Пятнадцать

      Сегодня мы снова проснулись вместе: я и моё желание сдохнуть. Секунды три после пробуждения, забыв, я шарил руками под одеялом, надеясь наткнуться кончиками пальцев на тебя. Ещё минуту надеялся, что произошедшее вчера мне просто приснилось.       Как ты мог?       Лежа с закрытыми глазами, до последнего пытаюсь оттянуть тот момент, когда мне придётся встать и выйти из спальни — тебя с утра пушками не разбудить, так что я мог бы позволить себе мгновение любоваться тобой в последний раз. Вчера был так решительно настроен вышвырнуть тебя из своей жизни, а сейчас у меня нет ни единой идеи, как я собираюсь продолжить эту жизнь без тебя. И дело не в том, что я привык к тебе и нашему совместному быту (впрочем, поглаженные с вечера рубашки и безмерно радующий взгляд порядок в доме действительно упрощают мне жизнь). Просто когда ты вечером кидаешься в мои объятия, тараторя все подробности прошедшего дня, я знаю, что моя жизнь имеет смысл. Потому что ты её часть.       Был.       Был её частью.       Я откидываю одеяло, бросаю короткий взгляд на то место, где ещё вчера лежала твоя подушка, и на цыпочках выхожу за дверь. Сопишь, обняв плед, который я тебе вчера выдал — в этом доме всего одно одеяло.       Я смотрю на твои подрагивающие ресницы, и ярость с новой силой начинает клокотать в горле. Сколько раз ты приходил домой и ложился со мной в кровать, наспех смыв с себя чужой запах? Сколько, мать твою, раз?       Я прохожу мимо тебя на кухню, наливаю в воду чайник и ставлю его на плиту в надежде, что ты проснёшься от свиста, когда я уйду в ванную. Непроизвольно усмехаюсь. Лет пятнадцать назад каждый мой день, каждый, начинался с того, что, пока родители спят, я дрочил в душе. Думал ведь о тебе, сука. Все эти годы просыпался с мыслями о тебе. А теперь ты лежишь на моем диване, в последний раз отдавая пледу свой запах, и меня с такой силой воротит от картин в голове, что о стояке не может идти и речи. Наспех мою голову, аккуратно бреюсь, игнорируя вторую зубную щетку в стакане.       Я ведь даже не подозревал ничего. Каждое утро ты целовал меня и, улыбаясь, желал хорошего продуктивного дня, периодически заваливал глупыми смсками и, прости господи, довольно интимными фотографиями. Это была групповая рассылка, да? Как ты в глаза-то мне смотрел вообще после этого?       Ярость кипит в горле, и даже холод зеркала, к которому я прикладываюсь лбом не помогает от слова совсем. Я не из тех вспыльчивых обормотов, что, как в фильмах, чуть что бьют кулаками по стенам, разбивают зеркала, стекла и что там ещё попадается им под руку, а потом неделями ходят с кровавым ссадинами на костяшках. И не то чтобы совсем не хочется, однако все-таки я не в фильме: всплеск ярости не решит проблем, а боль в руке и острые осколки по всей ванной добавят новые (впрочем, вряд ли зеркало, вбетонированное в стену, у меня в принципе получилось бы разбить).       Выхожу, выпуская в коридор клубы пара, и чуть не налетаю на тебя, отпрыгнувшего в сторону, чтобы не получить по носу дверью.       — Уже проснулся, — говорю сам не зная зачем очевидную истину.       — Чайник.       Молча киваю и ухожу на кухню, потому что смотреть на тебя у меня все равно нет сил. Собирался помочь тебе собрать свои вещи, но теперь понимаю, что не выдержу этого: не смогу смотреть, как ты снимаешь с вешалок одежду и складываешь её в чемодан. Я не заставлю тебя за один день вывезти все, что ты сюда ввез за все время, угрожая, что оставшееся здесь вечером к утру окажется на помойке, — я не настолько жесток, хоть и ненавижу тебя до дрожи. Но и ночевать в этой квартире ты больше не будешь. Ой как не вовремя ты отправился на «поиски себя» и ушёл с работы.       Усмехаюсь, глотая ком в горле. Все-таки я надеялся, что искать себя ты будешь на бирже труда, а не в чужой постели, но что поделать, у каждого свои методы.       Не заставляешь себя долго ждать: выходишь из ванной через минуту, после того как я по привычке наливаю две чашки кофе. Задумался, отвлёкся на свою к тебе ненависть и не заметил, как руки сами сняли с полки твою дебильную полосатую кружку с ручкой в форме кошачьего хвоста. Как ребёнок в самом деле. Чуть было не вылил твой кофе в раковину, но вовремя себя остановил: налил уже, что теперь.       Садишься за стол, уставившись на свои сцепленные пальцы, — несколько секунд сверлю твою голову взглядом, но ты так и не поднимаешь на меня глаза. Отворачиваюсь. Какова вероятность, что я никогда больше тебя не увижу? Что, например, ты сейчас соберёшь свои вещи и, пока меня нет, переедешь в другую страну — вроде, у тебя должны быть родственники в Израиле. Или что меня по дороге на работу переедет машина и я до конца жизни буду овощем лежать на больничной койке, не зная, кто я и что со мной происходит. Или на худой конец, какова вероятность, что, когда ты в следующий раз придёшь забрать оставшиеся вещи, я заранее попрошу кого-то другого открыть для тебя дверь, потому что сам испугаюсь этого поступка?       Я не знаю. Не знаю ничего, и поэтому ещё раз обвожу контур твоего скукоженного за столом тела взглядом, допиваю свой кофе и ухожу.       Сегодня важный день: у меня четыре внутренних совещания и масштабная презентация проекта клиенту, — и такой мерзости как ты в нем нет места.