~Моя прекрасная ведьма~

Она посылает ему ободряющую и мягкую улыбку, вызывая, тем самым, ещё больше озадаченности на его и без того шокированном лице, после чего медленно поворачивает голову к оборотню, чьи плечи вмиг вскидываются вверх, напрягаясь; брюнетка смотрит на него холодно и безучастно, словно смотрит сквозь него, а затем она подаёт точно такой же, не дружелюбный голос, который в ту же секунду разрезает воздух, точно лезвие ножа: «Я забираю его. Не переживайте, миссис Ким, он получит по заслугам». Далее следует целая буря недовольного перешёптывания, пронёсшегося над собравшимися на площади горожанами. Им остаётся только догадываться о том, что она задумала, и что собирается сделать с этим воришкой. А в это время от этих слов по спине мальчишки проходит целый табун мурашек, поднимающий каждый из самых мелких волосков на его теле. Всего за несколько секунд он уже успевает мысленно похоронить себя, представить до мельчайших деталей свою маленькую, бездыханную фигуру, и самое ужасающее –варианты того, каким образом его могут лишить жизни. Низ живота скручивает неприятное чувство тревоги, которое подсказывает ему, что следует немедленно встать. Встать и бежать куда можно подальше, бежать, пока лёгкие не начнут сжиматься от недостатка воздуха, а сердце будет спотыкаться на ударах. Неподдельный, животный страх овладевает сознанием Чонгука, когда он, позабыв о травме, вновь пытается встать и бросится прочь от этих “людей”, но тупая боль в лодыжке снова напоминает об этом ранении, из-за чего он безвольно валится на сырую землю. Это падение словно выбивает ту небольшую частичку надежды на спасение, что у него была, оставив только горечь от неизбежной и суровой реальности, в которой он может уже завтра не увидеть небо. Приподняв голову, и, сквозь шторку спавшей на глаза отросшей чёлки, между прядями которой запуталась парочка комков грязи, Чонгук, наконец, поднимает взгляд на всю ту толпу, что собралась вокруг этой напряжённой сцены. Он видит, как жители всё еще перешёптываются между собой, на этот раз ещё и искоса, с презрением поглядывая за его жалкими попытками спастись. В этот момент мальчик чувствует себя маленьким зверьком, загнанным в угол, чтобы быть всеобщим посмешищем, над которым можно поиздеваться, а затем хладнокровно бросить, или, если есть желание, даже убить. Одна маленькая непрошенная слезинка медленно скатывается по его лицу, очерчивая припухлую и запачканную в земле детскую щёчку, чтобы впоследствии плюхнуться и впитаться в холодную почву, пока в этот моментв сердце ребёнка неизбежно сселится обречённость. «К-Корделия…при всём уважении…но б-боюсь это невоз…» – пытается возразить оборотень, после минутного ступора, но незнакомка спешит прервать его: «Возможно», – холодно отрезает она, и после этого новая, ещё более взволнованная и негодующая волна шёпота, проходится над толпой. Корделия только, словно не в духе, закатывает устало глаза, а затем разворачивается к жителям: «Я так понимаю, у кого-то тоже есть, что мне сказать!» – её голос громко и властно резонирует в воздухе, от чего все горожане вмиг, будто попроглатывали языки, смолкают, опустив смиренно взгляды под ноги. «Даю вам пять секунд на то, чтобы как можно быстрее убраться отсюда», – на этот раз голос брюнетки звучит куда более тихо, но всё в таком же повелительном и равнодушном тоне, который заставляет столпившихся зевак моментально, подхватив своих товарищей и сумки с покупками под руки, ринуться прочь по домам. Один только оборотень не сдвинулся с места, хоть по его внешнему виду и понятно, что тот явно не настроен на перепалку с ней: он нервно перебирает пальцы, жуя нижнюю губу, словно боится слов, которые могут с неё сорваться. И он, кажется, обливается холодным потом, когда натыкается глазами на прожигающий его в самую душу взгляд Корделии. «Повторяю ещё раз, специально для тебя, Сириус: ребёнок остаётся со мной, и если у тебя нет никаких возражений, рекомендую последовать примеру других горожан», – подойдя к нему поближе, чтобы практически соприкасаться своей грудью с его, она предостерегающе процеживает сквозь сжатые губы, которые едва ли не растягиваются в нахальной ухмылке, когда та наблюдает, как одно из самых сильнейших существ в этом мире, буквально готово свернуться в защитный клубочек от одного её взгляда. Как бы Корделия этого не хотела, но она не может не позволить себе капельку надменности, поэтому даёт волю лёгкому удовольствию пронестись по своему телу, наблюдая, как тот, кто обычно стоит на её нынешнем месте, запугивает и управляет другими горожанами, пробует себя в роли повинующегося. «Хорошо…надеюсь, ты знаешь, что делаешь…» – после этого он, не затормозив и на мгновение, оставляет её и мальчишку наедине, уйдя в один из тёмных переулков. Девушка переводит свой ледяной и статичный взгляд на последнего лишнего присутствующего – торговца, возле прилавка которого и произошёл данный неприятный инцидент. Он судорожно собирает в корзинку последние булочки, под её пристальным наблюдением, после чего, порывисто поклонившись Корделии в уважительной манере на прощание, быстрым шагом спешит последовать в ту же сторону, что и оборотень, когда брюнетка лишь только провожает взглядом его уходящую фигуру, пока она не скроется за полуразрушенной стенкой деревенской лавки. Чонгук уже к тому времени принимает сидячее положение, тихо поскуливая, когда неудачно опирается на травмированную ногу, и внимательно, не без страха наблюдает за загадочной женщиной. Он, затаив дыхание, чувствует, как душа готова в одну секунду покинуть его совсем ещё юное тело, когда незнакомка вновь обращает своё внимание на него. Но инстинкт самосохранения сильнее поселившегося страха, что кричит ребёнку об опасности, и заставляет его, насколько позволяет ранение, через боль пятится ползком назад, в противоположную сторону от девушки, при этом не спуская с неё глаз, словно ожидая неожиданного нападения. «Не двигайся, ты, похоже, ранен, себе же хуже сделаешь», – она спускает с головы черный капюшон, позволяя волнистым, каштановым волосам, до этого скрытых под ним, рассыпаться на плечах. Корделия пытается двигаться навстречу перепуганному, с распахнутыми в ужасе, большими глазами ребёнку, смотря только в эти шоколадные сферы, когда она осторожно, так, чтобы не спугнуть его, аккуратно передвигает ногами. Но её тактика не приносит ожидаемого успеха, потому что мальчишка только ещё больше начинает дрожать всем телом, и, как мышонок загнанный в угол котом, пытается в своем безвыходном положение укрыться в любом свободном углу. Когда его спина соприкасается с деревянной поверхностью торгового прилавка, тонкая пелена слёз снова застилает его глазницы, а слова, движимые отчаянием и страхом, сами начинают слетать с дрожащих, потресканных губ: «П-пожалуйста, м-мисс…п-ощадите меня…» – голос Чонгука жалостливо дрожит, новая порция слёз проделывает небезызвестный путь по всё ещё влажноватым от прошлых слёз щекам, тоненькими струйками стекая вниз, очерчивая подбородок. Его сознание не может перестать проворачивать в мыслях её фразу:«Он получит позаслугам». Хоть мальчонка и не знает, что она собирается с ним сделать, он всё ещё находится на территории нежити, от жителей которой можно ожидать только самого худшего. Даже если на первый взгляд эта незнакомка и выглядит как человек, он всё ещё не может до конца быть в этом уверен, а значит, не может быть уверен в своей безопасности в её компании. Корделия обречённо выдыхает, а затем, всё ещё будучи на приличном расстоянии от него, присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне, когда она будем к нему обращаться: «Я не собираюсь причинять тебе вред», – начинает она, «Подумай сам, если бы я хотела тебя убить, то либо позволила тому амбалу сделать за себя грязную работу, либо же сделала это в первую секунду, как мы остались вдвоем, а не развозила бы сейчас эти сопли», – её лицо всё такое же безучастное, а голос такой же ровный, но в последней части фразы он приобретает лёгкую усмешку. Этот голос значительно теплей, чем был раньше, когда она говорила с тем оборотнем, – так же, на мгновение, мысленно успевает подметить Чонгук. Лёгкое дуновение холодного ветра развивает каштановые локоны девушки и раскачивает шуршащие верхушки деревьев, заполняя нависшую тишину между этими двумя, когда он впадает в глубокое раздумье: доверится ли этой незнакомке или нет? Он ёжится, но теперь уже в большей степени не от страха, а от обволакивающего его тела холода. Корделия замечает это и снова обводит взглядом его искалеченное, худощавое тельце, не замечая того, как её лицо автоматически смягчается от сжавшей её сердце жалости. Ей так редко приходится испытывать что-то подобное, из-за чего на её душе становится непривычно тяжело, словно на плечи взвалили тонну камней. Некая гадость теперьстрянет в глотке. Девушка глубоко вздыхает, чтобы прервать нависшее молчание: «Послушай…не мне судить тебя за воровство, потому что уже в таком юном возрасте судьба решила отвернуться от тебя, не оставив другого выбора на существование», – она вновь проходится глазами по его тоненьким ножкам, обхват которых не больше карандаша, и дальше слова стекают с её губ сами по себе, словно спокойная речка: «Я предлагаю тебе сделку: ты будишь жить со мной, и у тебя будет кров, еда, одежда, – всё, что необходимо, а взамен ты будешь помогать мне по хозяйству», – оленьи глазки Чонгука по-детски широко открыты, когда он заинтересовано слушает, что говорит ему взрослая женщина. Розоватые, в меру припухлые губки мальчишки приоткрыты, видимо он не осознает, что его челюсти слишком расслаблены, но эта небольшая деталь только делает его очаровательней, что и подмечает про себя Корделия. Идея, что у него может вновь появится постоянный дом и неограниченное количество еды, чертовски сладка и соблазнительна, но жизнь, скитавшегося месяцами бродяги, заставляет его десятилетий разум, на сколько он способен в этом возрасте, подумать и взвесить все «за» и «против». Юнец мечется меж двух выборов, один из которых может оказаться его спасательным кругом, а другой верной смертью. Но и, так называемый спасательный круг, может оказаться банальной ловушкой. Брюнетка всё это время терпеливо ждёт, так как понимает, что наверняка времени для доверия ей, ему дано слишком мало, поэтому бедному ребёнку остаётся надеяться только на удачу. «Я согласен…спасибо вам за такую возможность», – в голосе Чонгука слышится неуверенность, но и горстка искренней благодарности тоже затесалась меж ней. «Не нужно благодарности, ты достоин благополучного детства, а не одиночества и скитаний в поисках хлеба, – вновь прядей волос Корделии касается прикосновение ветра, которое стало ощутимо сильней, когда теперь даже её мантия дрожит на воздухе, позволяя холодному порыву подобраться ближе к её телу, вызвав волну лёгкой дрожи. Нахмурив брови, она поднимает голову вверх, встречая над собой когда-то безоблачное небо, которое теперь уже начинают затягивать серые, мрачные тучи. «Кажется, скоро пойдет дождь, нужно торопиться…», – бормочет она, обращаясь к Чонгуку, но получается, будто говорит самой себе. Как только она опускает голову, её приветствует печальная и скверная картина того, как ребёнок, пытаясь согреться, обнимает себя за плечи и прижимает их как можно теснее к телу, чтобы сберечь тепло. Он закрывает глаза и горячим дыханием обдаёт сложившиеся на груди руки, ладонями растирая свои плечи. Полностью погрузившись в свою цель – согреться, мальчик не замечает того, как близко подобралась девушка, поэтому от неожиданности вздрагивает, когда чувствует толстую ткань на своих хрупких плечах. Его глаза вмиг распахиваются, а голова вскидывается вверх, где на него сверху вниз сочувственно смотрит Корделия. Она мягко проводит своей тёплой ладонью по его макушке, совсем не брезгуя грязных, спутанных волос. «Не хочу, чтобы ты ещё и простудился», – сердце юнца трогает это небольшой жест заботы, с которой он уже больше и не думал встретиться, прожив какое-то время в этом месте. Он думал, что мать и отец – были единственными людьми, способными полюбить и позаботится о нём. И тут, видя как кто-то другой, спустя долгое время с такой теплотой на него смотрит, заставляет его детскую душу, будто пробудившись от спячки, распустится во всей своей красе, словно бутон подснежника. «Спасибо большое, мисс», – Чонгук мягко сжимает в кулачках плотную ткань мантии, на его губах расцветает яркая, невинная улыбка, демонстрирующая его передние кроличьи зубки, в которую он вложил всю свою благодарность. Он совсем ненадолго задумывается о том, как же давно он не чувствовал нечто чего-то подобного, но мальчик быстро приходит в себя, когда его взгляд скользит по внешнему виду брюнетки. «Ах….мисс, а как же вы? Вы же тоже можете замёрзнуть и заболеть…», – под этой длинной мантией оказалось приталенное чёрное платье в пол, с длинными рукавами и небольшим количеством рюшек и шнурочков. Чонгук успевает подметить то, как черный цвет идеально подходит к утончённым чертам лица незнакомки, действуя на контрасте с её фарфоровой, белоснежной кожей. Она выглядит точно как аристократки из его родного города, вот только те предпочитали более нарядные цвета траурному. Корделия впервые ласково улыбается при мальчонке, очаровавшись его ответной заботой: «Всё в порядке, это платье только выглядит лёгким», – она несколько по-матерински запахивает мантию на нём, чтобы ни один порыв ветра не добрался до его тощего, продрогшего от мороза тела. «Ты пока не можешь ходить, поэтому я понесу тебя на руках, хорошо?» – говорит девушка, и, получив в ответ одобрительный кивок, одну руку под полусогнутые коленки ребёнка, а другой подхватывает его за торс. Она замечает, как под её прикосновениями он немного сжимается, видимо просто отвык от такого тесного контакта; и в особенности, когда этот контакт направлен не на причинение боли. Как только мальчишка оказывается на руках брюнетки, она может только взволнованно выдохнуть: «Дьявол…какой ты лёгкий…» – Корделия слегка подкидывает его, изумляясь весом младшего, мысленно делая пометку, как следует накормить воришку по приходу в хижину. «Если хочешь, можешь обхватить мою шею руками», – она крепко прижимает мальчонку к своей груди, надеясь, что её тепло передаться его отощалому, детскому тельцу, когда, наконец, идёт в противоположном направлении от базарной лавочки, выходя на длинную, с потресканной плиткой тропу. Чонгук неуверенно закидывает свои тоненькие ручки ей на плечи, обхватывая вокруг шеи, и устремляет свой взгляд вперёд, на тропинку, по которой его несёт немного спешной походкой Корделия. Спустя какое-то время, в течении которого он и она сохраняют молчание, мальчик ощущает постепенные приливы тепла, охватывающие всю его фигуру, и от которых он блаженно расслабляется в нежных руках девушки. Усталость и истощение сменяются сонливостью, которая заставляет маленького Гука вяло хлопать густыми ресничками и время от времени потирать соловьиные глазки, но он мгновенно приходит в бодрствование, когда понимает, что тропа, на которую они свернули, ведёт прямиком за поселение – в лес. Мальчишка заметно напрягается, после чего сглатывает скребущий стенки горла комок тревоги, чтобы осмелится спросить:«П-простите…но куда мы идём? Разве вы неместная?..». Чонгук сразу же почему-то отбрасывает идею о том, что она может быть приезжей. Люди сто лет сюда несувались. И насколько ему известно, по слухам от других жителей деревни, во всей Корее больше не осталось других представителей нечисти, и их поселение – единственное, что осталось от них. Значит, новые жители вряд ли к ним когда-нибудь да заглянут, несчитая уже очутившегося на их территории человеческого мальца, который является их первым, и, вероятно, последним гостем. Продолжая смотреть вперёд, на дорогу, Корделия отвечает: «Местная, но живу не в самом поселении, а на опушке леса, ты, наверняка, знаешь, где этот лес», – она заглядывает в его растерянные карамельные глазки, чтобы вскоре увидеть в них проблеск прозрения. «О, да…я знаю…» – тихо проговаривает Чонгук, наблюдая за тем, как старая каменная плитка поселения, сменяется влажной почвой тропинки, которая ведёт в самую глубь леса. Мальчик прикусывает нижнюю губу, пока не озвученный вопрос так и норовит сорваться с его любопытного языка, а затем, сделав неглубокий вдох, он застенчиво мямлит: «П-простите, что спрашиваю…но почему вы так далеко живёте от деревни…да ещё и в лесу; это, наверное, так не удобно…». Чонгук знает, что в деревне есть парочка жителей-одиночек, предпочитающих жить либо на окраине поселения, либо же и вовсе за её приделами, подальше от остальных. Обычно их редко можно было увидеть в деревне, но иногда они, всё же удосуживались выбраться из своих хат, чтобы пополнить запасы еды сразу на несколько месяцев вперёд. Мальчонке некогда не доводилось встречаться с кем-то, кто предпочитает настолько отшельничать, что даже проживает в глухом лесу. «На самом деле это очень удобно:не нужно далеко ходить, чтобы собрать нужные травы, да и к тому же, здесь значительно тише и спокойней, в отличии от поселения», – говорит Корделия, когда они оба выходят на небольшую опушку, которую Чонгук тут же вспоминает: прошлой зимой именно здесь он собирал сучки и веточки, чтобы растопить печку в своём небольшом убежище. «Нам нужно пройти ещё дальше…пригни голову…вот так, аккуратно», – девушка прогибается с ребёнком на руках, чтобы раскидистые ветви статных и мрачноватых деревьев не поранили их. Как только они проходят участок с этими небольшими препятствиями, Чонгуку, наконец, удаётся спросить:«Вы увлекаетесь целительством? Просто вы упомянули про травы…», –у Чонгука тут же назрел этот вопрос, как только он услышало них от незнакомки. Его мать тоже когда-то любила читать о целительных свойствах трав;любила собирать их, чтобы потом, каким-то образом, сделать из них лекарства, которые она всегда давала ему, когда он болел, и от которых он бесконтрольно морщился, чувствуя мерзкую горечь на языке. Даже просто подумав об этом, он вновь чувствует этот травяной привкус во рту. Ему становится одновременно тепло и горестно. Детская душа ребёнка явно сильно тоскует по родителям, ведь одно только лишь слово может вызвать у него волну тёплых воспоминаний. И, может, именно поэтому первое, что всплывает у него в голове, заставляет его сформулировать такой вопрос. Корделия с весельем усмехается: «Ну, можно и так сказать», – затем она переводит свой самый серьёзный взгляд на мальчишку на своих руках, «Все ведьмы, которых я знала, любили копаться в листьях и травах, ну и я не стала исключением», – а дальше тишина. Теперь в лесу слышен только шелест листьев и звуки ломающихся, под ступнями девушки, веточек. У Чонгука в который раз за день останавливается сердцеи перехватывает дыхание. Что? Ведьма? Он буквально не верит своим ушам. У него в голове, будто на записи, звучит точное, слово в слово наставление родителей: «Из всей нечисти больше всего нужно опасаться ведьм, говорят, они пользуется своим абсолютно человеческим видом, чтобы заманивать людей в ловушки и съедать их». Корделия замечает, как заинтересованное в ожидании ответа лицо мальчика сменяется на чистый ужас, который она без труда видит в его остекленевших, широко раскрытых глазах. Он в панике мнёт край мантии, судорожно соображая, что делать. Но на ум ничего толкового так и не приходит. Чонгук весь съёживается на руках брюнетки, когда понимает, что она всё это время, пока он думал о плане побега, разглядывала его панические черты лица. Холодный пот начинает выступать у его висков, а глаза испуганно опускаются на лежащие на коленях ладони, которые так же значительно увлажнились от страха. Он готов всплакнуть, когда слышит внезапный, испугавший его до чертиков, звонкий, но такой вовсе не злой и насмехающийся над своими жертвами смех ведьмы в лесной тиши. «Ах, расслабься, все эти истории о ведьмах – лишь выдумки людей, придуманные, чтобы их дети не задерживались слишком долго по вечерам на улицах», –но Чонгук от этого оправдания не расслабляет ни одну измышц, напротив, начинает дрожать, слово осиновый листок на ветке. Внезапно тихий всхлип разносится меж вековыми деревьями. Корделия останавливается. Подумав, какую оплошность совершил, мальчонка, испугавшись, вмиг закусывает нижнюю губу, глуша любые звуки, которые могут вырваться из его груди. Его глаза округляются, становясь двумя блюдечками, когда девушка, неожиданно, опускает к нему голову. Он жмурит глаза, готовя себя только к худшему: «сейчас она откусит мне глаз, ухо или, может быть, нос», – думает маленький Гуки, но значительно промахивается в свих догадках; и какого же его удивление, когда он ощущает некое тёплое прикосновение на своём лбу, очень напоминающее прикосновение губ. «Я, по-моему, тебе уже говорила, что я не собираюсь причинять тебе вред», – говорит Корделия, смотря в эти большие, налитые от слез кровью, оленьи глаза. Его нижняя губа всё ещё дрожит от шока, в то время, когда по его щеке катится одна небольшая слёзная бусинка, завораживающе переливающаяся на последних лучах заходящего солнца, которую она, в порыве заботы, уже давно бы смахнула, но из-за того, что руки заняты им же, брюнетка только наблюдает за её траекторией, чувствуя, как сердце невыносимо сжимается где-то в груди от этого зрелища. Она, не выдержав, прерывает зрительный контакт и отворачивается, вновь концентрируясь на дороге. «Лучше скажи мне своё имя, маленький воришка, и как ты оказался в этих краях», – девушка чувствует, как Чонгук понемногу успокаивается, для начала прекратив дрожать, и видит боковым зрением, как он маленькой ладошкой вытирает свои взмокшие глазки и пухлые щечки. «М-меня зовут Чон Чонгук…» – мальчишка говорит сковано, нервно заикаясь, и мямля что-то едва внятное себе под нос, но Корделии этого вполне достаточно: он хотя бы пытается заговорить с ней, после пережитого потрясения, и она может его слышать, сквозь лесную какофонию звуков, окружающую их. «На мой родной город, Пусан,кто-то напал…я-я правда не знаю, кто это…родители мне ничего не говорили…мы с мамой и папой пытались убежать из Пусана через лес, как и другие люди…но внезапно в мою маму попала стрела и, когда мы с папой пошли ей на помощь…», – Чонгук стихает. Ему и так достаточно не легко об этом вспоминать, не то что говорить. Он смотрит в одну точку на своих сложенных на коленях ладонях, когда полностью поникшим, безэммоционльным голосом продолжает рассказ: «Я помню, как отец крикнул мне бежать на Север…я не очень хорошо понял, куда это, поэтому просто побежал…не оглядываясь», – после этого, какое-то время они идут в тишине. В то время, когда Чонгук словно заново пережил тот самый момент, рассказывая о том страшном дне, Корделия с трудом переваривает хотя бы просто мысленное представление об этой жестокой сцене. А ведь он видел её наяву. Совсем ещё маленький, беззащитный, ни в чем неповинный ребёнок наблюдает, как на его глазах умирает целый город и собственные родители. «Нуна…а ты правда меня не съешь?...» – девушка может только горестно усмехнуться младшему в ответ: «Послушай, Чонгуки, всё, что тебе нужно знать, это то, что теперь у тебя есть я, и я или кто-либо другой не причинит тебе боли», – на этот раз брюнетка не осмеливается посмотреть на мальчишку, опасаясь, что её сердце теперь уж точно не выдержит таких сильных эмоций к нему и развалится на тысячи осколков, но даже так она чувствует на себе этот пронзительный, полный безнадежности в своём будущем и одновременно благодарности ей взгляд. Взгляд,который не должен бытьу ребёнка. Конечно, Чонгук всё ещё не до конца ей доверяет, ведь если раньше для него день был чем-то предсказуемым и несменяемым, то теперь он даже близко не может представить, как повернётся его жизнь, живя он под одной крышей с ведьмой, о которой он имеет лишь не лучшее представление по рассказам родителей. Но хоть мальчик и не знает, да и возможно никогда не узнает, но эта самая ведьма мысленно, в ту самую секунду, когда впервые подняла его истощенное тело, пообещала себе, что раз она не может изменить его прошлое, то она приложит все усилия, чтобы изменить его будущее. «Спасибо…» – звучит голос Чонгука, среди ночной теши и рокота сверчков. Через какое-то время Корделия ощущает, как комочек нервов и напряженных мышц расслабляется и удобно устраивается на её руках, крепко вцепившись в толстую ткань мантии, и прижимаясь к её груди в поисках тепла. Она опускает голову, чтобы увидеть очаровательную картину того, как голова мальчонки удобно использует её плечо в качестве подушки, а его нос находит прекрасное место у шеи девушки, успокаивающий запах пряностей которой он медленно вдыхает, сопротивляясь смыкающимся векам. Сонливости недолго приходится бороться с утомленным и упрямым ребенком, чтобы в конечном итоге утащить его разум в царство Морфея, и тут он, наконец, впервые за столько времени сладко, как и положено детям, засыпает с чувством непринуждённости, некой безопасности и маленькой искоркой надежды на достойную жизнь.