Бумажный самолетик

Слезы по лицу вперемешку с кровью. Он прижимает ладонь к разбитому носу и сквозь пелену смотрит на багровые пятна, с пальцев перебирающиеся на белоснежную плитку. Когда все успело зайти так далеко? В какой момент его жизнь окончательно пошла не туда, свернув на кривую дорожку? —Дай телефон. И он протягивает. —Пошли. И Кирилл идет, путаясь в собственных ногах. Вопрос для себя: «Почему так? Почему не могу быть как он? Почему, набираясь решительности, в который раз сдаюсь, опуская руки?» И главный: «Почему так страшно?» Он медленно плетется за мужчиной, прокручивая в голове события последних двух-четырех лет — и сразу кружится голова, и сразу ком подступает к горлу. Его воспоминания настолько реалистичны, что отражаются от темных стен, и силуэты бродят по полупустым коридорам. Кирилл останавливается резко, прижимая ладонь ко рту и опускаясь на холодный бетон. Он дышит часто-часто, а кровь все не останавливается; а крови становится только больше, и кладовщик обессиленно прикрывает глаза, очередной безуспешной попыткой пытаясь сбежать от реальности. Не получается. *** —Знакомьтесь: это Кирилл. Теперь он будет учиться с вами в одном классе. Серо-голубые глаза в панике оглядывают помещение: бежевые шторы на фоне светлых стен казались какими-то слишком уж темными. Стеллажи позади были заставлены книгами, на полках стояли почетные грамоты. Столкнувшись с чужим взглядом, Кирилл перестал оглядывать кабинет и смущенно опустил голову в надежде, что кто-нибудь нарушит застоявшуюся тишину, ведь звонкие голоса стихли, едва стоило ему переступить порог своего нового класса. —Рад з-знакомству… Он вновь поднимает взгляд на присутствующих и вновь сталкивается с теми же глазами — темными, почти черными. Словно прожигающими его насквозь. —Ну, на перемене пообщаетесь! Начнем урок! Среди трех свободных мест в разных уголках класса Кирилл выбирает почему-то последнюю парту у окна. Чтобы никто не трогал и чтобы было чем себя занять. Чтобы, надев очки, выслушать сотню-другую вопросов касательно его зрения. —Плохо видишь? — спрашивает на перемене черноглазый парень. — Садись ко мне, не бойся. Султанбек, кстати. Приятно. Кирилл пожимает протянутую ему руку и, захватив учебники, поднимается с места. Из тихого шепота за спиной он может разобрать только свое имя, повторяющееся с заядлой периодичностью. Голоса стихают по мере его приближения, и на поворот головы — лишь пара улыбок. Кирилл не любил привлекать к себе внимание — он вообще внимание не любил — потому старался всегда держаться поодаль, тем самым только больше распаляя чужой интерес. …За окном кружились снежинки. И пусть теперь их было видно не так хорошо, как если бы он остался сидеть на последней парте, Кирилл отчего-то был счастлив. Вот бы сейчас на улицу прямо так — в одной рубашке — чтобы почувствовать прикосновения невесомых снежных хлопьев, чтобы мороз щекотал кожу и разливалась по телу приятная дрожь. Можно упасть в сугроб и окоченевшими от холода руками нарисовать ангелочка — с большими крыльями — который будет летать высоко в небе. Как самолет. Нет, даже еще выше — там, куда простым людям никогда не добраться. Нет, ну а что? Самолет тоже неплохо — раз уж не дано коснуться рукой мягких и пушистых облаков. Они наверняка похожи на сладкую вату и наверняка тоже тают от соприкосновения с людскими руками — поэтому только ангелы могут разгонять их своими крыльями. …А самолет — тоже неплохо. У него тоже есть крылья и он тоже свободно парит над землей, рассекая воздух мощным хвостом. Он весит больше сорока тонн, но поднимается так легко — словно бабочка — и парит, парит, унося людей от насущных проблем. И Кириллу бы улететь тоже, но крыльев нет, и билет на авиалайнер достать вряд ли получится. Ему через пару дней шестнадцать, и возможностей покинуть страну ни финансовых, ни правовых не предусмотрено — остается только мечтать и сквозь сон ощущать на руке касание огромных ветвей склонившейся над лазурным морем пальмы. Единственное, что парня никогда не подводило — это фантазия. Вот и сейчас ощущение шероховатых листьев на коже было настолько реалистично, что открывать глаза не хотелось. А пальма все щекочет, все настойчивее трутся о руку шероховатые листья. …И какая-то маленькая птичка вдруг, врезавшись в лоб, возвращает наконец Кирилла из мира фантазий. Его новый друг улыбается, сворачивая из вырванного тетрадного листа очередной бумажный самолетик.