругательства смешались с тихим стоном Артура. Рука небрежно погладила Артура по щеке и по волосам. — Молодец... Сделал всё, как я просил... Пожалуй, я подумаю… — Мерзавец! Подонок! — не выдержал Чарльз, и Датч замер. Артур тоже. Неужели они его услышали? Датч обернулся, и в его глазах мелькнул страх. Чарльз бросился на него, повалил на пол шатра, принялся бить кулаками по лицу, крича от боли и ярости. Горячая кровь обжигала ему руки. — Стой! Стой! — Остановись, чёрный выродок! — Кто-нибудь, оттащите его! — Ты его убьёшь, тупая обезьяна! Чарльз почувствовал, что его хватают за плечи и за волосы, оттаскивают назад. Рука Шона скользнула по его животу и бедру, пытаясь не то оттолкнуть, не то царапнуть. — Одинокий Волк, — пробормотал Шон, ухмыльнувшись. — Побитый щенок, вот кто ты такой, и больше никто. Привыкай к объедкам, щенок... Мёртвых не переспоришь — мы всегда правы… В следующую секунду Шон исчез. На помосте неподвижно застыл Суини. Его рыжая борода стала алой от крови, глаза закатились, показав красноватые белки, и лицо стало совершенно безумным. Рефери замахал рукой, во весь голос отсчитывая секунды. К рингу пытался пробиться врач. Всё вокруг тонуло в воплях и ругани. Безумный Суини лёг во втором раунде. Чарльз уже ничего не соображал. Вырвавшись из хватки людей Мартелли, он бросился прочь, расталкивая людей, сбивая их с ног, отпихивая с дороги. Вырвался на улицу, прямо под снегопад, побежал по заснеженному тротуару, не обращая внимания на снег, обжигающий его обнажённые плечи. Перед глазами всё ещё стояло то, что ему показал Шон. И много чего ещё. Как часто Артур уходил к Датчу в палатку и подолгу задерживался у него. Как часто они ездили куда-то вместе. Как в те редкие минуты, когда Чарльз и Артур оказывались наедине, Артур притягивал его к себе, страстно целовал, но не позволял снимать с себя одежду. Только теперь Чарльз понял, что Артур просто не хотел показывать ему следы чужих губ. Только теперь он понял, почему Артур так мало говорил о том, как Датч его воспитывал. Почему Артур так сторонился Молли, хотя дружил с остальными девушками в банде. Он ничего не понимал. Не замечал ничего своими глазами влюблённого дурака! Всё это время, все эти месяцы Артур, его своевольный, ревнивый, вспыльчивый, любимый Артур обманывал его! Смешил своей нелепой ревностью, кружил голову нежными словами, отравлял поцелуями и ласками, а сам бесстыдно трахался с Датчем! Чарльз стремглав добежал до комнаты, которую ему снял Мартелли. Накинул на плечи первую попавшуюся рубашку, покидал в сумку остатки вещей. Затянул вокруг бедра ремешок кобуры обреза. Его руки не дрожали. Из глаз не текли слёзы. Он был сдержан и собран, как всегда. Только внутри звенел вопль боли и гнева. Всё-таки у него есть душа. И сейчас она разрывается на части. Что-то выпало из его кармана, сверкнуло золотом в мутном свете. Чарльз подобрал монету, смутно вспомнив, как Шон вытащил её из воздуха, как провёл рукой по его бедру. Видимо, сунул монету ему в карман. Зачем? Чарльз уловил какое-то движение за дверью и быстро отступил в тень. Пальцы сами собой запихнули монетку в карман. Дверь распахнулась. В комнату ворвались пятеро итальянцев. Чарльз сорвал с пояса томагавк и прокрутил его в руке, прежде чем вонзить в череп одному из них. Отпихнул ногой тело, свободной рукой выхватил нож и вонзил его в бок другому итальянцу, тот закричал и выронил пистолет. Ещё двое посерели от ужаса при виде такой жестокости и бросились бежать, очевидно решив, что если этот дикарь не побоялся кинуться в рукопашную на вооружённых огнестрелом противников, значит, лучше держаться от него подальше. Сжимая в руках нож и томагавк, Чарльз шагнул к пятому незваному гостю. Мартелли грохнулся на пол, испуганно пополз прочь, прошипел: — Ты, тупой ублюдок... Я выпущу тебе кишки… Чарльз схватил его за шиворот и встряхнул: — Тысячу долларов. — Ты... Ты соображаешь, что несёшь? — взвизгнул Мартелли. — Ты не выполнил свою часть сделки! — Я в курсе. Я не выполняю сделку. Я тебя граблю. Тысячу долларов, — Чарльз приставил нож к его животу. Мартелли судорожно сглотнул, потом вытянул дрожащими пальцами кошелёк. В его глазах мелькнула какая-то злобная и трусливая мысль, которую Чарльз сразу же разгадал, и покрепче сжал воротник в кулаке, заставив Мартелли захрипеть. — Через месяц я загляну сюда, — прошипел Чарльз ему в лицо. — И если ты или твои громилы тронут конюшню и её владельца хоть пальцем, я скормлю тебя аллигаторам. — Они уже спят, — выдохнул Мартелли, но Чарльз не растерялся: — Значит, сам тебя съем. Мартелли посерел. Должно быть, вид у Чарльза был тот ещё, потому что спорить новый король Сен-Дени не захотел. Молча отдал деньги и никак не помешал Чарльзу уйти. После недели отдыха Таима выздоровела и маялась от скуки, отчаянно желая побегать. Она встретила своего человека очень радостно, ластилась к нему всё время, когда он торопливо её седлал, и разочарованно вздохнула, поняв, что яблочек он всё-таки не принёс. Вскоре они уже бежали прочь из Сен-Дени. Снегопад прекратился, заснеженные болота сияли таинственным светом в ночной тиши, а потом над лесом разгорелся розовый зимний рассвет. Отдохнув в лесу несколько часов, Чарльз и Таима продолжили путь. И к концу дня дорога вновь привела их туда, где они были десять дней назад. На склон холодной заснеженной горы неподалёку от взорванного моста. Как и в прошлый раз, Чарльз не потащил лошадь за собой. Оставил её в закрытом от ветра перелеске, а сам вскарабкался на склон и остановился перед могилой. Артур лежал на склоне холма, лицом к западу. Всё, как он хотел. Последние лучи заката догорали на небе, и алая полоска на западе постепенно скрывалась под покрывалом толстых снежных туч. Первые снежинки замелькали в воздухе, мягко касаясь лица Чарльза, его растрепавшихся и выбившихся из косы волос, опускаясь на деревянный крест. — Привет, — тихо сказал Чарльз, глядя на крест. — Не знаю, слышишь ли ты меня… Снег продолжал медленно кружиться в воздухе, и почему-то это зрелище рассердило Чарльза. Невинная красота юной зимы так сильно контрастировала с его душой, выжженной и залитой кровью, что сердце пронзила боль. Он сжал кулаки и сдавленно выдохнул: — За что ты так со мной, Артур?! Что я сделал не так? Чем обидел тебя? Я ведь тебя любил... Почему ты позволил ему так обходиться с тобой? Неужели тебе и в самом деле это нравилось? Снег всё падал и падал, засыпая могилу Артура, заметая белой пеленой надпись на кресте. «Блаженны алчущие и жаждущие правды». Глупые, бессмысленные слова из чужой веры! Тогда, на горе, Чарльз от горя не смог проронить ни одной слезы. Но сейчас они сами лились помимо его воли, злые и горькие. Яростно вытирая их кулаками, Чарльз говорил: — Если ты не любил меня, почему не сказал? Думаешь, я бы не понял? Думаешь, я бы не отпустил тебя? Кем я был для тебя? Игрушкой? Цветным зверьком, которого можно приласкать, а потом отпихнуть, чтобы не мешался под ногами? Я любил тебя. Я хотел стать частью твоей истории! Зачем ты так, Артур? Ветер постепенно усиливался, и снегопад перерос во вьюгу. Вихри свистели в верхушках сосен, отдаваясь в ушах тоскливым воем. Чарльз достал из кармана золотую монету, горько усмехнулся: — Вот оно, золото Брейтуэйтов. Из-за него погиб Шон. Из-за него похитили Джека. Из-за него мы с тобой проливали кровь. Забери это с собой. Отдай Датчу при встрече. А я эту встречу устрою, не сомневайся. Он щёлкнул пальцами. Монетка звякнула, подлетела в воздух, перевернулась и упала в снег возле деревянного креста. Чарльз ещё раз окинул могилу долгим взглядом, потом начал спускаться вниз по склону. За его спиной снег тихо зашуршал сам по себе. Монета сверкнула в мутном свете и провалилась сквозь снег, сквозь землю, в глубокую холодную темноту...