Глава 3
17 июля 2022 г., 18:32
— Клан Стоунвудов... предатели, мои Лорды. Возьмите их.
В ту ночь она предложила им свой дар, мечту, чтобы насытить их рычащие пасти. Мягкая и мясистая, стоившая того жертва.
— Они — корень этих... злых, жестоких слухов. (Что были вовсе не слухами, она знала — но правда всё ещё может быть злой, всё ещё может быть жестокой).
— И главная среди них — Модра, которая отказывается признавать моё господство — хуже того, ваше господство.
И вот, она отказалась от тех, что были ох-так-храбры и ох-так-упрямы, так сильны духом. Они умрут с благородными идеалами, ещё сладостными на их глупых устах, они умрут с честью, которую так исповедовали. То было справедливо.
— Так возьмите их всех, если вам так угодно. Ради мира.
Их жизни, столь безрассудно отброшенные, в обмен на тех, кому предстояло жить по-настоящему.
А Селадон... ей было ради чего жить. Она, Вапраны... даже её сестры. Если и была какая-то надежда на искупление, то только в их умудрённых головах. Тот факт, что Император согласился на её жертву, тот факт, что он поместил её в пасть смерти, в кольцо ножей, окружавших её, как колючий и извилистый ореол, и избрал её жить — избрал её вести!
Да! Ей было чем гордиться. Ей было чем гордиться, чем переживать из-за нескольких лживых, озлобленных идиотов, которые всё ещё чтили память о её мерзкой, глупой матери
Она скривила губы, опустила голову и скользнула в сторону тронного зала. Музыка, похожая на военные барабаны и полузадушенные крики, эхом разносилась по длинным пустым коридорам. Она последовала за ней, за этим волнующим гулом войны, который становился громче её существа, погружаясь в него. Да, именно такая музыка была идеальным фоном для происходящего за этими стенами.
Император простил Генерала. Был прагматичен, как и всегда. Он кивнул головой, когда она зарычала будучи в своем вызванном эссенцией состоянии, спрашивая, что с ним будет дальше, выражая, что при её дворе, при её старом дворе, такие выпады наверняка означали бы изгнание. К разочарованию, он оказался более милосердным, чем Вапраны, и произнёс:
— Он получит своё, достаточно скоро. Не волнуйся.
Как будто она беспокоилась о нём, как будто не хотела, чтобы оскорбление её имени, вопрос о её месте мог привести к непоправимому наказанию.
Но он провел рукой по её волосам, и все протесты исчезли.
Сейчас Генерал направлялся к Камню-в-Лесу. Скоро на столе скексисов будет ещё больше эссенции, льющейся из каждого кубка.
Она зажмурила глаза, вспоминая его челюсти, нависшие над ней, его язык...
Она шагнула в тронный зал, и её охватило ужасное чувство.
Она уставилась на него, ожидая обращения. Но тот не двигался - музыка звучала всё громче и громче, словно купая его в себе.
Ах. По тому, как он склонил голову и молчал, она поняла... он спит. То было странно - видеть его спящим. Как будто она смотрела на что-то запретное, невыносимо личное и интимное — и всё же, даже когда она подумала развернуться, чтобы уйти, то почувствовала, что её увлекает за собой мраморный пол.
Она никогда не видела свою мать спящей.
Та всегда была такой... собранной.
Но Император - он лежал сейчас, ссутулившись и свернувшись калачиком, как только что прихлопнутое насекомое. Когда он бодрствовал, то выглядел так, словно был сделан из ножей, из костей, которые отчаянно пытались вырваться из своей тюрьмы. Ножи торчали из его шеи, из пальцев, изо рта, который сам по себе был ничем иным, как одним большим ножом - зазубренным и плохо обслуживаемым, с бесконечными слоями остриёв и убийственных граней. Даже взгляд его был подобен ножу, глаза холодные и стальные, белёсые, словно только что отполированные, только что наточенные.
Но сейчас он спал, и казалось, в нём нет ощущения смерти. Она приблизилась, неуклонно, медленно впитывая его облик. Она обнаружила, что смотреть на скексисов - всё равно что путешествовать по чужой стране или заблудиться в комнате Орнаменталиста: детали настолько перегружены, что трудно сосредоточиться на чём-то одном, как будто все черты теряются в собственном абсурде. Но теперь она увидела — длинные ресницы, корзину на его спине, которая — она отшатнулась — содержала еще одну пару конечностей в состоянии покоя.
Сколько же у них было слоёв?
Ей придётся собирать всё больше и больше, утяжеляя себя этими шелками.
Она продолжала смотреть на него, чувства расплывались, его рот прожигал дыру в её памяти, её щеки раскраснелись, когда вкус эссенции снова заполнил рот. Как неловко она себя вела, как сильно болела голова, как она была напугана всем этим.
Всем им.
Она почувствовала руку на своем плече и вскочила, вздохом рассекая воздух, но под грохот этой какофонии.
Хранитель свитков обвился вокруг, теперь он тянул её за плечо, шипя: "Тише! Ш-ш-ш!!!"
Она, с большей силой, чем намеревалась, вырвала плечо из его рук.
Его шипение было гораздо громче, чем её вздох, добавила бы она, но, увы, сейчас от неё требовались приличие и почтение. Кивнув, она проследовала за движением его руки, пока тот неуклюже выходил из комнаты.
Когда они оказались на расстоянии, достаточно безопасном, Хранитель свитков повернулся к ней, и три пары очков засияли золотом заката.
— О чём ты вообще думала?
Она не оценила его тон.
— Я просто любовалась нашим Лордом в состоянии покоя. Это не то, что я когда-либо ожидала увидеть. В детстве я думала о вас, скексисах, что ж... Вы почти мифически в своём величии. Я не знала, что сон — нечто вам необходимое.
— Хммм? Что же. Неужели все эти наблюдения, которые ты вела, помогли развеять некоторые ощущения "мифического величия"?
Она услышала нотку ехидства в его тоне, настолько высокопарную и бесцеремонную, как бы он ни пытался её скрыть.
— Конечно нет. Чем больше я понимаю, тем больше растет мое восхищение.
— Мы действуем не для того, чтобы быть понятыми, — пробормотал Хранитель Свитков, выглядя до странности довольным собой. — Но, пожалуйста. Аль-Модра, я уверен, что при любой перестройке возникают боли из-за прорези зубов, не так ли?
Хотя она почувствовала лёгкий отблеск удовлетворения от того, что он произнес её титул без иронии, его акцент на зубах заставил вспомнить о кольце ножей. Ах.
— Да, Орнаменталист... не преминул упомянуть, что вы двое проявили особый интерес к моей интеграции.
Он немного замялся, его голос напоминал скрип несмазанной двери. На самом деле, всё в нем напоминало ей величественные старинные библиотеки и старые пыльные книги. То, как он копошился и возился с полным отсутствием самосознания, его шуршание, похожее на перелистывание страниц, его обветренная кожа и тонкий слой паутинистых волос... он напоминал ей Брэю и всё, что та любила. Её книги, её знания, её самодостаточность —сколько его книг принадлежали ей? Его почерк засел в мозгу, выписывая пробелы.
Жаль, что это было недостаточно убедительным.
— И, Хранитель Свитков, должна признаться. Мне особенно интересны ваши мысли по поводу недавнего поворота событий.
— Вот как? О, как интересно. Я не знал, что ты из тех, кто интересуется кем-то вне себя, - он наклонил голову. — Ах! Нет, прошу прощения! Я говорю невпопад, могучая скекСел.
— Это так.
Она придержала язык и возмущение.
Спящий Император. Пасть смерти, окружавшая её. Она могла пережить и большее, чем мелочные суждения Хранителя Свитков.
— Однако, я понимаю. Как я уже сказала, я размышляла о ваших обстоятельствах. Вам тяжело далось предательство моей сестры?
Она с большим удовлетворением наблюдала, как он взъерошился на месте, с длинным клювом открытым для щелчка.
— ... Конечно, действительно жаль видеть, как гельфлинг, считавшая себя такой умной, падает так низко. Да. Действительно жаль. Она подавала такие надежды.
Да. Брэя, Тавра — именно они подавали надежды. Она же владела лишь разочарованием, которое они все ещё видели в ней.
Но тут Хранитель Свитков качнул головой, его маленькие глазки сузились.
— Нет нужды так недоброжелательно относится ко мне, скекСел. Я один из немногих, кто нашел твоё присутствие... захватывающим. Было бы жаль, очень, очень жаль потерять мою поддержку. В конце концов, именно я напишу эту историю для тех, кто последует за тобой, тех, кто будет представлять себе твой взлет или твоё предательство.
— Я польщена вашей поддержкой... и вашей угрозой.
— К тому же, замечательно, что в наших рядах наконец-то есть кто-то... ниже меня.
Он ухмыльнулся: коготь обхватил одну из нитей, соединявших его главные очки с головой. Он наматывал её по кругу, словно нить судьбы.
— Признаюсь, ты мне нравишься гораздо больше, чем твоя дражайшая покойная матушка. Она слишком хорошо сыграла свою роль, не находишь? О, столь многострадальная и мудрая, послушание было лишь маской для скрежета зубов.
Она сделала паузу, обдумывая его слова, призывая его продолжать.
— И как вы изложите её историю?
— Разумеется, как историю о предательстве, — кивнул он, подёргивая клювом. — О, столь неблагосклонна будет история к такой разочаровавшей Аль-Модре! Мы, скексисы, искренне верили в неё, так верили! Какое потрясение! Предательство! После всего, что мы дали ей, взятки и безделушки, которые она требовала по своей жадности. Но этого никогда не было достаточно!
Никогда, никогда никто не осмеливался говорить с ней в таких издевательских тонах о её матери - резко, остро и жестоко. Даже Брэя, в своем легкомыслии и разочаровании - всегда сдерживалась, когда дело касалось её собственных жалоб. Мягкое понимание Тавры, попытка заставить её увидеть другую сторону, не понимая, что всё, чего та когда-либо хотела, было...
— Да, вы правы. Ей никогда не было достаточно.
— Столь жадный гельфлинг!
— Прямо как клан Стоунвудов.
— Прямо как Стоунвуды!
— И Дренчены.
— И Дренчены!
Он покричал ещё, сжав пальцы в кулаки и дрожа от возбуждения.
— Да! Так много жадных маленьких гельфлингов — я рад, что ты понимаешь, Аль-Модра.
— В конце концов, это мне пришлось жить среди них, — улыбнулась она, и тот с энтузиазмом кивнул.
— О, не представляю, как ты справлялась!
Она позволила себе лёгкую усмешку, склонив голову.
— И я не представляю.
***
Позже, когда закат пробивался сквозь оконные трещины - золотой и яркий свет, что казался таким неподходящим для всего пыльного и теневого, - она наблюдала, как Модра Фара опускается на колени. Скексисы щебетали, а рука Императора без дела запуталась в её волосах; по венам обоих текла эссенция, полученная всего несколько мгновений назад, за мгновения до этого "суда". Фара не плакала. Не просила прощения. Не умоляла. Она лишь посмотрела на Селадон и спросила: "Что бы подумала твоя мать?" И именно Император ответил, голос его был густым и тягучим, движущимся по воздуху, подобно толстобрюхой змее: — Ей стоило бы гордиться, — и последнее слово он выплеснул словно яд, смех пронзил воздух. — В конце концов, именно гордость погубила её, — сказала Селадон, с наполовину сфокусированными глазами, оторвавшись от взгляда Фары, и склонившись в ответ на невнятный вздох согласия Императора. — ...И тебя, Фара, погубит гордость, — произнесла она, и в животе у неё заклокотало. И несмотря на жжение в желудке, постоянное бурление, которое, казалось, лежало в основе всего — с каждым её действием, с каждым шагом, делавшим это реальностью — тем больше она чувствовала, что контролирует это. Тем больше она чувствовала, что всё это принадлежит ей. Повернувшись к Генералу, она улыбнулась — ровной, медленной улыбкой. Пальцы Императора всё ещё путались волосах, а комната вихрилась и пульсировала, и её тело упивалось всем этим. — Осушите это, — прошипела она, почувствовав, как его пальцы взволнованно сжались, как дрожь пробежала между ними, пробежала по болтающим скексисам, пробежала по Фаре. Ей почудился запах костра, холодного горного воздуха.
