Пятнадцать

       Адреналин в слезах жжет изнутри веки.       Никогда не был эмоциональным человеком, и кажется, жизнь решила компенсировать мне эту нехватку чувств в один миг. Злость или боль? Отчаяние или недоумение? Ненависть или все-таки, черт побери, любовь?       Мне будто снова пятнадцать лет: на моих глазах ты с улыбкой флиртуешь с одногруппницей, а я сгораю изнутри от ревности, хотя ты даже мне не принадлежишь. В столовой так много людей: кто-то ест, кто-то стучит приборами по тарелке, кто-то оживленно (хотя после пяти уроков должно быть заебанно) обсуждает что-то с друзьями, но во всем этом шуме даже с расстояния пяти метров я слышу, что ты ей говоришь. Я завидую ей так сильно, что хочется одновременно молиться и проклинать всех богов, что перед тобой сидит она. Она, а не я. Потому что мне не хватает смелости признаться. Пятнадцатилетний я так боюсь твоего отказа, что ежедневная пытка твоих отношений с другими людьми кажется мне меньшим злом, чем процесс медленно перемалываемого в мясорубке сердца. Пятнадцатилетний я еще не знаю, что пластырь надо отрывать резко — это сильная, но короткая боль, которую не так уж сложно перетерпеть. Ты откидываешься на спинку стула и поправляешь свою нелепую отросшую челку правой рукой, пока я сжимаю вилку с такой силой, что дешевый алюминий гнется как пластилин. Я знаю, что должен отвести взгляд, давно должен был, чтобы эта сцена не разъедала мне мозг следующие сорок восемь часов, но крохотная (и разумеется самая глупая) часть моего мозга боится пропустить тот миг, когда ты потеряешь к девушке интерес, поднимешься и уйдешь. Она не понимает, что в пятнадцать лет от благосклонно настроенной девушки просто так не уходят, и она рискует отпечатать в моей памяти ваш бесстыдный чавкающий поцелуй.       Так все-таки злость или боль?       Я вижу следы твоей неверности, разбросанные фиолетовыми засосами по твоим плечам, и ревность — снова, спустя столько лет — сводит меня с ума. Даже не пытаешься врать и оправдываться — просто стоишь передо мной голый по пояс, чтобы я сам сделал все выводы, озвучить которые тебе не хватило сил. Или смелости. Ведь ты все-таки меня любишь, не буду пытаться этого отрицать.       — Признался только потому, что не получилось бы скрыть? — Спрашиваю совершенно не то, что должен был, но языком управляет застрявший в горле ком перепутавшихся эмоций.       — Да.       Усмехаюсь. Вечер невиданной честности.       Барабан в моей голове, как в автомате казино, никак не может определиться, что же я чувствую, и, когда наконец он выбирает злость, боль в разбитых о твою скулу костяшках звоном в ушах отдает в мозг. Мог бы ограничиться и пощечиной, но как-то это все-таки не по-мужски.       Я разворачиваюсь и, не говоря ни слова, ухожу на кухню, чтобы принести тебе пакет замороженных белых грибов — тех самых, что мы собирали вместе во время последней поездки загород. У тебя закрыты глаза, но я вижу в уголках блестящие капельки слез: не плачешь, просто я не сдерживался при ударе.       — Приложи.       Ты забираешь пакет из моих рук, и я не знаю, почему появление еще одного синяка на твоем теле так сильно меня беспокоит — наверное, потому что это первый, который за все эти годы ты получишь от меня. Я был с тобой слишком нежным? Я слишком сильно тебя любил?       Я ухожу — не от тебя, просто в другую комнату. Свои возвращением ты оторвал меня от работы, которую, что бы ни происходило в моей личной жизни, никто, кроме меня, не сделает. Облокотившись о стол, я на пару мгновений закрываю глаза: перевести дыхание и сосредоточиться, — но ты не даешь мне этого сделать, подходя ко мне со спины.       — Мы поговорим?       — Не сейчас.       — Когда?       — Когда у меня пройдет желание свернуть тебе шею, — отвечаю спокойно, но резко.       Я сжимаю зубы и свожу к переносице брови, душа в себе дикое желание устроить истерику. В пятнадцать лет так бы и поступил — в тридцать два позволить себе ломать мебель и бить посуду я не могу, хотя бы потому что я помню, сколько бессонных ночей я провел перед ноутбуком, чтобы все это купить. Тебе купить, для тебя. Чтобы ты приходил домой, и в нем было уютно, чтобы тебе было комфортно жить в этом доме — со мной.       Сосредоточиться не получается. Я упорно продолжаю путать тысячи с миллионами, заставлять программу считать неправильно составленные формулы и, не сдержавшись, позволяю себе повысить голос на подчиненного, когда тот звонит, чтобы задать вопрос. Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание, считая про себя до десяти, в то время как в моей голове ты в темпе, мать его, блядского вальса трахаешься не со мной. Я слишком хорошо знаю, как выглядит твое лицо во время секса, и впервые в жизни жалею о своем прекрасно развитом в детстве воображении: кто бы мог подумать, что погремушки, поющие карусельки и прочая белиберда для новорожденных будет виновата в том, что в моей собственной голове мой мужчина в красках мне изменяет.       — Нет, это невыносимо, — говорю сам себе, уставившись в стену.       Рациональность. Здесь нужна рациональность. Я выпустил злость, отпечатав ее красным пятном на твоей щеке, и все дальнейшие решения должны приниматься здраво.       Я зову тебя по имени, долго не решаясь, выбирая, как: полным именем, как будто тебя собирается отчитывать за плохие оценки мать, прозвищем, которое используют твои друзья, или той единственной ласковой формой, которую обычно использую я, — как будто у нас все по-прежнему хорошо. Как будто ты не разбил мне сердце. Как будто трехсот пятидесятиэтажный мат оставил в моих мыслях место хоть для еще чего-нибудь.       Ты застываешь в дверях, как будто в проеме натянули пленку и ты не можешь пройти. Признаться, это немного злит.       — Сядь. Я не собираюсь кричать через всю квартиру.       Я разворачиваюсь на стуле, пока, опустив глаза, ты медленно делаешь несколько шагов вперед и садишься на диван, вжимаясь в его дальний угол. Ты ведешь себя как трусливый пятнадцатилетний мальчишка, которого застукали с сигаретой в школьном туалете, а не как во всех смыслах взрослый, чтоб тебя, мужик, который всего-навсего разбил сердце своему партнеру.       — Сядь нормально. — Раздражает.       — Мне страшно.       — Пояснишь? — Бесит.       — Я боюсь тебя потерять.       Никогда не понимал смысл выражения «прикусить язык», но с силой сжимаю на кончике зубы, чтобы дать себе несколько секунд успокоиться и не выпустить в твой адрес попурри изощренных матерных словосочетаний. Глубокий вдох через нос — глубокий выдох через тонкую щель стиснутых губ.       — Согласно твоей логике… — Закрываю глаза: твои нервно ковыряющие заусенец у одного из ногтей пальцы вызывают приступ тошноты. — Согласно твоей логике, ты можешь меня потерять, не потому что ты не хочу знать сколько раз трахался с не хочу знать кем, а потому что тебе не повезло и я узнал об этом?       Ты молчишь.       Мне тоже нечего тебе сказать. Мне казалось, что я хочу услышать хоть одно из твоих оправданий, но, честно, что такого ты можешь мне рассказать, что это изменит мое к тебе отношение? Чего тебе не хватало? Что такого тебе давали они (дьявол, их ведь действительно могло быть много), чего ты не мог попросить у меня?       — Я люблю тебя.       Сглатываю, но ком в горле оттого не становится меньше. По пальцам могу сосчитать, сколько раз ты говорил мне это за почти пятнадцать лет совместной жизни, и сделать это сейчас — самый подлый из приемов. А ты — самый невыносимый из ныне живущих людей.       — Ты даже представить не можешь, как сильно я хочу сделать вид, что ничего не было, и просто жить дальше.       — Но?       — Но ты сам-то веришь, что это возможно? Что лично ты сделал бы на моем месте?       — Я не на твоем месте.       — Потому что я бы никогда так не поступил.       Я стою на развилке, и я должен сделать выбор, делать который я хочу меньше всего. Все-таки открываю глаза — вижу слезы в твоих. Мой маленький хрупкий мальчик. Ради тебя — хоть грудью на амбразуру. Закрыть от пуль, приласкать и утешить. Мой взрослый самостоятельный мужчина. Сексуальный, как двадцатилетний Киану Ривз в «Скорости». Перед тобой встать на колени, и вовсе не для того, чтобы сделать тебе предложение.       Хотя я бы мог. До сегодняшнего дня был уверен, что мог.       — О чем ты думаешь? — перебиваешь, позволяя одинокой слезе скатиться по твоему подбородку и упасть куда-то вниз — не могу оторвать от тебя взгляда, чтобы проследить ее путь.       — О том, что думал, что проживу с тобой всю свою жизнь.       Ты не сдерживаешься: громкий всхлип едва не заставляет задыхаться меня самого, — и я не могу это терпеть: сажусь рядом, притягивая тебя к себе, и ты размазываешь слезы по моей шее, пока я успокаивающе глажу тебя по голове.       Моя любовь к тебе все-таки намного сильнее, чем причиненная твоим откровением боль.       Когда ты затихаешь, я приношу тебе с кухни стакан воды, говорю, что готов помочь тебе собрать твои вещи, и возвращаюсь обратно, готовый ко второй порции слез. О том, где ты теперь собираешься жить, тебе следовало задуматься несколько раньше: это больше не входит в список моих проблем. Ты задыхаешься в моих руках, а я лишь отстраненно смотрю на стену, скорее инстинктивно поглаживая тебя по спине. Такой родной и такой чужой одновременно.       Не замечаю, когда солнце опускается за горизонт; а ты все плачешь, уткнувшись в мое плечо. Сегодня ты останешься спать на диване, но завтра я выпровожу тебя из своей квартиры, отберу ключи и запру изнутри дверь. Уходя в одиночестве в спальню, не говорю тебе ничего и почему-то до последнего верю, что хоть что-нибудь скажешь ты — признаюсь, начни ты умолять простить тебя, я не сдержался бы и не смог отказать. Но ты тоже молчишь, и я закрываю за собой дверь и, как душевнобольной, полночи ворочаюсь на простынях, пытаясь понять, куда деть ставшие слишком длинными и неудобно прикрепленными к телу руки и ноги.