Бумажный самолетик

Весенние лучи солнца и прогретый апрельский воздух укоризненно качали головой, но, сжалившись, делали поблажку горе-ученикам, позволяя приходить домой позже обычного. Пиная мелкие камушки и отправляя кораблик из свежего чека в плавание, Кирилл думал о своем, в то время как его друг, сейчас больше похожий на мартышку, прыгал через весенние лужицы, не всегда попадая в задуманное место и пачкая пальто Кирилла грязной водой. —Чего грустный такой? — очередные брызги попадают на стекла очков. — Ты тут уже час бродишь! Дома что ли чего? Султанбек всегда чувствовал, когда что-то было не так: был это страх перед предстоящим экзаменом, волнение при разговоре с одноклассниками или что-то более глобальное. Он определял по бегающим зрачкам, по дрожащим кончикам пальцев и поджатым губам — буквально ловил каждый вдох-выдох и каждый удар чужого сердца для того, чтобы с точностью угадать, что случилось. —Да нет… На вопрос отвечать не хотелось, как не хотелось и возвращаться домой: мать Кирилла вела довольно насыщенную жизнь, и парень — честно — сбился со счета, скольких мужчин за последние десять лет она привела в дом, и которых из них он должен был называть «папа». —Кирилл?.. Чужая рука вдруг совсем близко — бесстыдно касается покрасневшей щеки, заставляя Кирилла шарахнуться в сторону, а самого Султанбека немедленно одернуть руку и прикусить губу — все только хуже сделал, как обычно. —Я…домой пойду… — быстро шепчет парень, боясь поднять взгляд. — Все хорошо, правда… Спасибо. Султанбек еще долго смотрит вслед уходящему силуэту, но побежать и догнать Кирилла не рискует — сейчас это не к месту. Он переводит взгляд на свою ладонь — ту самую, которая еще пару минут назад касалась чужой гладкой щеки — и чувствует задержавшееся на кончиках пальцев тепло, постепенно исчезающее вместе с порывами прохладного ветра. —Да уж… Домой и правда пора… Стрелка наручных часов только что переступила отметку четырех. *** Кирилл возвращается домой поздно. Сначала он долго бродит по улицам, делая вид, что куда-то спешит, потом сидит в парке на лавочке, имитируя бурную учебную деятельность. В конце концов ему надоедает и это; хочется есть и, наверное, спать — банка дешевого энергетика спасает едва ли — и то только за счет мерзкого послевкусия клюквы, не любить которую у Кирилла были свои причины. Домой по-прежнему не хочется, но идти больше некуда, а на часах уже половина десятого — и если его мать еще не легла спать, парня ожидали большие проблемы. Тихо переступив порог частного дома, Кирилл осторожно прикрывает скрипучую дверь: если на нее надавить и чуть-чуть потянуть на себя, то посторонние звуки сводились к минимуму, позволяя без лишнего шума проникнуть внутрь. На кухне горел свет. Молясь всем богам, что мать просто забыла его выключить, Кирилл стаскивает промокшие кеды и ставит их на масляный радиатор. Он идет тихо, намереваясь сразу же лечь спать, но незнакомый голос вдруг одергивает его, заставляя замереть на месте. —О, малой вернулся! И где это мы шляемся? Парень обреченно вздыхает, стряхивая с табурета пепел и пододвигая его к себе. От очередного отчима, чьего имени Кирилл даже не помнил, несло перегаром и еще чем-то непонятным. Непонятным, но точно неприятным — как решил для себя парень. Повсюду валялись бычки, пустые бутылки и использованные презервативы — не привыкать. Жаль только, что убираться опять придется ему. —Я тебе вопрос задал!.. Его снова грубо дергают за плечо — надоело. И Кирилл злится уже всерьез, только вот сделать ничего не может: ни ударить, ни слова против сказать — потому что слабее. А начинать бой с заранее известным исходом было глупо. —Вы мне никто. Объясняться я буду перед своей мамой. И как в замедленной съемке — удар по щеке и хриплый шепот где-то над ухом: —Ну что? Кто там опять тебя ебал, м? Горячее дыхание щекочет кожу и в бедро упирается чужой член — не первый и не последний раз, и зайдет ли дальше — неизвестно. Кирилл вырывается и успевает закрыть дверь прежде, чем металлическая ручка несколько раз дернется вниз — благо замок был хороший. Сердце бьется часто-часто; стучит, норовя выскользнуть из груди, и ноги трясутся — парень едва ли доходит до кровати. Чтобы лечь, не раздеваясь, и услышать из-за двери пьяный голос: —Че там такое? И чуть хрипловатый в ответ: —Кирюха твой вернулся. Он прикрывает глаза, потому что в этот раз пронесло. Потому что не стала орать, не стала говорить, какой Кирилл нехороший и как сильно похож он на своего отца. На вопрос «Кто мой отец?» ответа никогда не было. Однажды сказанного и вполне резонного «Костя» Светлане Павловне оказалось вполне достаточно для того, чтобы раз и навсегда закрыть тему. И Кирилл старался не вспоминать добавленное после этого «наверное». —С добрым утром! — и светлые пряди касаются лица. — Я на работу, сынуль. Просыпайся. На кухне с вечера мало что поменялось: все тот же бардак и все те же разбросанные по полу бутылки. Только одна, открытая и уже наполовину пустая, стояла на столе, и небритый мужчина время от времени касался губами ее горлышка. —В школу, Кирюх? Добросить тебя? И чужая ладонь вновь на его бедре; вновь касается пряжки ремня и забирается под мятую рубашку. Воздуха в помещении вдруг слишком мало и совсем нечем дышать — Кирилл делает пару шагов назад, но осекается, понимая, что хватка слишком крепкая. —Я…я кроссовки только возьму… Довольный ответом отчим разжимает руку, а Кирилл, глотая слезы, обувается уже на улице — там, где из окна не видно, и в случае чего можно убежать. …А в школе все по-прежнему. Его по-прежнему дразнит кучка ребят, и по-прежнему лучший друг сидит рядом, старательно списывая домашнее задание, которое парень успел подготовить по пути в школу. Буквы из-под синей ручки кривоватые, но разобрать можно. Пара осечек, штрихов — чернила вдруг плывут, сливаясь в одно большое синее пятно, и Кирилл не понимает почему. Чувствует только, что друг отрывается от тетради и смотрит на него удивленно-напуганным взглядом — таким же, каким провожал его вчера домой. —Кирилл?.. Ты чего?.. И глаза застилает пелена слез.