Героический роман

      — Че замерз? Снега никогда не видел? — раздраженно бросил стражник Шану, стоящему в воротах на въезде, и тот поспешил войти, наконец, в город. Снег он, конечно, и раньше видел, но не в таких количествах.       В столице, откуда Цинхуа тащился едва ли не целую вечность, при всем желании и удаче невозможно и зимой отыскать сугробы, какие лежат здесь, в Фросттоде, в особо холодные года даже летом. И именно к лету он планировал прибыть сюда, но по итогу подходил к Фросттоду, ежась от весьма ласковых осенних ветров и проклиная неумение правильно организовывать свое время.       Что ж, он все равно не рассчитывал задерживаться здесь дольше, чем на полмесяца, полагая, что этого вполне достаточно для сбора материала. Ради этой поездки Цинхуа столько лет вкалывал на главу коллегии бардов, старательно откладывал деньги и лелеял мечту написать, наконец, роман, да такой, чтоб на весь мир и на века, так сказать. А в стихи у него все равно плохо получалось.       Мечты мечтами, а роман — это не четыре строчки на чьем-то надгробии написать, и достойный сюжет так сразу не придумаешь, просто прогулявшись по рынку в погожий день. Но зачем думать? У северной границы уже который год идет война с демонами, и уже который год туда ссылают попеременно то новобранцев, то приговоренных к смертной казни. Герой, эпично шинкующий демонических тварей направо и налево, казался весьма привлекательным дополнением к будущему роману, и пусть Цинхуа прекрасно понимал, что далеко не первый изобрел это колесо и даже не последний, кто за ним потащится сквозь метели и вьюги, но тот факт, что ничего достойного о бойне при Фросттоде еще не написано, грел его жаждущую денег и славы душу.       Но не тело. И тем более не в этом неприветливом городе, а ведь могло быть и хуже. Фросттод располагался аккурат на границе страны, удачно вклинившись в горную цепь, отделяющую Ледяные Пустоши и служащую естественным барьером от лютых ветров, бесконечных метелей и не менее бесконечных демонов, и перевал — единственное место, где вообще реально пересечь эти горы.       Благо, блуждая по узким засыпанным снегом улочкам, писатель вскоре отыскал невзрачный постоялый двор со странным для этих мест названием — «Черный лотос». Намного больше подошло бы что-то в духе «Замерзший вепрь», «Хмельной демон», «Три варвара» или даже «Обмороженная девка», потому что лотосов тут не найти на много миль вокруг. Хотелось бы верить, что название — изысканная отсылка к хозяйке сего заведения, которая и красотой не обделена, но если вспомнить стражу на воротах, то все предположения о миловидных девушках обретали форму сурового бородатого мужика. Цинхуа вздрогнул и решительно открыл дверь, не желая больше мысленно созерцать сей жуткий образ и вывеску.       Стоило открыть дверь, как блаженное тепло мгновенно окутало непривычного к холодам писателя. Вдохнув поглубже теплый без колючих снежинок воздух, Шан, наконец, расслабился и принялся осматриваться.       — Добро пожаловать в «Черный лотос». Я Шэнь Цинцю. Чем могу помочь? — за стойкой регистрации сидел мужчина приятной наружности, весь такой утонченный и манерный, словно граф столичный, с книжкой не то для виду, не то и впрямь читать умел. К слову, прямо за его спиной располагался внушительный шкаф с самой разной литературой: зоркий глаз Цинхуа уже успел приметить знакомые названия и авторов на корешках.       — А? Здравствуйте! Я хотел бы снять у вас комнату дней на десять. Во сколько мне это обойдется? — тут же откликнулся писатель, не отрывая взгляд от полок с книгами. Ну точно выпендрежник.       Цинцю проследил за его взглядом без особого интереса и достал журнал регистрации, принимаясь что-то в нем записывать:       — За ночь — 20, плюс за завтрак и ужин… Итого, с вас 260 серебряных, господин?..       — Цинхуа. Шан Цинхуа. Хм, думал дороже выйдет.       — Если вы настаиваете, сделаем дороже, — тут же предложил хозяин «Лотоса», отрывая серьезный взгляд от записей. — Как насчет…       — Стойте! Нет! Меня все устраивает! — в панике Цинхуа принялся копаться в рюкзаке в поисках кошелька под смешок Шэнь Цинцю. — Замечательная цена, мне очень нравится! — и едва не рассыпал монеты от повышенного голоса мужчины:       — А-Нин! Приготовь третью комнату!

***

      Комната, где Цинхуа предстояло коротать дни, полные дьявольского холода, оказалась на удивление уютной, хоть довольно просто обставленной: всего лишь одноместная кровать сразу с двумя одеялами, стол, стул, глупые желтые занавески с маленьким окном. Шкаф. Когда писатель захотел складировать в него свое имущество, заметил, что бедняга-то трехногий, но надежно подпертый потрепанными книгами, самая верхняя из которых его, Шан Цинхуа, авторства.       Для Цинхуа это оскорбление было сродни убийству отца или похищению жены, так что он разъяренным бараном рванул обратно к стойке регистрации, срываясь на крик:       — Ты! Да как ты посмел моими книгами подпирать всякую рухлядь!       — Значит твои книги и дерьма драконьего не стоят! — рявкнул в ответ Цинцю, резко захлопывая книгу и демонстрируя ее обложку постояльцу. — Почитал бы что-нибудь умное, так глядишь, и вышла бы из-под пера не второсортная порнуха! Ах, точно! Всё спросить при встрече. Ты девственник что ли? Девки голой ни разу не видел? Кто ж их так бездарно описывает? Это ж додуматься надо! Как же оно там было… «Он сжал две белые груди размером, словно два…»       — Да кто-ты вообще такой, чтобы писателю указывать, как писать! — прервал его сам писатель, немного поумерив пыл, так как высказанная критика была недалека от правды, но орать тише не намеревался. — Сам-то ни строчки не написал, вот и не умничай, умник! И вообще фигня все это; посмотрим, что ты скажешь о моем новом романе, когда я его закончу. Да сапоги мне расцеловывать будешь, чтобы он на твоей полочке оказался, ха!       Цинцю до отвращения фальшиво улыбнулся и даже изловчился столь же наигранно поклониться:       — Глубоко извиняюсь, господин писатель, но у меня нет больше сломанной мебели, чтобы тратиться на ваше творчество. Ваш роман даже как пособие для начинающих куртизанок не сгодится.       — А кто говорил, что я буду писать в том же жанре? — даже несмотря на величайшее унижение и разгоревшийся скандал, Цинхуа почувствовал, как его едва ли не распирает от собственной гениальности, а самоуверенность на пару с гордостью прошибают потолок заведения. — Геройский роман о войне с демонами при Фросттоде не хочешь? А вот выкуси!       Хозяин постоялого двора удивленно уставился на напыщенного и важного Цинхуа, действительно не ожидая услышать такое заявление от автора нескольких порнографических рассказов, а затем тихо усмехнулся, и вот он уже откровенно ржет, будучи больше не в состоянии сдерживаться:       — Посмотрим, на сколько тебя хватит! И на роман твой тоже. Колись, запланировал обворожительную демонессу, которую мускулистый и суровый варвар не смог одолеть одним тесаком и взялся за «тесак младший»?..

***

      Вот уже второй день Цинхуа бродил по округе, постоянно делая пометки в своих записях. Когда руки совсем отмерзали, а чернила готовы были покрыться корочкой льда, лишь тогда он возвращался в свою скромную комнату, где отогревался в одеялах или за кружечкой чая в компании Шэня и снова выдвигался рассматривать город, начиная от местных достопримечательностей и заканчивая торгашом в рыбной лавке.       Шэнь Цинцю оказался не таким уж плохим парнем. Казалось, придираться к любой вещи в поле зрения было у него в крови, и, невольно став слушателем этого комнатного критика, Цинхуа узнал много любопытных фактов о местных обитателях, постояльцах, вояках и чиновниках. Собеседник щедро полил грязью каждого, кого смог припомнить, даже демонов, которых скорее всего и в живую-то не видел никогда. И именно он дал Цинхуа наводки, где можно послушать еще интересных сплетен, а заодно разыскать прототип главного героя.       Одним из важных стратегических мест являлась таверна, где греть уши во всех смыслах было особенно продуктивно: здешнее пойло и рядом не стояло со столичным, но определенно выполняло свои функции, согревая тело продрогшего писателя и развязывая языки местных пьяниц. Хоть весь день сиди и слушай байки о стычках с разномастными тварями.       Только вот еще после первого такого посещения атмосфера геройского пафоса этого города сошла на нет. Да и Цинцю позже подтвердил: тех брутальных, классических могучих воинов во Фросттоде было не так уж и много, всех местных мужчин уже давно завербовали в армию, так что потери восполнялись теперь либо новобранцами, либо приговоренными к смерти. Писатель на то и писатель, что может немного приврать в своем творении, но Цинхуа едва не терял настрой, стоило представить главного героя с прошлым насильника, вора или контрабандиста. Но вот неумелый пацан, сосланный в эту дыру сразу после учений, его первые сражения, где друзья-неумехи мрут на раз-два, самое героическое решение в его жизни — отомстить всем демонам… Блин, а это звучит даже лучше, чем он думал. Осталось набросать трагическое прошлое с смертью родителей, потом смертью приемных родителей, и будет прямо конфетка!       Одно дело — слушать сплетни, совсем другое — узреть самому. Только на четвертый день блуждания по заснеженным улочкам Цинхуа услышал бой в колокол; как рассказала выглянувшая на звон тетка, это что-то вроде тревоги первого уровня — дежурные у дозорных башен не справляются с тварью, вот и отправили за подкреплением. И на бегу рассыпаясь в благодарностях, писатель изо всех ног бросился наперерез отряду.       Договариваться с людьми Шан умел всегда, собственно это было частью его работы в коллегии, так что много сил не потребовалось, чтобы уболтать отряд, в срочном порядке выдвинувшийся на место очередной битвы.       — Под ногами не путаться, — серьезно сказал ему командир отряда, но Цинхуа почти слышал скрип его зубов. — Вытаскивать твою тощую задницу из пасти демона никто здесь не собирается. Хочешь жить — сиди в городе, а за его стенами твоя шкура не на нашей совести.       И писатель не собирался с ним спорить, трусцой по сугробам догоняя бойцов в стальных латах и звериных шкурах. До замерзшего и радостного мозга писателя еще не до конца доходил весь масштаб опасности, в которую он рванул при первом удобном случае. Считая себя весьма рисковым парнем, Цинхуа без зазрения совести по молодости таскал семечки на базаре, подставлял обидчиков, совал нос в дела знати. В теории он рассчитывал держаться на порядочном расстоянии за сугробом побольше и наблюдать, как бронированные мужики грудью бросаются на жуткого вида образину, дико шипящую под градом ударов мечей и подыхающую от руки сопляка и будущего главного героя романа.       Только на подходе к башням писатель оставил фантазии, понимая, что поблизости нет сугробов мечты, лишь торчат острые обломки скал, криво засыпанные колючим мелким снегом. Камни поменьше, полностью спрятанные под снежным ковром, больно впивались в ступни даже несмотря на слой снега и на добротные меховые сапоги, чтобы точно не отморозить ноги в первые минуты в этом городе. Вдали виднелись очертания странного существа, что-то рвавшего с особым усердием. А потом оно повернулось в их сторону.       Даже на фоне неутихающего ветра отчетливо прослушивались тяжелые прыжки твари, и Цинхуа понял — надо бежать, а в голове билась мысль, что с такой гадиной отряд из сопляков и смертников точно не справится, а добежать по такой погоде до ворот он не успеет. Самым логичным казалось скрыться в дозорной башне, потому он через сугробы на четвереньках бросился перпендикулярно в сторону, пока тварь его не видит. И вроде бы пронесло: раздались крики, а значит демон не изменил траекторию и набросился прямо на отряд, не заметив самое слабое звено, отделившееся от группы.       Ради безопасности пришлось сделать немалый крюк, но вот писатель уже стоит перед башней, и думает, что неплохо бы пометки сделать, чтобы поточнее передать атмосферу и расписать место действия. Он с облегченным вздохом дергает за ручку. Заперто. И на тихий стук никто не откликается. Кричать кажется слишком опрометчивой идеей, потому что отчаянные вопли сражающихся все еще слышны сквозь вой ветра. Кажется, их стало меньше.       Затем Цинхуа видит тот самый труп, который не так давно рвал демон. Не успел желудок вывернуть все содержимое, как в поле зрения попал еще один чудовищный силуэт, крадущийся по противоположной стороне.       Если обобщить все, услышанное в таверне, то демоны — противники внушительные, проворные и чертовски умные, чтобы определить их как новый вид животных. Но и на людей они никак не походили как минимум способом передвижения на четырех конечностях. Цвет кожи (Шкуры? Чешуи?), когти и клыки, рычание, наросты и прочее было само собой разумеющимся. И в этом плане каждая тварь отличалась своей неповторимой внешностью.       Но крайне редко заглядывали и совсем уникальные экземпляры, более походящие на людей. Таких демонов видели один или два раза, но сила их качественно возрастала в сравнении с их звероподобными собратьями. Старики утверждали, что раньше подобные грабили простой люд направо и налево и именовались в простонародье средними демонами. Чисто потому, что за ними наверняка стоит кто-то еще сильнее, кто мог бы помыкать ими.       Те двое, которых довелось лицезреть Цинхуа, были низшими. Всего лишь какими-то низшими, ни на что не способной мелюзгой. Мелюзгой, которая приходит обычно в одиночку. Не парами.       Теперь возвращение в город казалось сродни самоубийству, и черт знает, куда они двинутся после плотного обеда. Пугающе чистым выглядел только путь через перевал, туда, в Ледяные Пустоши.       Медлить и ждать конца трапезы казалось таким же глупым решением, даже учитывая, что сильный ветер скроет запах, поэтому Шан бросился бежать, легко, чтобы сохранить хоть какие-то силы. Ноги вязли в снегу, а ветер буквально продувал насквозь, и если неподготовленному Цинхуа так тяжко приходилось уже здесь, на перевале, окруженном скалами, то в Ледяных Пустошах его ждала лишь смерть, холодная и голодная.       Она явно уже дышала ему в спину, так как из сил писатель выбился довольно быстро, сильнее кутаясь в меховую куртку и еле переставляя ноги. Радовало лишь отсутствие погони, но нынешнее положение прекрасно это компенсировало. Переход через горы оказался не таким долгим, как казалось: проход явно становился шире, скалы — ниже и во всю буйствовала метель, а взгляду представала огромная снежная пустыня, если набраться сил, поднять голову и открыть глаза под сильными порывами ветра.       Укрыться было решительно негде, а пальцы почти не ощущались. И стоило лишь раз взглянуть на этот белоснежный пейзаж, где небо и земля сливаются в одно единое белое месиво, где различимы только снежинки, которые на бешеной скорости так и норовят залепить лишь на секунду открытые глаза; стоило только раз это узреть, и Цинхуа едва не взвыл от отчаяния, миллион раз пожалев о своем решении.       Но стоп… Что это за странный камушек торчит из сугроба? Он хотя бы выглядел достаточно внушительным и удобным, чтобы скрыться за ним от пурги, так что последние силы были брошены на то, чтобы добраться к этой цели, которая вблизи оказалась гораздо больше: снег, сливающийся со снегом отлично скрыл истинные размеры этой штуки. Раскопки удивили еще больше: «камушек» оказался странного вида жилищем, больше напоминающим шалаш. Непрактично в таком опасном и холодном месте, подумал писатель, и решил, что будь он коренным жителем этих мест, то выдолбил бы себе пару комнат в тех горах, откуда он только что вышел.       Внутреннее убранство шалаша состояло из лежанки из шкур (целой кучи шкур) и пары пустых сундуков. Хотелось возмутится, мол, какого черта здесь нет нормальной мебели, но память быстро подкинула пейзаж снаружи, где не было намека даже на самое чахлое деревце, и под напором логики все возмущения мигом исчезли. Да и зачем на них силы тратить, которых и так не осталось? Так что Шан Цинхуа просто заполз в эту кучу шкур, пытаясь как-то отогреться.