Silk on Silk on Silk / Шелка на Шелках на Шелках

Это был не первый раз, когда её пригласили сидеть за обеденным столом, но первый раз, когда она согласилась. Она спряталась под своей короной, наклонив голову так, чтобы спирали глубоких чёрных когтей и зубов были видны всему миру. Глаза были устремлены вниз, превратившись в тёмные щели под тяжёлыми ресницами. У неё не было причин вести себя так — подавленная, пристыженная, бедная девочка, одолеваемая тем, что было её долгом, - всё это были образы, давно изгнанные из её тела. Однако за этим обеденным столом... все правила, которые она когда-то усвоила, были перевёрнуты с ног на голову. Дело не в страхе, говорила она сама себе, а в том, что от неё ожидали именно такого поведения. Крики заполнили её уши со всех сторон. Какофония, которая никогда бы не была допущена при дворе её матери — нет, предыдущей Аль-Модры — нет, при дворе этой изменницы. Нецензурная брань извергалась из уст, пригодных для канализации — но это была не канализация, это был самый высший стол на всей земле. И что бы Селадон об этом ни думала, то было их право вести себя так, как им заблагорассудится. Так, как он позволил. И он сел рядом с ней. Она видела только его пальцы — то сгибающиеся на столе, то сжимающиеся в кулак и с весельем стукающиеся при какой-нибудь шутке, иногда ковыряющиеся в еде, хотя, похоже, его аппетит был весьма сдержанным. Не то что у неё, подумала она, глядя на свои скудные плоды, которые Гурман не удосужился назвать. Но как бы он ни смеялся — его голос был лишь тёмной тенью, брошенной в море путаных форм, — она не станет участвовать в подобных фривольностях. Нет, не сейчас — голова её оставалась совершенно неподвижной, а тело сидело на стуле, неловко покачивающемся, неуверенно опирающимся на толстые тома, с которыми Хранитель Свитков с негодованием расстался. Нет, на этой встрече она будет держаться... на своём месте. Вне разговора, не привлекая к себе внимания, держась с изяществом и... достоинством, как драгоценное, дорогое украшение — лучшая роль, на которую она могла бы надеяться. И когда её грудь вздымалась от этой мысли, от надежды, что — да, она сможет это сделать, что это — все это — в конце концов будет того стоить... крики стали громче, его тело начало раскачиваться, длинные пальцы с обеденными когтями разжались — волнение было заметно в их дрожи. Она осмелилась бросить взгляд вверх, и, к её удивлению и с трудом сдерживаемому в горле вздоху, его лицо нависло над ней. Его выражение было нечитаемым, но потом — дрожь в пальцах, приближение... — Да, принесите немного принцессе! Его смех — резкий, тягучий, раскатистый — отпечатался на её лице, и она не увидела во всём этом юмора. Тем не менее её лицо приятно исказилось, приняло нужную форму, и она сказала: — Конечно, всё, что вы мне даёте, я принимаю с самой скромной благодарностью. Этот фрукт, он... Она умолкла, когда он перестал обращать на неё внимание, и его серебряный клюв прорезал воздух, когда с другого конца стола раздался крик протеста. — Мы не можем тратить драгоценную эссенцию на ГЕЛЬФЛИНГА! Она проследила за направлением его клюва — указывающего, словно серебряная стрела, словно нож — прямо на Генерала. Остальные скексисы болтали и роптали, но ни один из них, похоже, не был достаточно решительным, чтобы согласиться. — Ну... Если она действительно ценна, мой прагматичнейший Император, тогда... Нет нужды тратить на меня такие ресурсы... Её голос затих, глаза скользнули обратно к нему. Генерал... Внутри у неё все сжалось, она полагала, что должна быть благодарна ему, независимо от его мнения. В конце концов, именно благодаря ему она заняла это кресло столь юной. Она задержала дыхание, а также придержала язык. В конце концов, она была более чем привычна к такого рода унижениям. Как часто мать просто сидела сложа руки и позволяла чиновникам придираться к её осанке, дразнить за неловкие формулировки - или, что ещё хуже, разделяла с ней шутку другую, обмениваясь взглядом или улыбкой сдержанного, покровительственного смеха всякий раз, когда она отваживалась заговорить. Но это был не двор её матери. — Это не какой-нибудь гельфлинг, Генерал. Она - Аль-Модра, - рассмеялся Император, и она почувствовала, как его язык играет с её титулом, словно с игрушкой во рту. — Аль-Модра, которая играет роль скексиса, которая сидит за нашим столом, которая сидит рядом со мной. Генерал фыркнул, и она могла только представить себе выражение его лица. Скексисы зашевелились на своих местах, смех, которым когда-то был наполнен воздух, теперь стал вялым и тяжёлым. — Но, Император... — заметил Учёный — его голос стал ещё более приглушенным, когда он проскрежетал с дальнего конца стола. — Мы не знаем, как это повлияет на её тело — она из Тра, так что... Они... Он действительно настаивал...? Её взгляд расширился, затем — расширились глаза, словно от надежды, но в них скользнул страх. Значит, слухи были правдой. Они осушали гельфлингов, и... — Ты боишься эксперимента, Учёный? Император разразился хохотом, его пальцы теперь постукивали по столу. Они осушали гельфлингов и пили их эссенцию. И это было правдой. Это было правдой, но... — Нет, Император — я... — Она тратится на неё! Разве не было бы хуже, если бы это сработало? — буркнул Генерал, и взгляд Императора снова разрезал воздух. Да. Они осушали их, но каких ещё тёмных секретов она не знала? О каких тайнах простолюдины только мечтали, нося на шеях своих драгоценности, обложенные налогом, свадебные вуали на своих головах? — ... Хуже? Она услышала укор в его голосе, увидела холод, сузивший его глаза. — Она может править сотню трайнов, тысячу — со мной! (Позже она увидит его и поймёт, что это не может быть правдой. Не из-за собственного тела, которое чувствовало себя более живым, чем когда-либо, а потому что она слышала, как его рвало в темноте ночи. Он думал, что был одинок — она позаботилась об этом, не потому что боялась его смущения, а потому что знала, каково это — быть застигнутой жалостливым взглядом, когда она занята тем, что пытается выплеснуть свою душу в ночь, предназначенную только для неё одной, красноглазая и исполненная печали. Он был тих, так принудительно тих, в своём хрипении, в своём плаче). Скексисы смеялись над этим, даже завывали. Генерал отшатнулся, перья на его голове развевались, но когда он опёрся своим весом на стол, раскрыв рот и приготовившись говорить, Император поднялся во весь рост, чёрная масса шёлка на шёлке поднялась в воздух. — Хватит! Достаточно! Комната погрузилась в молчание. — Принесите. Принцессе. Эссенцию. СЕЙЧАС ЖЕ. Она снова спрятала голову, когда Учёный выскочил из комнаты, скользя тяжёлыми ногами и тканью по полу. Он... Он позорился. Ради неё? Говорил о... что он имел в виду, сто трайнов, тысячу? Её лицо покраснело — неужели это для того, чтобы она навсегда осталась его забавой, его тезисом, его позолоченной игрушкой? (Позже она узнает, что именно она собой представляла. Когда он держал её лицо в своих мозолистых руках, и кожа его была вся в выбоинах, которые пыталась заполнить её мягкая плоть, когда он смотрел на неё раскалённым взором, который, как она узнала, был полон зависти. Как он хотел её кожу, всю эту кожу, всю эту юную красоту. Прежде чем он затянет её в шелка на шелках на шелках, волнистое море ткани, где она сможет наконец — наконец — выскользнуть на свободу и дать себе волю). Конечно же, в его слоях, в его коже были вплетены целые жизни. Те одежды, что он носил... они, должно быть, превосходили продолжительность её жизни. И хоть она присутствовала при ковке своей собственной короны, он тоже, должно быть, ковал свою — из материалов настолько редких, что она даже не была уверена, существуют ли они ещё в земле. Этому её научила Брэя, в конце концов... помимо многих других вещей, ни одна из которых здесь не имела значения. Тысяча трайнов... она была всего лишь всплеском, царапиной мела на длинной тёмной доске. Сколько воспоминаний крутилось в извилинах его сознания? Сколько версий её — напуганных, боящихся, озлобленных маленьких девочек он держал там? — Убирайся. — огрызнулся он, садясь и проводя ногтем по ногтю, терпеливо ожидая, пока Генерал с трудом поднимался со своего места. — ДАВАЙ! Ни одной, конечно же. Потому что это не стоило бы того, чтобы помнить. И он не видел в ней испуганную, боящуюся, озлобленную маленькую девочку. Он видел в ней Принцессу. Она улыбнулась ему, взгляд её был вызывающим сквозь смешанные эмоции. Он посмотрел в ответ, глаза сузились в подобии улыбки. Он сражался за неё. Она подняла взор и оглядела стол. Каждый скексис отказывался встретиться с ней взглядом — фактически прятался от нее. Они смотрели между собой, на Императора. Её улыбка расплылась в тончайшей ухмылке. Да. Это была сила, которой у неё никогда не было. Власть, которую никогда не давала ей мать. Он поднял руку и положил её, тяжёлую, ей на голову. Она закрыла глаза, когда он поднёс бокал к её рту, пальцы в волосах напряглись, чтобы удержать её на месте. Но ему не нужно было удерживать её. Ему не нужно было заставлять её. — Пей. Она распахнула глаза, глядя, как жидкость пузырится у её губ, его приказ пульсировал в коже. И выпила.