Апельсиновое дерево

Кровь из разбитого кулака алыми ручейками стекала по пальцам, собиралась в крупные капли, срывалась и падала, разбиваясь об асфальт. В тишине глухой ночи даже столь тихий звук казался чистым и ясным, словно монотонное нажатие одной и той же клавиши фортепиано.    - Значит, – прочистив горло, подытожил скудные объяснения Аями Саша, – Рокудо Мукуро проникал в твои сны после того, что произошло в Какуя Ленде.    Хосокава не ответила. Её холодный, отстранённый взгляд был прикован к лужице крови, куда всё капала и капала постепенно загустевающая кровь.  Девушка сидела на скамье во внутреннем дворе школы, уперевшись локтями в колени. Она не помнила, как здесь оказалась и как разбила руку тоже. Да это было и не важно. Ведь теперь Аями помнила нечто более важное. И страшное.  В её голове плохо смонтированным видео, где одни карты и звуки накладывались на другие, крутились леденящие душу воспоминания, которые нельзя было окрестить кошмарами, назвать злой шуткой измотанного тревогами мозга и попросту отмахнуться, забыть. Ведь теперь Хосокава знала, что все те ночи, заканчивавшиеся вместо долгожданного отдыха мучительной усталостью, были не случайностью, а результатами злой воли Мукуро.  Он являлся в её сны из самого холодного и тёмного места, которое девушка только могла представить, и брал под контроль её сознание. Хосокава раз за разом проживала самые ужасные моменты своей жизни. Перед её внутренним взором вновь и вновь вставали образы улыбающихся родителей в мгновения ока превращающиеся в изуродованные трупы. Серебристые волосы мамы покрывались кровью, стекала по костям черепа половина лица отца.  Стоило Аями во сне коснуться мирно спящего в кроватке Теру, как его тело моментально начинало остывать, постельное белье пропитывалось кровью, а на лбу выступала бордовая надпись: «найди меня».  Девушке мерещились потухшие глаза брата, в которых как в тёмном янтаре застыла мука. Её обнимали узкие, покрытые шрамами ладони матери, такие холодные, что у Хосокавы захватывало дух, как от погружения в прорубь. Аями снился громкий, беззаботный смех отца, переходивший в крик отчаяния и боли.  И конечно в её снах был тот человек. Хосокаву повсюду, куда бы она не бежала, преследовал звук его шагов. Где бы Аями не пряталась, он настигал её. Девушка видела свое отражение в лезвии ножа – беспомощный ребёнок с полными страха глазами. Хосокаве было не спастись.  И так каждую ночь. Мукуро воскрешал страхи Аями с искусностью некроманта, создавал новые, наблюдая за тем, как девушка корчится от боли, раздирающей душу.    - Мне жаль, – голос аркобалено, его мрачная интонация с оттенком сочувствия прозвучали словно плохая шутка.    Чёрные окна школы отражали беззвездную, хмурую ночь. Она обнимала двух одиночек за плечи холодными, тяжёлыми руками. Таращилась в их лица пустыми глазницами, пытаясь разглядеть их мысли, недосказанные фразы.    - Мукуро выбрали хранителем тумана Вонголы, – Саша стоял напротив девушки, изучал её с плохо скрываемым беспокойством. – Ты не можешь убить его сейчас, косичка.    - Убить? – неожиданно переспросила Аями.    Резкий, напряжённый голос девушки щёлочью разъел ночную тишину, оставив после себя горький привкус во рту. Хосокава подняла тоскливый взгляд на проклятого младенца. В густой мгле её блекло-алые глаза едва заметно поблёскивали от ярости.    - Кто я, по-твоему? – голос девушки дрожал, словно металлическая пластина.    Аркобалено нахмурился, исподлобья разглядывая смесь боли, усталости и гнева на лице временной ученицы.    - Кто? – повторила вопрос Аями.    Склонив голову, девушка поймала взгляд Саши, впилась в него глазами-лезвиями.    - Думаешь, я такая же, как вы?    Хосокава криво усмехнулась, попыталась сжать разбитую руку в кулак, но вздрогнула и зашипела от боли.    - Перед Нао, Савадой, остальными хранителями, одноклассниками, соседями и кем угодно ещё можешь строить из себя славную девочку, – тихо, но твёрдо произнёс мехвод, – однако избавь меня от этого. Я всё равно тебе не поверю. Потому что знаю таких, как ты. Думаешь, ты лучше нас потому, что твоя цель благородна?    Аями предостерегающе нахмурилась, стиснула зубы, от чего на её лице заходили желваки. Но гнев девушки не пугал Сашу. Он спокойно продолжил:    - Ошибаешься, косичка. У убийства нет оправдания. Каждый лишенный тобой жизни человек, повиснет на шее мёртвым грузом, от которого ты рано или поздно надломишься.    Помолчав немного, проклятый младенец с затуманенным воспоминаниями взглядом тихо добавил:    - Странно, что родители не рассказали тебе об этом...    Последняя фраза мехвода заставила Хосокаву вскочить на ноги. Девушка застыла и облила Сашу яростным взглядом. В ответ на это аркобалено, казалось, стал ещё спокойнее.    - Я не морализирую и ни к чему тебя не призываю. Решать только тебе. Я лишь хочу убедиться, что ты будешь готова столкнуться с последствиями своих действий.    Несколько мгновений Аями в упор смотрела на аркобалено, а после развернулась и молча исчезла в ночной тьме.  Ничего удивительного. Саша и не ждал от неё ответа сейчас.   

* * *

Кровь стучала в висках, а последствия пережитого потрясения отзывались не проходящей тошнотой. Аями, едва переставляя ноги, тащилась по плохо освещённой улице спящего города.  Она не знала, куда шла. Ни о чём не думала. Ничего не хотела.  После настоящей агонии разум Хосокавы наконец окутало спасительное безразличие. Усталость анестезией раскатилась по телу, медленно, по частям отключая чувствительность.  Ночь ползла за девушкой по пятам, цепляясь непроглядным мраком за плечи, вплетаясь в растрёпанные волосы.  Из уютных жилых домиков Намимори не доносилось ни звука. Ни в одном окне не горел спасительным маяком для души мягкий, теплый свет. Никто никого не ждал. Все были дома.  У Аями дома не было. Квартира, в которой она провела счастливое, беззаботное детство, чья мебель и стены казались нерушимыми и прочными, была разрушена и смята, как картонная поделка. А вместе с ней и родители. Аями даже представить тогда не могла, что родителей может не стать.  Как же всё оказалось хрупко и недолговечно. Ещё утром улыбающиеся и целующие в её лоб родители были мертвы. Слёзы Теру ещё не высохли на подушке, когда Аями нашла его тело на пропитанной кровью кроватке в маленькой, узкой комнатушке детского дома.  После смерти брата Аями окончательно перестала быть кем-то.  Больше не было папы, для которого она была ласковой, шустрой любимицей. Больше не было мамы, для которой Аями была сообразительной и ответственной помощницей. Больше не было Теру, для которого она была любящей и заботливой сестрой.  Аями больше не было. Через какое-то время появилась Хосокава. Внимательная, добрая, приятная. Она спасала незадачливых школьников от злобного ГДК, всегда улыбалась и блестяще справлялась со всеми испытаниями судьбы и деспота. Девушка была хороша в этой роли. Сверкающая прима на обломках разбитой души.  И, зная её прошлое, Саша спрашивал о том, готова ли она нести ношу смерти, вины за убийство? Вся семья Аями убита, а вина за смерть Теру намертво въелась в сердце девушки. Она рассмеялась бы в лицо аркобалено, если бы не была так зла.  Что ей беречь? Бессмертную душу? Да разве от неё остался хоть кусочек?  Аями знала ценность жизни и горечь смерти. Знала, как никто другой, и была готова убить того, кто отнял у неё всех тех, кого она любила. Того, кто отнял у неё себя.  Неожиданный удар, пришедшийся в бок, был такой силы, что Хосокава отлетела влево, в узкий проулок между домами. Дыхание перехватило и, стоя на четвереньках, Аями тщетно пыталась подняться на ватных конечностях. Головокружение и тошнота усилились, и девушка едва смогла разобрать мужской голос, произнёсший на итальянском:    - Вы на неё посмотрите! Позорище...