На драйве

      В шесть часов вечера Антон осознал, что ему конкретно не хватает энергии. Всë же по два часа сна в день из-за активной подготовки к экзаменам давали о себе знать. Пошарившись на кухне, Шастун разочарованно вздохнул: кофе не было, ни зëрнышка, ни крупинки. А всё из-за этого дурацкого эндокринолога, который зачем-то привязался к нему на профилактическом осмотре. Ну и что, что у него сердце может отказать, а щитовидка разорваться к чертовой матери, или как там доктор говорил… Точнее, с беспокойством кричал о том, как безответственно его непутевый пациент относится к своему здоровью. После этого приëма мальчика поставили на учëт к тому же эндокринологу, а родители, по его настоятельной рекомендации, убрали из дома почти всë, содержащее кофеин — нет, серьёзно, даже чай теперь Антон пил раз в день под контролем. Самое обидное, что парень даже не понял, почему так произошло.       Ну, точнее…       Когда-то давно, классе в восьмом-девятом, была такая у Антона фишка: он обожал пить энергетики. Мог выпивать до двух-трëх литров в день, чувствуя себя прекрасно. На небольшие боли в сердце и изменения в самочувствии, а если понтоваться медицинскими терминами, то частичную дисфункцию нейрогумолярной регуляции, конечно же, Шастун не обращал никакого внимания. Всë само собой проходило. Ко всему этому — сахарный диабет. И этого его вполне устраивало.       Его врач был человеком строгим, настоящим профессионалом в своём деле, вон, даже на стенке в пугающе белом кабинете какие-то листочки-грамоты висят… Но с удивительной харизмой и чувством юмора — это немного смягчало резко негативную реакцию Антона на необходимость посещать врача для контроля чуть ли не каждый месяц.       Посчитав мелочь в кармане, Шастун хмыкнул — он проанализировал, что на сэкономленные на школьном обеде (рыба в столовке та ещё гадость) деньги можно было бы купить баночку любимого энергетика. Как только такая светлая мысль посетила его голову, он тут же пулей выскочил из дома прямо в трениках и растянутой домашней футболке (а между тем был прохладный осенний вечер).

***

      Заветная холодная баночка была уже в руках, на телефоне — фотка паспорта с подделанным годом рождения (современные проблемы требуют современного решения, всё-таки гады-законодатели ограничили волю школьников пополнять свои внутренние энергетические резервуары). Он уже подходил к кассе, как вдруг со спины послышался до боли в щитовидной железе, гипофизе и надпочечниках голос. До невозможности металлический и жёсткий.

«Да быть того не может, блять… »

      Антон резко оборачивается и чувствует, как по коже пробегается толпа ледяных мурашек. Мужчина смотрит на него, сведя брови к переносице: — Антон, это что такое? — В его голосе слышится стальная строгость и едва заметная толика разочарования. — Нет, ничего… — Молодой человек опускает взгляд на трясущиеся запястья, едва удерживающие жестяную банку с синим драйвом. — Я вижу твое «ничего», — брюнет поджал губы. — Быстро поставь это на полку, — мужчина с отвращением указывает на напиток в руках парня. — Но… — Антон ссутулился. — Быстро. Поставь. На полку! — чеканя слова, рявкнул разгневанный Арсений.       В этот момент Шастуну становится настолько мерзко от себя самого, что хочется выдрать своё больное сердце из груди. Нижняя губа едва заметно дрожит, из-за чего Антон её поджимает. Подняв голову, он пытается собраться с силами и посмотреть в глаза своего лечащего врача, вот только сил никаких не остаётся, и слеза предательски катится по щеке. Юноша надеется, что Арсений ничего не увидел, и быстро утирает её рукавом. Еще не хватало, чтобы он как младенец сопли разводил.       Антону ничего не оставалось, как повиноваться и поставить драйв на место. — Простите, я… — он только открывает рот, как его тут же прерывают. — Не хочу ничего слышать. Ты обещал. А в итоге что? Я встречаю тебя в супермаркете с этим! — кивнув головой на банку энергетика, которая недавно была у Шастуна, сказал мужчина.       Тот вздрагивает, словно от пощёчины, и, в попытках скрыть печаль в своих глазах отворачивает голову в сторону, чуть сморщивая нос и опуская брови. Мужчина невольно думает, что по вечно движущейся гримасе Антона можно прочесть все его эмоции. — Что? Стыдно? Или жаль, что не сможешь и сегодня травить себя этой дрянью?! — мужчина хватает парня за локоть и, откинув на ближайший прилавок антисептик и упаковку салфеток, которые планировал купить, повёл парня на выход из магазина. — Где твои родители?! — Родители. Не надо к ним, я Вас прошу. Я… — парень не может больше найти слов, поэтому застывает с раскрытым ртом. — Что ты? Что?! Где родители?! Паршивец. Они тратят деньги, я терпение, а ему плевать. — Мужчина трёт переносицу. — Хорошо, не хочешь к родителям — сейчас поедем ко мне. Будем тебя перевоспитывать. — Ч-что..? — это всё, что смог выдавить мальчишка перед тем, как его чуть грубовато ухватили за плечо. — Ничего! — брюнет подтолкнул парня к машине. — Садись! — Арсений разблокировал двери, обходя автомобиль и усаживаясь на переднее сиденье.       Антон поджимает губы, оглядывая растянутые треники на своих ногах, и с тоской залезает в наверняка дорогущий чёрный БМВ.

***

— Арсений Сергеевич, я… Совсем не высыпаюсь. Просто не успеваю. Постоянно уроки, подготовка к ЕГЭ, какие-то домашние дела. А еще перепады настроения, усталость и желание выкинуться в окно после того, как возвращаюсь домой только к девяти вечера, — раскаивается Антон, и выглядит он как побитый в подворотне котëнок, с опущенными ушками и поникшим хвостиком. — Чтоб я про окна от тебя больше такого не слышал, балбес, — строго журит парня мужчина, наклоняясь над ним как-то угрожающе, а затем садится рядом на диван. — А про перепады и усталость я тебе всë сказал недавно на приëме, Антош. Организму не хватает некоторых микроэлементов, из-за чего железы функционируют неполноценно. Ты лекарства принимаешь, которые я выписал? За уровнем сахара следишь?       Антон бросает испуганный и виноватый взгляд в пол. Арсений чутко кладет руки на плечи парня, разворачивая его к себе. — Только честно, Тош, — добавляет Попов, внимательно следя за пациентом. — Нет. Я… Забываю… Простите, я всё понимаю, я вас сейчас расстрою, хотя не понимаю, какое вам дело, если зарплата от количества вылеченных людей совсем не меняется… — Не, ну ты точно балбес. Я волнуюсь за тебя, ты для меня не просто очередной диабетик. Я уже к тебе привязался. В чем дело? Мне тебе звонить и напоминать? Разве можно так относиться к своему здоровью? Если тебе так откровенно наплевать на себя, то хотя бы ради родителей это сделай… Ты не представляешь, как сильно твоя мама плакала, когда увидела результаты обследования. Антон, пойми, пожалуйста, что ты поступаешь неверно — родные ведь волнуются за тебя. Я могу тебе чем-то помочь и как-то поспособствовать ещё тому, чтобы ты слушал, что тебе говорит мудрый опытный специалист в моем лице? — Арсений говорит с плохо скрываемой тревожностью, немножко хрипя и изредка затихая. — Извините, я зря это вам сказал… — Я тебя сейчас пиздану, — внезапно ругается доктор, вызывая некоторый шок у парня. — Вот этого вот не надо, такие впечатления я бы хотел оставить в прошлом, — Антон вспоминает, как Арс рассердился на то, что он сказал, что пьет в день всего-то восемь каких-то кружек кофе в день, после чего бросил в него мягкой подушкой. Шастун, не удержавшись, упал, а Попов потом ещё полчаса рассыпался в извинениях и настаивал на осмотре ушиба. — Знаете, там один препарат, ну… В ампулах… Можно это как-нибудь убрать или изменить?       Арсений задумался на минуту, обдумывая слова подростка и заодно вспоминая, что он выписывал ему. — Ммм… Нет, нельзя. Аналогичных препаратов нет. У тебя некому поставить укол?       Антон думает о том, что сейчас сказать правду будет крайне иррационально, и поэтому быстро выпаливает вертевшееся на языке. — Некому. — Врëшь ведь опять, Шастун, — Арс почему-то улыбается и встаëт с дивана, направляясь к шкафчику напротив, что заставляет кончики пальцев Антона похолодеть. — Я же созванивался с твоей мамой перед тем, как ты встал ко мне на учëт. Она сказала мне сразу, что умеет это делать, и если будет нужно — без проблем продемонстрирует. А ты, видимо, даже не поставил её в известность, что тебе очень нужен этот препарат.       Антон вжался в спинку дивана, наблюдая за тем, что творит этот ебаный эндокринолог. А этот ебаный эндокринолог доставал огромный (нет, серьезно, кто такие вообще хранит ДОМА?!) пакет со шприцами.       «Может, он просто хочет мне подарить один, вдохновить на дальнейшее лечение? » — почти молится Шастун, уже вслушиваясь в своë ускоренное сердцебиение. В груди что-то так жестко сдавило, что по всей полости начала разливаться слабость и дрожь. Опустив взгляд на ладони, парень обнаружил, что они трясутся. — Будем тебя лечить, Шастун, раз по-хорошему не хочешь. Тебе как раз полезно будет, и по медицинским соображениям, и в воспитательных целях. Ложись на живот, будем устраивать дебют препарата, который я просил тебя купить две недели назад. — Что? Я? Н-н-неет… — Антон попытался быстро встать, направляясь к выходу, но Арс резко пресек попытку бегства, откинув его на диван. — Ты, да. Чего так разнервничался? — по-свойски спрашивает Арсений Сергеевич, уже вскрывая ампулу. — Н-н-ничего я н-н-не разн-н-н-ервничался… — Я в-в-в-вижу, –передразнил Попов, потрепав мальчика по макушке. — Боишься всë-таки. — Неправда! — Ещë как правда. Давай, падай уже, я возиться долго не буду, не люблю это. — Арсений Сергеевич, давайте без этого. — С этим, Тош, только с этим. Буду лично теперь за твоим лечением следить, уяснил? Весь курс колоть буду я, дырявеньким тебя сделаю. Давай, это обязательно.       Антон, оказавшись в однозначно безвыходном положении, упал на диван, прижавшись спиной к снижению. Арс усмехнулся, после чего без усилий перевернул мальчика одной рукой на живот, как это может только хищная лисица, подбираясь к испуганном колючему ëжику. — А-а-а-ай, зачем, ну Арсений, ну Сергеевич, хватит, не насилуйте, отпустите живы-ы-ы-ым, — тратил последние силы на крик подросток, пока мужчина устраивался поудобнее на его бедрах, чтобы придерживать весом своего тела. Врач резко опускает треники вместе с боксёрами до начала ягодиц, и щëки Тоши наливаются краской.       Арсений осматривает жертву внимательно, а после, замахиваясь, ощутимо бьëт по светлой нежной коже. От неожиданности, смущения, стыда и боли Шастун смешно вздрагивает, издавая какой-то то ли крик, то ли писк. — Ещë раз, блять, Шастун, я тебя увижу с энергетиком или другим запрещенным мною же для употребления в пищу продуктом, клянусь, это тебе покажется сказкой. То же касается и игнорирования приëма препаратов. — Мужчина еще раз замахивается и уже шутливо шлёпает ещё один раз. — Хватит, пожалуйста! — молит, едва ли не плача, Антон, поражая доктора своей чувствительностью. — Не делай так больше, — шепчет на ухо Попов, а после быстро протирает кусок кожи спиртовой салфеткой.       Под натиском Антон дëргается, пытаясь вырваться, но попросту не успевает — тот быстро вводит иглу, рассекая слой кожи, а затем всë глубже. Медленно вдавливая поршень, Арсений вводит нужное лекарство мальчику и быстро вытаскивает иглу. Шастун почти не различает этих манипуляций, и лишь изгибается в спине, ощутив легкий укол, который тут же забывается, поскольку всë горело от неприятных ощущений после импровизированной порки. — Я закончил, разве так больно? Думаешь, твоё самочувствие не стоит того, чтобы чуть-чуть перетерпеть? — тепло и дружелюбно интересуется Арсений, мягко гладя по спине парня. — Больше никогда не лягу перед вами, — недовольно шипит Антон, натягивая белье и треники, сжав в кулаке малюсенькую ватку с единственной капелькой крови.       Врач вдруг притягивает Антона к себе, обнимая, крепко сжав его лопатки. Тоша, ещё не отойдя от всех процедур, сначала бездвижен, как сосиска вареная, а после прижимается к эндокринологу. Он слышит, как Арс шепчет: — Больше никогда не делай так, тебе же плохо от этого будет, глупенький…       От такой ласки что-то сводит внизу живота. Наверное, это поджелудочная, инсулин злосчастный херачит. — Пойдём на кухню, я хочу кофе, — Арсений отстраняется и мягко треплет парня по пшеничным волосам. — Я тоже, — Антон осёкся, поняв, что только что сказал. — Хорошо. — Что? — опешил парень, вглядываясь в весёлые голубые глаза. — У меня есть кофе без кофеина. Пойдём, попьëм, а потом я тебя домой отвезу, заодно с мамой твоей переговорю. — Ну заче-е-ем! — Чтобы приходить к тебе каждый вечер на укольчик. Заодно буду тебя укладывать спать, дурачок, и следить за режимом. — Арсений Сергеевич!

***

      Казалось бы, душ должен бодрить, но тогда почему подросток сейчас стоит и зевает? По телу стекают горячие струи воды, Антон выдавливает на ладонь ягодный шампунь, ставит бутылочку на край ванной и запускает руки во влажные волосы, намыливая голову. Задумываясь, он зажимает пряди между пальцами и чуть их оттягивает. Это неимоверно расслабляет, хотя парень и находится в очень меланхоличном состоянии сейчас.       Под сильным напором воды шампунь смывается очень быстро, и юноша зачёсывает мокрые волосы назад, потому что те неприятно спадают на лоб. Шаст разглядывает на своё отражение в стеклянной двери, вновь и вновь возвращаясь к шраму на плече. Он редко вспоминает тот день, когда отец случайно смахнул на него кастрюлю с кипячёной водой. Антон практически ничего не видел в тот раз, поэтому и не понял, как это произошло. Было больно настолько, что казалось, что в него вонзили сотни игл и тут же вырвали их обратно. Внезапно появившиеся фантомные боли в плече отдаются дрожью по всему телу, Шастуна начинает морозить. Он оглядывает стянутую кожу, светлым пятном выделяющуюся на теле, сглатывая давящий ком в горле. Парень думает, что это выглядит отвратительно.       Не желая больше возвращаться к той части своей жизни, которую больше всего стремится забыть, он выходит из кабинки, насухо обтираясь махровым красным полотенцем. В запотевшем зеркале, как и ожидалось, совершенно ничего не видно, да и разглядывать нечего — наверняка Антон сейчас мокрый и распаренный.       Юноша снова зевает, думая о том, что надо бы прилечь всё-таки — здоровье, право, важнее экзаменов. Надо ведь хоть иногда слушаться Арсения Сергеевича, а то так и до галлюцинаций недалеко. Антон помнит, как в прошлый раз ему померещилась бабушка-цыганка на мопеде, разъезжающая по Невскому проспекту. Было ли страшно? Конечно, было, кто не испугается бабки в юбке в чёрно-красный горох? Таких боялись даже чеченцы.       Парень выходит из ванной, тепло укутавшись в полотенце, но всё равно ёжится от холода в квартире. Батареи в их квартире на зиму практически не включают. В коридоре совсем темно, но Шастуну всё равно — он ориентируется и без света, так как живёт здесь всю жизнь. На рабочем столе лежит груда учебников и справочников, и понимание, что Антон даже не закончил выполнять задание, приходит к нему слишком поздно. Но он лишь тяжело вздыхает, бросая тоскливый взгляд в их сторону, и ложится прямо на постель, которую он не застилает уже пару недель. Мама говорит, что он свинья… Может, где-то она и права.       Запутавшись в мягком тяжёлом одеяле, юноша психует и оставляет попытки его поправить, раскидывая свои тонкие кости по кровати. В который раз оглядывая серый потолок в неприятных трещинах, Антон мечтает. Уехать отсюда, покорить какую-нибудь Москву, а лучше уж сразу Лондон. Он больше не хочет бить тарелки, чтобы стало спокойнее. Ему просто хочется красивую квартиру, какую-нибудь здоровенную античную вазу дома, чтобы все приходили и говорили «О господи, это же две тысячи летний сосуд прямиком из Китая!», светлый тюль вместо тяжёлых совковых оконных рам, которые всё ещё надо затыкать зимой. А главное — хочется мечтать по-настоящему, о чём-то неисполнимом и нереальном. Чтобы разум летел и пел при мысли о том, что когда-нибудь это сбудется.       Очень жаль, что Антон пока не понимает, что просто хочет, чтобы его любили — человека рядом, без ссор и криков, чтобы эту дурацкую вазу никогда не разбить и тюль не порвать. Чтобы и в Москве, и в Лондоне, и в Вене — везде с этим человеком. Быть счастливым до бабочек в животе. Когда-нибудь все эти звёзды достанутся и ему, но сейчас мысли парня более приземлённые. Возможно, Арсений прав, Тоша ещё слишком маленький. Потому провожает его до двери, беспокоится сильнее, чем за пожилых дам, которые ходят к нему уже очень давно. Ребёнка можно только научить, но никак не исправить — мужчина усвоил это уже давно.       «Я же не нарочно», — думает подросток. Глубоко в груди осело тяжёлым камнем на дно разочарование в себе. Переубедить самого себя очень сложно. Особенно — соврать себе. Как ни пытайся, подсознание будет подкидывать новые и новые мысли о том, что бы было, не сделай ты этого.       «Арсений, наверное, был жутко зол, но… Какой-то странный всё-таки этот мужчина. Он рвал и метал, но что-то говорило в нём «Какой ты глупый, Антошка, а я ведь тебе верил. Я беспокоюсь, а ты не понимаешь». Я не умею читать людей, я же не астролог! И не астроном тоже… Чёрт с ним, я не разбираюсь».       Шастун закрывает глаза и тяжело вздыхает. Кончики пальцев совсем заледенели. В груди будто и впрямь кусок гранита, душит до судорожных вдохов, сипа в горле и впечатления, что он безнадёжен. Что это? Тоска? Дурачок, он не знает. И ему очень страшно. Антон боится снова всё испортить и сделать всё не так. Тревожно делать что-либо, просто хочется лежать бревном и не переживать ни за что.       Перевернувшись на бок, Шастун возвращается к мыслям об Арсении. «Почему я снова думаю о нём? Нет, он был сегодня очень снисходителен ко мне, но я ведь так сильно накосячил. Я очень перед ним виноват, кажется… Хотя это итак понятно, Сергеич мне ведь верил…» Антон с вымученным стоном переворачивается на живот. «Я придурок. Это точно.»       Мальчишка разглядывает своё запястье, находящееся прямо перед носом. Чуть крупноватые костяшки выделяются на тонких, как тростинки, пальцах. Осенью у Шаста всегда очень сильно облезают подушечки пальцев, что его сильно бесит. Он всегда мажет их на ночь кремом, и сейчас бы тоже надо, но вставать совершенно не хочется… Да и не можется, сил совсем нет.       За окном слышится шумный шелест тополей, кажется, скоро пойдет дождь. Звуки приглушают тяжёлые тёмно-синие шторы. Антон никогда не любил этот цвет. Никогда…

Подросток спит беспокойно. На улице хлещет октябрьский ливень, срывая с деревьев чудом не опавшие листья. Изредка гремит гром, но Тошу это не беспокоит. Его пугает лишь риск остаться здесь. В холодной комнате с потресканным потолком и тяжёлыми шторами. А так хочется видеть, как белый тюль развевает ветер из раскрытого окна.