Глава 2
13 июля 2022 г., 20:00
При дворе, где доминировали мужчины, присутствие Орнаменталистки казалось облегчением. Она даже одевалась так, как одеваются благородные Вапранские дамы — или, по крайней мере, как шутовская карикатура на них. От неё веяло драгоценностями, перьями и мягкостью. Чувством домашней царственности, даже если у неё был тот же скрипучий голос, коим говорят все скексисы.
Она могла только представить, что подумала бы о той Брэя. Какое-нибудь колкое замечание о тех бедных птицах, погибших ради её плаща — но какая польза от их перьев теперь, если не сиять чистотой и блеском на её плечах? Те тела, которым они когда-то принадлежали, давно превратились в пыль. Если бы только у них хватило ума торговаться.
А может быть, и был — попытка. Селадон улыбнулась про себя. Да. Император послушал её не просто так. В конце концов, это было то, чему она посвятила всю свою жизнь. Не книгам, не владению клинком — нет, она научилась самопожертвованию. Она научилась дипломатии. Она научилась выживанию.
И они выживут благодаря ей. Выживут. И не её кожа будет натянутая покрывать спину скексиса.
Она сосредоточилась на своих мыслях, дыхание сбивалось. Да. Она должна была сохранять самообладание. Она пришла налаживать связи, а не сидеть в пыльной опочивальне, одержимая собственной бесподобностью. Сейчас было время для свершений, и, распробовав их, она уже не могла насытиться.
— Ох, и что привело существо столь ур... — Орнаменталистка нахмурилась, прикрыв рот руками в перчатках. — Ургх, столь... Ну, прелестно... ах, гельфлинговое, как ты, в мои покои?
— Простите меня за вторжение, мой Лорд. Она почтительно склонила голову и Орнаменталистка отпрянула. Она вынуждена была признать, что это доставило ей некоторое удовольствие. Подумать только, скексис, боящийся гельфлинга? Это был забавный образ. Но, конечно, вокруг неё была святая аура. Внутри неё. Она подняла глаза и натянуто улыбнулась.
— Я... надеялась, что вы, при всей вашей милости, уделите мне немного времени.
Пальцы Орнаменталистки всё ещё были по обе стороны её рта.
— Ах, полагаю — ну что же, кто может не желать моего общества, в конце концов!
Она с досадой постукивала пальцами по зубам, длинные ресницы мигали, подобно трепещущим крыльям птицы.
— И, мой Лорд, прошу, обращайтесь ко мне согласно титулу. Я не большее существо, чем вы.
Трепетание переросло в хлопанье, она отчаянно пыталась набрать высоту против ветра.
— Титул? Ооо. Ты имеешь в виду ваши глупые, выдуманные слова. Принцесса — ах! На самом деле, мне нравится, как это звучит. Не думаешь ли ты, что подобный титул больше подходит той, что более красива и грациозна?
Она сузила глаза, и нерешительность Орнаменталистки наполнила её силой.
—Тогда хорошо, что это не мой титул. Это правда, мой Лорд. Я уже переросла его.
Тем не менее, Император настаивал на этом слове для неё (она полагала, что это было сделано для того, чтобы унизить её, чтобы она всегда была на ступень ниже его. Со временем она узнает. То, как он говорил с ней символами, пар выпущенный из неё в это длинное, юношеское слово, которое подразумевало обещание, ещё не реализованный потенциал, мечту, которую ещё предстоит испортить).
—Оххх ~ Тогда ты имеешь в виду, ах, да! Аль-Модру! — хихикнула она, расправляя руками оборку, потирая материал.
— Аль-Модра, Аль-Модра, Аль-Модра, — пропела та, превращая столь трепетный для её народа титул, в детский стишок.
— Да. Это верно. Я... ценю ваше понимание.
— Есть много вещей в тебе, Аль-Модраааа, которых я попросту не понимаю, — заявила Орнаменталистка, отступая от дверной рамы.
— Входи же. Входи.
Она махнула ей рукой, и Селадон шагнула в мир за пределами своего понимания.
В отличие от минимализма архитектуры Харара, эта комната была заполнена множеством вещей. Сверкающие вещи, великолепные вещи, безделушки и финтифлюшки, меха и шкуры — запах духов, несвежих, высушенных и заплесневелых, смешанные мелодии в воздухе. Не было ни одного свободного от беспорядка места, ни одной вышитой мебели без золотой отделки - края только подмигивали из под слоёв и слоёв одежды, разбросанной повсюду.
К её удивлению, некоторые части комнаты, казалось, двигались. Как будто сами предметы скопились в такой плотности, что наконец-то ожили — по правде говоря, Селадон почти поверила своим глазам: кто ещё, кроме скексисов, мог приказать неживому ожить? Но нет. Это были простые подлинги, метавшиеся у них под ногами и предлагавшие слабо пахнущие порошки.
— Оххх, прочь. Ничего из этого не будет достаточно, чтобы возвысить её до моего уровня, не так ли? — Орнаменталистка хихикнула, прежде чем её водянистые глаза сверкнули в сторону Селадон.
— Итак. Не скажешь ли ты мне теперь, Аль-Модра, почему — о да, почему — ты соизволила удостоить меня своим присутствием?
— Что ж, мой Лорд. По правде говоря...
Она пренебрежительно махнула рукой в сторону подлинга, лицо её заострилось.
— Я очень мало знаю о... о том, что значит быть леди при этом дворе. Она подняла взгляд, наблюдая, как смятение начинает завиваться на краях ресниц. — Вы должны понять, в моей... прошлой жизни было принято, чтобы трон занимала женщина. Чтобы править, нужно летать выше всех.
Она подёргала крыльями для эффекта, но почувствовала внезапное беспокойство от того, как засветилось лицо Орнаменталистки, когда она это сделала. В её глазах появился огонёк... интереса. Она вспомнила о своём обещании, руки скрестились друг с другом, пальцы коснулись мягкой кожи.
— Видите ли, я надеялась научиться у вас, как у леди...
Орнаменталистка усмехнулась, барабаня пальцами по щекам, смех вырвался из неё.
— И с чего ты взяла, что я леди?
Селадон остановилась, глаза её расширились от осознания ошибки.
— И с чего ты взяла, что Император — мужчина?
Они сузили глаза, ресницы завились в острое гнездо щетинок.
— Он ведь ещё не показал тебе, что у него под мантией?! Ооо, этот шаловливый, шаловливый скекСо~!
От их фальшивого вздоха Селадон вздрогнула, лицо её омрачилось.
— Ну, не могу сказать, что я удивлён, после такого-то зрелища! О! Даже не верится, как весело мы со скекОком насплетничались впервые за этот трайн!
Она вздрогнула, возвращаясь в жестокую реальность, всё тепло в животе исчезло, скручивая его в узлы.
— Нет? Не показал? Что ж! Если тебе нужна помощь в постижении тела...
Нет. Это не имело смысла. Конечно, не имело. Орнаменталист были не больше леди, чем они были Вапранами — эти слова, эти термины, в которые она пыталась загнать скексисов... Они определяли их на каждом шагу. В этом не было ничего знакомого...
И все же, если ей суждено стать одной из них...
Тогда, — уклонилась она от темы. — Как бы вы предпочли, чтобы к вам обращались?
Орнаменталист проворковал при этом, больше не барабаня по щекам — вместо этого он наклонился к Селадон, и всё его лицо озарилось весельем.
— Глупо, не правда ли? Предполагать такие вещи. Мы, скексисы, уже давно прошли через всё это. Это ты назвала нас "лордом", это ты назвала нас "он".
Он раздвинул пальцы, волнение бурлило на его лице.
— Так что мы такие, какими ты нас видишь! Друг для друга мы — лишь имена, титулы и наши побрякушки. Вот почему я самый прекрасный из всех, ибо у меня есть самое прекрасное из всех трёх.
Селадон крепко сжала крылья, вдавливая в спину шёлк своего платья.
— Тогда и вы, в свою очередь, обращайтесь ко мне так же.
Орнаменталист запрокинул голову назад, открыв рот.
— Мне сделать — что?
— Вы должны называть меня Аль-Модра, Лорд, он, — она высоко подняла голову, расправила плечи. — Вы должны называть меня согласно моему титулу, и вы должны знать меня не только по моим побрякушкам.
— Ооо, и каково же твоё имя... — Орнаменталист хихикнул, хотя в его голосе слышалась нервозность, а вокруг него собрались его подлинги. — СкекГельф?
— Нет, скекСел, — выпалила она в ответ, не подумав, удивляясь сама себе. Но было уже слишком поздно. Это было озвучено, фантазия стала реальностью, но она боролась со стыдом, упорно сопротивляясь воспоминаниям о пренебрежительном смехе матери, укорявшей её за подобные детские заявления.
—... Так тому и быть, Лорд Аль-Модра скекСел он, — Орнаменталист притворно поклонился, опустив голову в воротник. — Так и быть,так и быть!
И несмотря на его насмешку, Селадон почувствовала, как что-то сжалось в груди. Нет. Это не было похоже на смех её матери. Это была та же насмешка шута, низкопробного комика — насмешка, исполненная не с силой, а с завистью.
Она кивнула и прошла мимо Орнаменталиста, не оглядываясь.
Его голос сопровождал её по коридору, смех окутывал плечи.
***
Однако не тогда её трансформация завершилась. Нет. Она уже была изменена навсегда. Не из-за трепещущего пламени, когда тело её матери угасло фителём. Не из-за обвинений и предательских насмешек Фары. Не из-за взгляда сестры, направленного на неё, полного осуждения, отрицания, ненависти. Нет, вовсе нет. Из-за вкуса той эссенции, пальцев Императора крепко сжимавших её череп, пока он опрокидывал стакан всё больше и больше, пока она не проглотила каждую каплю, не захлебнулась, не выплеснула её на лицо. Смерть. Она вкушала смерть. Плавленые тела, растворенные в кристалле, вкус отрицания, превратившегося в правду, каждой надежды, мечты, мысли и момента, переваренного в чистейшую, очищенную эссенцию. На вкус она была сладкой. Как мёд. Как сахарное вино, как сок лунной ягоды, как... как принятие. Не имело значения, почему Император смотрел на неё сейчас — лицо, полное отвращения, лицо, полное восхищения. Не имело значения, что она истекала смертью, впитывала её, задыхалась, когда стакан разбился об пол. Неважно, что скексисы кричали на неё за то, что она тратит её, тратит эту жизнь, тратит то, что могло бы принадлежать им — ведь. Ведь. Дело было не в том, почему он желал её. Дело было в том, что он желал её. Его лицо распахнулось, разделившись на две части, и она увидела белизну, когда рот поглотил её лицо. Она попробовала смерть на вкус, и, должно быть было справедливым, что он подарит её ей. Она не могла кричать в ответ на эту жестокую шутку, не могла даже смеяться вместе с ними, как он. Он не убил её. Он лизнул её. Эссенцию, эссенцию на её лице — он, он слизал с её подбородка — язык был твердым и холодным и так быстро выскользнул из его рта и скользнул по её, что ей показалось, будто её ужалили. Все закончилось в одно мгновение — другие скексисы собрались вокруг неё, клювами и когтями вцепились в одежду, пытаясь отыскать хоть каплю пролитой ею эссенции. И даже когда он прогнал их, выкрикивая яростные слова презрения, она сидела, ошеломленная, с пустым взглядом, вкус — его прикосновение — всё ещё бушевали у неё во рту. А потом. Размах. Эта комната, полная людей, которые хотели её — хотели, хотели, потому что им приказали — хотели вопреки себе, из-за его приказа, из-за его рта, нависающего погибелью вокруг неё, коронующего в себе. Он... на глазах у всех них, объявил своё господство. Сделал её неприкасаемой. Да. Её глаза расширились, сердце забилось, улыбка расплылась по лицу, и смех вырвался из её тела — безудержный, дикий и свободный. И все они тоже смеялись. «Ещё! Неси ещё!» Пока Учёный наливал одну чашу за другой по всему столу, все их лица слились в одно, как башни этого замка — и знаете, когда всё расплылось и закружилось, и остался только смех, Император поднял её над столом, поставил свою чашу ей на грудь, пил с неё — из всех них лишь он пил только с неё — она не чувствовала страха. Она и не могла. Она развела пальцы по сторонам, хихикая, как ребёнок, пока он использовал её как стол, пока они играли в убийство, играли в смерть. Потому что в этот момент она впервые почувствовала, что никогда не умрёт. И в непроглядной мгле она почувствовала, как они сливаются воедино. Все они. Титулы, имена, расы — будь они прокляты. Они были единым целым. Они были единым целым. Просто шёлком на шёлке на шёлке.
