Silk on Silk on Silk / Шелка на Шелках на Шелках

Чем больше она пила, тем отчётливее чувствовала, что проваливается. Смех ниспадал вокруг неё, как вуаль, заливая с головой — резкий, полый и эйфорический одновременно. Она чувствовала это, их смех, пульсирующий в воздухе — звуки громче, чем всё её существо, разрывающие ткань комнаты. А именно этим комната сейчас и была. Тканью. Местами натянутая, местами колышущаяся, подобно океану. Местами размытая и рваная, местами очень острая и причиняющая глазам боль. Теперь она могла видеть, как все они сплетаются вместе, словно гобелен. Их рюши, их бесконечные слои одежды, их громкий, невозможный смех — всё накладывалось друг на друга, всё накладывалось вокруг неё. Она выпила больше эссенции Фары, ощутила вкус земли и острую радость победы, каждый определяющий момент, стал жидким и сладким во рту. Вкушала ли она воспоминания и о своей матери тоже? Та, которой она так восхищалась, которую так обожала. О Фара. О бедная, преданная Фара. Она подумала, не заболеет ли, вот так пья эмоции. Фара пульсировала в её крови, пытаясь убедить поставить эмоции выше долга, сеять раздор вместо гармонии. — Каково это? Она слышит его голос, клюв пронзает ткань, разрывая, клочья всё ещё зажаты в зубах, когда он смотрит на неё. — Как Сновиденье, — вздохнула она, хотя воспоминания были совсем не воспоминаниями, в них не было ясности. Лишь вкус ощущений, солнечных бликов на доспехах, чувство, будто она проводит рукой по мягкой шерсти физзгига, удовлетворение от того, что отбрасывает клинок, более не нужный, и обещание мира разжигающее её сердце. Её глаза закатываются, а стол приближается, чтобы встретиться с лицом, пока он не ловит его. Она снова наклоняет голову к нему, пока тот не становится единственным, что она может видеть. Суп, каша, Стоунвудское варево искрились внутри неё, как очаг, разожженный в холодный зимний день. Она прищурилась, эти эмоции наложились на его лицо, это чувство дома не отпускало её. - Как... Сноедение, — и она рассмеялась, рассмеялась вопреки себе, рассмеялась над собственной жестокостью, над сладким экстазом ни разу не проигранного сражения, что бросила вызов Аль-Модре, над верой в себя, настолько сильной, способной затмить солнце. И он тоже засмеялся — просто жестоко, глубоко и задумчиво. — Каннибал, — назвал он её, словно это было её имя, сладкое и липкое. — Есть ли то, чего бы ты не сделала ради моего удовольствия? — Конечно, нет, — ответила она, вздохнув. — Но я поступаю так не поэтому. Я... делаю это, чтобы доставить удовольствие себе. Он одобрительно хмыкнул, его ногти переплелись и образовали корону вокруг её головы. — Тогда, возможно, ты действительно больше скексис, чем гельфлинг. Она открыла рот, чтобы ответить, хотела запихнуть его одобрение внутрь себя и влить его в кровь, как воспоминания Фары, хотела этого больше всего на свете. — Тогда, может, скажешь это? Её глаза расширились, руки поднялись, чтобы встретиться с его собственными, пальцы проследовали до костяшек, его кожа стала теплее. Две короны, сразу. Помазанные. — Что сказать? — потребовал он, глазами наблюдая за её пальцами. — Моё имя. Он рассмеялся снова — на этот раз коротко и быстро, полузадушенно. Воспоминания Фары всё ещё пульсировали в её голове, рот слегка приоткрылся, дыхание участилось. — Значит эту игру ты желаешь продолжать до самого конца? — Это оскорбляет вас, мой Лорд? — Она хмыкнула, пальцы скользнули к его запястьям. — Эта игра? Он снова фыркнул, дыхание на некоторое время стало гулким в его горле. — Чушь, меня уже ничто не может оскорбить. — Кроме вида лица Учёного, верно? — Она осмелела, рот дрожал, когда она наклонилась вперед. Это сработало. Она почувствовала смех, прежде чем тот хлынул из него, голова его наклонилась, еще немного любуясь её лицом: — Это жалкое подобие глаза и впрямь оскорбительно. — Всякий разговор с ним в тёмных уголках замка грозит мне ослеплением. Она услышала его слова, вежливо рассмеялась над шуткой и поняла, что уже удостоилась места выше Учёного. Она взобралась на кресло выше, и пока он будет признавать её одной из них, тогда... — Тогда предоставьте это бремя мне. Вам не обязательно когда-либо встречаться с ним напрямую. Я помню боль от бесконечных встреч с гельфлингами, которые и пальцев из носа не могли вытащить, или... ну, стыдно сказать, мой Лорд, но и запах свой они не могли держать при себе. Столкнуться со взглядом Учёного... по сравнению с этим - просто мечта. Он пробормотал про себя "ха" на её комментарий, коротко кивнул в знак понимания. — Этой чуме нет конца. Есть много скексисов, что пахнут, принцесса. СкекТек проводит большую часть своего времени, думая, работая, размышляя и беспокоясь. Я уже позабыл, когда в последний раз видел его вместе с нами в купальне. Прежде чем она успела ответить, он отвернул лицо, приняв неопределенно-задумчивый вид. — С другой стороны, я уже давно не чувствую запахов. Она хотела спросить. О, отчаянно хотела — но почувствовала что-то в его голосе, что-то, к чему она знала, не стоит цепляться. Вместо этого она наклонилась вперед, к его груди, коснулась рукой его лица и наблюдала, как он удивленно отшатнулся, глаза его заострились, когда он повернул голову обратно к ней. — Моя мать сказала мне однажды... Что у нас, Вапранов, есть уникальный запах, который больше всего нравится нашим Лордам, — она почувствовала, как омрачился её взгляд, пальцы двинулись вниз по его челюсти. — Это правда, ты чувствуешь его сейчас? Кричала ли это Фара? Лицо его потемнело, вязаная корона на её голове пошатнулась, когти коснулись края её головы, потянулись вниз по затылку. Его голос утратил печаль и веселье. Он изменился, мрачнея и свертываясь глубоко в горле. — ... У скексисов нет матерей. Осознание ошибки пришло, и пальцы её замерли. — Мы не родились одним из двух. Мы были двоим из одного. Она не понимала, что он имел в виду, что он мог иметь в виду. Она не знала... даже не задумывалась о том, что их численность никогда не менялась, что когда-то они могли быть юными, вылупившимися, свежими и высиженными в мягких птичьих объятиях. Без матери, без отца - но не из ничего. (Позже, когда она научится пробираться сквозь бесконечную яму чёрных чернил и ножей, она узнает, что когда-то он был создан из света, из пульсирующих звёзд и яркого неба, которое бы ослепило её благоговением. Он был затмением, последними угольками того, уже не прежнего себя, что мерцали белым в овалах его глаз). — Скажи мне, принцесса, — он наклонил голову, его брови приподнялись от искреннего любопытства. — Хотела бы ты когда-нибудь вернуться к своей матери? Это был странный вопрос — он знал, что она мертва, но. Возможно, он имел в виду земные объятия Тра, воссоединение в одно неполное, расколотое целое. Она потянулась к его лицу: — О, Император. Это невозможно, — её глаза превратились в темные щели. — Я сожгла её тело. Её плечо проехалось под его нижней челюстью, и она почувствовала, как он щёлкнул ртом, звук пробрал его насквозь. — И с тех пор я чувствую себя разделённой на две части. Наш символ — юнамот, в конце концов. Редкое и уникальное зрелище — видеть, как ничтожный, извивающийся червь превращается в нечто... гораздо более возвышенное, гораздо более... прекрасное. — Так не мог бы ты... пожалуйста... Сказать это, — взмолилась она, чувствуя его рот царапающий спину, прислонила шею к кривому зубу, — Я заслужила это, не так ли? Она задохнулась, когда он разжал челюсти, слово пронеслось мимо неё горячо и быстро после столь долгой, мучительной паузы. — Ладно. Каннибалка. Матереубийца. Королева мертвых. — Я признаю тебя, скекСел. Она скользнула в его шелка, чёрные на чёрном, слой ножей окружал её как кокон. Она тонула в них, распадалась на части, соскальзывала всё ниже и ниже в это бесконечное море мягкой, твердой, жёстокой тьмы. Лицо Фары вынырнуло из этого моря, и она снова погрузила его в непроглядную черноту, рот перекосился от ликования, когда она смотрела, как то исчезает в небытии. Он полз, опираясь на колени, сквозь клубок ножей — его зевающий рот раскрылся надвое, как крылья бабочки, как извивающийся мотылек. И его глаза, белые на белом на белом, пронзающие ночь. Как потрескавшаяся поверхность луны. Как... как. Как молочная белизна эссенции, стекающая по его лицу, стекающая по её собственному. Она пробовала её на вкус, упивалась этим, и скользнула вниз. Стала единым целым. Экстаз.

***

— Ты хорошо справляешься, скекСел, — пробормотал Хранитель Свитков, махнув в её сторону когтистой вилкой, с недоеденным пирогом на своей тарелке. — Но ты должна быть осторожна... Император, что ж. В последнее время его не всегда так легко ублажить. Орнаменталист кивнул, проливая чай на лоб, так как не смог отпить из чашки. Как бы это её ни забавляло - почти ужасало - она придержала язык за зубами. — Ооо да! Хоть наше величество замечателен и превосходен , он также... так-так-так, что же за слово ты употребил на днях? — Он посмотрел в сторону Хранителя Свитков, постукивая по чайной чашке. — Сварлив? — Сварлив! Они оба повторили это слово, и Селадон задалась вопросом, как они позволяли себе говорить в таком наглом тоне. Неужели стражи замка шептали о ней то же самое? — Тогда... вы хотите дать мне совет, мои Лорды? Орнаменталист наклонил чай в её сторону, капая из чашки. — Совершенно верно! Хранитель свитков кивнул в знак согласия: — И, полагаю, ты собираешься спросить у нас "почему", не так ли? — Проницательно с вашей стороны, — улыбнулась она. — Твоё ошеломляющее восхождение было, о, моей любимой драмой за пятнадцать трайнов! — Это, безусловно, фактор, да. Это вызывает немалый переполох в наших рядах. Некоторые из нас чувствуют себя... вытесненными. Она наклонила голову, губы тронула легкая ухмылка. — Тогда они тоже признают меня. Более того... Вы двое ожидаете, что моё положение будет сохранено. Иначе почему вы решили отобедать со мной так публично, на фоне подобных разногласий? Они переглянулись между собой. — Что ж, Аль-Модра, мой Лорд... — начал было Орнаменталист, но Хранитель Свитков наклонился вперёд через весь стол и прервал его. — Конечно, мы поддерживаем тебя. Ты завоевала расположение Императора... По крайней мере, пока.... Поглотила гельфлинга на наших глазах. Без угрызений совести наказывала как друзей, так и врагов! Именно такая сила характера формирует блестящего лидера. Быть описанной так чудовищно... Быть описанной так доброжелательно... — И мы никогда не почувствуем себя вытесненными. СкекОк и я... наши позиции меньше подвержены влиянию политических распрей, — щебетал он, допивая последний глоток чая. — Так что твой приход лишь будоражит. Мы извлекаем только выгоду. — А для скексисов эта выгода — в изобилии, — произнесла она, глядя между ними. — Вы пируете из той же чаши, которая, как я убедилась, всегда будет переполнена. — Именно так, дорогая скекСел, я и сам бы не выразился лучше, — хмыкнул Хранитель Свитков, смеясь про себя. — Что ж, ораторское мастерство и перо — вещи совершенно разные. Истории, которые я напишу для тебя, будут просто чудесными, невероятными! Она видела, как Орнаменталист закатил глаза - совсем не скрывая этого, но скекОк, похоже, не заметил — и отставил свою чашку. — Итак, Аль-Модраа, когда именно ты планируешь сделать что-то... Аль-Модровское. Они там скучают по тебе? — Вообще-то, — сказала она, откинувшись на спинку кресла. — Я действительно планирую организовать важную встречу, очень скоро. Собственно, поэтому я и согласилась на этот бранч. Она посмотрела между ними. Хотя они и не были самыми сильными из всей паствы, на них она могла положиться в данный момент. Да. Они признали, что могут позволить себе хранить верность, лишь расположившись поудобнее на своих местах в стороне... Но она вряд ли могла просить об этом Генерала или Мастера Ритуалов. Оба относились к ней как к призраку, скрывались за гранью видимости, и кровь её матери все еще пятнала их плащи. — Я отправлюсь в Харар по... дипломатическим причинам. После падения Модры Фары я должна узнать, можно ли пойти на уступки с Модрой Лэйсид. Я рассчитывала, что вы сможете сопровождать меня. — А-а! Ну, что же. А это идея, — хмыкнул про себя Хранитель Свитков, ковыряясь в пироге. — По крайней мере, ты не отправишься в то сырое и унылое место, где живут эти ужасные Дренчены, — пробурчал Орнаменталист, закрывая глаза и сочувственно кивая самому себе. — Ах, да, Сог... Прошло довольно много времени с тех пор, как я в последний раз отправлялся в поездку, хотя... Возможно, Аль-Модра, — он посмотрел в её сторону, наклонив голову. — Возможно, было бы разумно пригласить в путешествие скекСила. Казначей — неплохой дипломат — конечно, не такой дипломатичный, как я, — но, думаю, он будет нам полезен. — Казначей... — повторила она, раздумывая над этой возможностью. — Я не видела его на наших недавних званых обедах. Неужели он тоже занят в подвалах? Хранитель свитков покачал головой: — О нет, нет. Орнаменталист добавил: — Ну, иногда. — ... Ладно, иногда, да. Он крутится вокруг Учёного, пытаясь наполнить грандиозными идеями. Но нет, это не причина его отсутствия в последнее время. Он, ну... — Помнишь, о чём мы говорили раньше? Сварливость! — Он потерял расположение Императора? — спросила она, вспоминая, как тот кричал на Генерала, и чувствуя, как сердце замирает от воспоминаний. Они оба кивнули. — Но это не значит, что его нельзя использовать! — Именно, я полагаю, что он будет больше стремиться проявить себя. Она не ожидала, что день пройдет гладко. Она ожидала, что ей понадобятся все силы, на которые она только способна. Она ожидала, что сказанное ими было правдой, и, кроме того, любой ресурс, который можно использовать прямо сейчас, каким бы ничтожным он ни был, был ей на пользу. О помощи в трудную минуту помнили больше, чем о помощи в достатке. — Тогда... где мне его найти?