Семь лепестков

      — Вот она, — тихо говорит Сережа, открывая робко потрепанный, но бережно склеенный бумажными полосками, обернутый в газету глянцевый альбом по искусству — одно из немногих, что осталось у него от прежней жизни, мамы и дома, и что он хранит как зеницу ока. — Венера... — он благоговейно гладит ее по лицу, но не касаясь пальцами листа, скользит в паре миллиметров над бумагой.              Олег, заглядывающий в книгу через его плечо, всматривается в черты богини: похожа чем-то на Сережину маму. Олег думал, что Сережа рыжий в маму, а оказалось — в отца, так странно, но вот если бы мама была рыжеволосая, то... Взгляд, мягкая улыбка, изящный наклон головы совсем как у Разумовской с фотокарточки, что Сережа прячет между страниц драгоценного альбома.              — Красивая, — констатирует Олег. Женщина и правда красивая, и Сережа нарисовал ее ничуть не хуже, а Марья Ивановна просто дура!              Сережа закрывает книгу, гладит корешок кончиками пальцев, улыбается одновременно печально и мечтательно:       — Да, красивая, — говорит тихо. — Она богиня. И не только, это еще и великое произведение, Олег. Настоящее искусство! Боттичелли, он...              Олег кивает, не слушая дальше особо: с Сережей они лучшие друзья, но когда он уходит в дебри картин, Олег еле удерживается, чтобы не оправдать свою фамилию и не взвыть.       

***

— Вот посмотри, это же настоящее искусство! — Сережа сверкает глазами, замерев у картины, где всего сюжета — две тетки, замотанные в платки, Олег не понимает, чем там восхищаться. — Какие эмоции, какие лица! Какие краски, Олег!              Олег честно пытается всмотреться, что такого в этой картине, чтобы чуть ли не писаться от восторга, и не может найти ничего. Ну ярко, да. И все. Ему куда больше понравились «Девятый вал» и «Последний день Помпеи». Там и эмоции, и лица, и краски. Ну на худой конец — ослик на картине с Христом, он прикольный. Ослик, не Христос. Или вот та картина, мимо которой их, семиклассников, водили чуть ли не бегом, но они все равно успели рассмотреть обнаженную девушку под зонтиком. Вот это — искусство, красота. А эти бабы...              — Правда же, Олег? — у Сережи на лице столько восторга, что Олег не может сейчас «погасить» друга, кивает, поводя плечом: правда. И тянет Сережу дальше, может, в следующем зале опять будет какое-нибудь море.       

***

— Ты ничего просто не понимаешь в абстракционизме, это искусство нового времени, нового поколения. Это гениально, Олег! — Сережа размахивает руками так бурно, что на них, торчащих в зале современного искусства уже почти час, неодобрительно косится служительница.              Олег перехватывает Сережу за плечи, прижимает спиной к своей груди, успокаивает, припечатывая подбородок о его плечо и размеренно дыша в скулу:       — Ну не знаю, Серый. Такое чувство, что кто-то просто наблевал красками на холст. Или... помнишь Агнию Аркадьевну? Она когда кисточки на ИЗО вытирала о тряпку, а не мыла, такая же абстракция потом была!              Сережа фыркает, мотает головой, его хвост мажет по лицу Олега, но Олег ни на сантиметр не отстраняется, чтобы Сережа опять не ринулся в атаку:       — Это искусство, Олег! Величайшее искусство!              Олег закусывает губу, чтобы не засмеяться, крепче перехватывает Сережу поперек груди, прижимая его руки к бокам, осторожно оглаживает предплечья, окончательно гася вспышку. «Искусство»...              Настоящее произведение искусства сейчас в его руках — Сережа. Вытянувшийся за лето еще больше, но не подурневший нисколько, напротив, ставший еще более совершенным: тонкокостный, изящный, но не хлюпик. С королевским разворотом плеч, с прямой спиной, с длинными тонкими пальцами, с изящной шеей и гордо поставленной головой. С волосами, которым позавидовала бы сама Венера. С глазами, чтобы нарисовать которые никаких красок ни один Кандинский или Брюллов бы не подобрал. Совершенство!              — Ладно, идем, пора, — Сережа отмирает, выворачивается осторожно из объятий. — А то скоро я уеду и...              Олег перехватывает Сережину ладонь удобнее, тянет его к гардеробу торопливо. Нельзя тратить время, надо, пока Сережа правда не умотал в свой Московский ВУЗ, пока белые ночи, пока они могут, провести его вместе. И не на глазах служительницы Русского музея.       

***

      — Что тебе привезти из стран заморских, краса моя ненаглядная? — Олег выдыхает со смешком, пытаясь прикурить и не выронить при этом ни телефон, что держит плечом, ни папки с бумагами, прижатой второй рукой. И одновременно еще и поймать такси, что проносятся мимо него со свистом. Долбанная Европа, привыкли к Уберам своим, уже просто бомбилу не поймаешь, а у Олега как на зло телефон не работает с местными приложениями, какой-то глюк.              Сережа на другом конце связи тоже фыркает улыбкой, мурчит, Олег представляет, как Разумовский сейчас сидит королем в своем огромном кресле или вовсе развалился на диване в кабинете и поигрывает волосами, есть у него такая привычка — крутить локоны на пальцы, общаясь с Олегом. Очень горячая привычка, Олег благодарит придумавшего видеосвязь, что теперь он может видеть эту красоту.       — Себя привези...              — Это обязательно, себя — в первую очередь. А еще? — Олег, наконец, ловит авто, объясняет, куда ему ехать, продолжает пытать Сережу. Они оба мотаются в Европу чуть ли не каждые две недели по делам фирмы и вообще, да и все можно купить и в Питере или заказать доставку, но привезти какой-нибудь маленький подарочек, пустячок — это обязательно.              — На твой вкус, — говорит Сережа, и Олег кивает: ладно, выберет что-то сам.              Вечером он бродит по городу, чтобы убить время до очередной встречи, и натыкается на маленький антикварный магазинчик. Сережа любит такие вот вещицы, даже если они ничего не стоят, просто «красивое», как он говорит, и Олег таскает ему то фарфор, то винтажные открытки, то рисунки малоизвестных авторов. То красивые пуговички, посмеиваясь при этом, что Сережа перенял любовь к швейной фурнитуре у давно покинувшей мир питомицы. В этом магазине, Олег уверен, тоже что-нибудь найдется.              Он входит внутрь, и ему сразу же бросается в глаза картина: небольшой этюд обнаженного мужского тела, лишь части его, ракурс — со спины, несколько размытых линий, странные мрачные краски, но Сереже явно это произведение придется по вкусу, он такое любит. Олег, не торгуясь, покупает картину, везет ее в Петербург.              Реакция превосходит все ожидания: когда Олег, решивший, что раму можно будет сделать и на заказ и купивший только холст, вынимает его из тубуса и показывает Сереже, осторожно развернув, Сережа буквально слетает с дивана, где только что вольготно располагался с бокалом вина, преодолевает расстояние за доли секунды, падает на колени перед Олегом — перед холстом — и, протянув к нему руки, благоговейно шепчет:       — Ты где это взял? Это же... Это же фон Штук, Олег! Это же...              Олег поводит плечом неопределенно, косясь на картину: ну Штук, и что? Он что, такой знаменитый что ли? Ну хорошо, удачная, значит, покупка.              — Так, нашел в одном магазине. Купил. Недорого было. Повесишь где-нибудь в коридоре в офисе...              Сережа подрывается, смотрит на Олега, как на идиота, кривит губы. Олег понимает, что сейчас его будут воспитывать и тяжело вздыхает, впрочем, готовый к экзекуции.              — Ты дурак, Волков? Какой коридор? Это же не просто кто-то, это гений, это настоящее искусство! Это же надо... экспертизу, документы. Ты хоть помнишь где это купил?!              Олег покорно отдает картину Сереже, неопределенно дергает плечом, одновременно у него дергается глаз. Олег, конечно, очень любит Сережу, но когда дело касается искусства... Кажется, можно начинать выть!