Он создал тьму

— Ты всё ещё с ним? Угецу перекатился на край кровати и забрал из пальцев Акихико сигарету. — Да, — пробурчал тот. Акихико стало неуютно, и он разозлился на Угецу, будто только его слова превращали то, что они только что сделали, в отвратительный поступок, а не сам Акихико, который заявился к нему на порог спустя месяцы молчания. — Ничего не скажешь? — спросил он после двух безмолвных кругов обмена тлеющей сигаретой. — Не думаю, что у меня есть на это право, — лениво протянул Угецу и откинулся на спину, заложив руки за голову. Он даже не пытался прикрыть нагое тело. Знал, что безбожно красив сейчас, и словно тыкал этим Акихико в лицо. Акихико отвернулся. Он знал, что это не так, что Угецу не пытался пристыдить его подлой изменой. И что в вопросе его не было подкола, а скорее прикрытые праздным любопытством чувства, которым сложно было дать имя. И что лежал он обнажённый не потому, что дразнил, а потому что привык так с Акихико — открыто, без стеснения. Со стороны он мог показаться соблазнительно прекрасным, хрупким, но ядовитым, лишённым эмоций сладострастным демоном. Наверное, что-то такое и видели в нём все те парни, которых Акихико вытаскивал из его постели, когда они жили вместе. Но на самом деле Угецу был не таким. С Акихико — не таким. Он был одиноким. Иногда казалось, что даже когда они были вместе, Угецу замерзал внутри от одиночества. Потому что тепло своё он отдавал Акихико. До капли: улыбками, слезами, поцелуями. И Акихико выпил всё. Когда он пришёл к нему этим утром, на губах Угецу была горечь, он улыбался этой горечью и смотрел с тоской. Он не сказал ничего, просто развернулся, оставив дверь открытой, и спустился вниз. Когда Акихико спустился за ним следом, Угецу уже снял с себя свитер, разрывая Акихико грудь одним только видом своих острых лопаток. Акихико прижался губами к его плечу. Угецу и правда был прекрасен, и правда ядовит, его запах проникал в лёгкие, заражал кровь и отравлял рассудок. Рядом с ним Акихико мог вдохнуть полной грудью, не жалея, что через минуту может умереть. Он целовал его шею, плечи, спину, прижимаясь яростно, прикусывая кожу. Он слушал тихие стоны и громкое дыхание, пропускал их под кожу и чувствовал, как яд новой дозой зажигает вены. От их близости было больно. И физически — оттого, как Угецу впивался ногтями в спину, стискивал волосы в кулаке и прикусывал колечко на нижней губе. И душевно — от того отчаяния, с которым Угецу отдавался, от того счастья, которое Акихико видел в его глазах, не в силах оторвать взгляда. От того жара, что лился с его губ. Угецу всегда был с ним таким — только с ним — вывернутым наизнанку оголёнными нервами, душащий страстью своего тела. Отталкивал, требуя свободы, и вбивал гвозди по самую шляпку, прибивая к себе, как к кресту. Угецу бил своей любовью наотмашь, но не мог заполнить своё одиночество и не мог ни капли тепла оставить себе. Ни капли чувств. Они все летели в Акихико — когда Угецу выгибался под ним и стонал, когда кричал на него или мог ударить. Потому что не мог терпеть то, что творилось внутри. Таким его сделал Акихико. Он так сильно жёг Угецу в пламени своих больных чувств, желая поглотить и сломать, что потерял контроль. Потерял себя в нём. В таком неистовом огне могло родиться только по-настоящему фантастическое существо, существо, которое сожрёт твое сердце и выжжет на костях своё клеймо. Такое зовут болезнью. Одержимостью, гнилью, безумием. Такое нельзя вырвать из себя, когда оно там — внутри. Каждый раз засыпая с кем-то другим, Акихико чувствовал, будто по его ребрам пробегаются фантомные пальцы, словно смычок по струнам скрипки, и даже настоящее светлое чувство не смогло рассеять тьму, что была у него внутри, на самом дне. Акихико желал её, боролся с этим, но желал. Потому что он создал эту тьму, а тьма создала его. Угецу сделал его таким. Акихико пробыл в душе дольше обычного, он тёр себя неистово, но ему всё равно казалось, что запах Угецу останется на нём навсегда — улики, что нельзя было принести домой. Он ненавидел себя за то, что пришёл, ненавидел Угецу за то, что тот даже не удивился. И он будет ненавидеть себя сегодня ночью, в совсем другой, уютной постели. Но Акихико не хотел, чтобы его ненавидел Харуки, не хотел марать его этим опустошающим чувством. Когда он уходил, Угецу так и не поднялся с постели. Лежал, обняв подушку, и следил за ним внимательным взглядом. Акихико старался на него не смотреть. — Ты зря вернул мне ключи, — ленивым голосом произнёс Угецу и кивнул на стол, Акихико проследил за его взглядом. Угецу даже брелок его с них не снял. Акихико закинул на плечо свою сумку и взял связку со стола.