1
3 сентября 2021 г., 19:21
— Вы должны подписать документы, что согласны на пребывание здесь, — тянет профессор Макгонагалл мягким, как облако ваты, голосом, подталкивая к, как ей кажется, единственно правильному решению.
Ядовитая, совсем не свойственная ей улыбка разрезает губы ржавыми ножницами, делая почти больно. Впивается в кожу миллиардами острых игл спазмом. Гермиона разучилась улыбаться. И даже перепачканная мазутом негативных эмоций улыбка даётся ей тяжело. Словно мышцы лица атрофировались, забывая, как двигаться, как несколько лет назад атрофировалось в ней желание жить.
«Вы должны подписать документы, что согласны на пребывание здесь», — повторяет она в своей голове, ещё раз анализируя брошенные ей слова.
В голосе Минервы нет злости или угрозы, но в нём читаются стальные, как клинок, нотки.
«Если Вы не оставите подпись добровольно, будет по-другому. Мы найдём способ засунуть Вас в консервную банку клиники».
Безапелляционно и жестоко.
Ей опять не оставляют выбора. Отбирают его, как у маленького ребёнка. В глазах окружающих она и есть тот самый ребёнок. Потерянный и несчастный. Не умеющий стоять за себя и принимать решения. Сумевший раз за разом принять лишь одно — поскорее распрощаться с набившей оскомину жизнью.
Гермиона переводит взгляд на настенные часы, наблюдая за соревнованием секундной и минутной стрелок. Одна постоянно перегоняет другую, чтобы нагло заявить о собственном превосходстве: «Смотри, я быстрее». Забывая, что люди едва ли обращают на нее внимание. Никто не дорожит секундами, не думая, что одна может стоить всего, ударяя в самую сердцевину и оставляя глубокую трещину, которую не срастить ни одним Репаро.
Сердце снова ускоряется от этой мысли, давясь воспоминаниями, и Гермиона шумно выдыхает, на секунду прикрывая глаза.
Вычёркивает себя из реальности.
Уставшие глаза разъедает новая порция слёз, но она скорее пустит себе в висок непростительное (этой угрозе вряд ли суждено сбыться, потому что ей уже давно нельзя держать при себе палочку), чем позволит хоть одной слезинке проехаться по щеке. Зубы вгрызаются во внутреннюю сторону щеки, оставляя кровавую неровную рану.
Похожую на неё. Она сама была этой рваной кровавой раной на протяжении нескольких лет. Незаживающей от постоянных укусов совести. Оставляющей неприятный металлический привкус на кончике языка всех близких, напоминая о последствиях войны.
«Посмотри на себя, уродливое кровоточащее месиво».
Гермиона тяжело выдыхает, крепко сжимая перо в подрагивающих пальцах, стараясь не думать о том, что, стоит руке сделать резкое движение, нацелившись на сонную артерию, и хлещущие из шеи литры крови позволят ей наконец-то уйти. От решения прибегнуть к подобному развитию событий ее останавливают лишь стоящая перед глазами шокированная Минерва и её запятнанное каплями крови лицо.
Уходить нужно тихо. На носочках. Чтобы никого не побеспокоить. Чтобы не оставить гниющий рваный шрам в центре груди другого. Подобный ей подарил Рон, и она никому никогда не пожелала бы такой участи, каждую секунду чувствуя собственную вину и горчащее полынью сожаление, сводящееся к «Я не смогла спасти».
Гермиона чувствует, как глаза Минервы разъедают ее скулу внимательным взглядом. Немного выжидающим. Приправленным смесью беспокойства, сожаления и опасения.
Эти глаза беззвучно бесконечно повторяют: «Мне жаль – вы были совсем детьми».
Этот жалостливый взгляд раздражает, и Гермионе хочется снять его с себя вместе с кожей. Хочется закричать, вскакивая с места, что войне глубоко плевать на прожитые года и формальности. Она из кольта стреляет по каждому, наслаждаясь видом сквозных дыр. Оставалось мериться, у кого было больше и кто продержится дольше. Но, вместо того, чтобы встать с кресла, наконец-то выкричать из себя эту раздирающую горло правду, она тихо, одними губами, совершенно не узнавая свой голос, шепчет:
— Если я откажусь? — голос дрожит, и Гермиона из последних сил старается собрать рассыпающиеся крошевом, вспарывающие грудную клетку эмоции.
Вместо Минервы ей отвечает тишина, перебиваемая раздражающим тиканьем часов.
Тик-так, тик-так, тик-так.
Если бы у неё была возможность, она бы уничтожила все существующие на накаченном воздухом мячике-планете часы, напоминающие о том, что после войны время и жизнь идут дальше, когда ты пытаешься отскребать себя со дна, замирая во временной петле агонии.
Тик-так.
Пальцы впиваются в перо сильнее.
Сидящая рядом с ней пожилая женщина смыкает губы в натянутую линию, так похожую на верёвку, которую Гермиона пыталась надеть себе на шею, не выдерживая ведущей с ней войну душевной боли. Первый способ, к которому она прибегла. Он был бы успешен, если бы Джинни не успела оказаться рядом вовремя, в последний момент отчаянно хватаясь за грозящуюся упасть табуретку, прибивая ее к полу.
Тик-так.
Одна секунда решила все, спасая ей жизнь.
Та самая секунда, которой не хватило Рону.
Кажется, его называли неудачником.
Сейчас неудачницей стала она, учитывая ее третью безуспешную попытку попрощаться с жизнью, закончившуюся в душном кабинете клиники для душевнобольных.
Сухая, шершавая ладонь, каждой мелкой трещиной подчеркивающая количество прожитых лет (говорящая: «Я пережила всё – не одну потерю. Ты должна тоже»), ложится на её левую руку, вторгаясь в её границы, которые она давно устала защищать, заставляя вздрогнуть.
Гермионе не по себе от этого касания, но она не перечит и не вырывает руку. Только сильнее вгрызается зубами в щёку, чувствуя на кончике языка новую порцию крови.
— Мисс Грейнджер, Вы прекрасно знаете, что так лучше для Вас, — успокаивающим голосом шепчет Минерва, стараясь до неё достучаться. Так же стучался Гарри в её ванную, когда она отчаянно цеплялась за бритву, прежде чем выбить дверь сильным заклинанием до того, как росчерк корявых разрезов вдоль вен стал бы для неё фатальным. — Вы очень талантливая ведьма. Магическому миру не хватает такой выдающейся волшебницы, особенно вашего опыта. Я хочу предложить Вам должность преподавателя по Чарам после Вашего пребывания здесь. Ученики Хогвартса очень в Вас нуждаются.
Спровоцированный абсурдностью этого комментария хриплый смешок застревает в её горле рыбной костью.
— Вы действительно считаете, что ученики могут нуждаться в этом? — спрашивает она хрипло, кончиком пера направляя на себя, как указкой, перенимая роль учителя. «Посмотрите, дети, перед вами пример разлагающегося и жалкого существа». — Мне опасно находиться рядом с кем-то, профессор. И Вы прекрасно об этом знаете.
— Я уверена в своих словах на двести процентов. Как уверена в Вас. Вы очень сильная и обязательно со всем справитесь.
Тик-так.
Очередное тиканье напоминает о том, что она не справляется, едва переживая новую секунду.
Зубы вгрызаются в щёку ещё сильнее.
Понимая, что ее слова едва ли имеют для Гермионы ценность, профессор Макгонагалл добавляет, тяжело выдыхая, словно достает из растянутого кармана мантии последнее оружие — острый заточенный клинок. Вбивает его в шрамированный центр груди своими словами, раня воспоминанием, которое всегда непотухающим углем горело в её сознании.
— Он бы гордился Вами и не хотел бы для Вас подобной судьбы, — роняет она, еще раз осторожно поглаживая руку кончиками пальцев, прежде чем убрать ладонь и встать на ноги, отодвинув стул с протяжным, разрезающим тишину звуком. — Он был уверен, что Вы справитесь. Иначе бы не посмел уйти. Решение за Вами.
Скрип двери ударяет ее в затылок, задевая выпирающие позвонки, когда Минерва выходит из абсолютно белого, как будто выстиранного кабинета клиники, оставляя ее наедине с мыслями.
Напоминание о Роне жалит сознание роем пчёл, и она впивается кончиками ногтей в мякоть ладоней, оставляя серповидные следы, стараясь отвлечься от обдающей грудную клетку кипятком душевной боли.
Думал ли он действительно, что она справится? Или был слишком безответственным и эгоистичным, чтобы мысленно держать в голове хоть кого-то, кроме себя, целясь кончиком палочки в висок, чтобы шепотом выдохнуть «Авада Кедавра», на секунду раскрашивая комнату в ядовито-зелёный.
Гермиона с силой прикрывает веки, не выдерживая вспышки воспоминания и вида белых стен.
Наверное, подобный дизайн сделан с целью подчеркнуть наличие света.
«Посмотри, сколько вокруг светлого. Разве этот мир не заслуживает того, чтобы здесь остаться».
Для неё он служит лишним напоминанием о живущей внутри мазутом бездне.
За закрытыми веками Гермиона видит привычный нефтяной чёрный.
Даже подписывая договор, не открывает глаз, ставя инициалы ниже прочерченной линии.
Выводит своё имя корявым почерком, говоря этим:
«Я тут не к месту. На самом дне. Под линией жизни. Если вы мне не поможете, эта линия может стать моим пульсом».
Подписывает, совершенно не думая, что её спасут.
Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер.
Она смотрит на расписанные листы на протяжении двадцати минут, примечая уродливое сочетание букв, ставшее еще более безнадежным от её корявого почерка.
Некоторые места покрыты кляксами и дырами, появившимися на странице из-за сильного нажатия, так похожими на те, что обитают в её груди, оставаясь невидимыми для окружающих.
Слеза скатывается по щеке, падая на её фамилию в самом краю листа, и та размазывается в нечитабельное пятно.
Она сомневается, что кто-то сможет зашить их крепкими стежками.
Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер, Гермиона Грейнджер.
Гермиона впивается ногтями в ладонь, опуская взгляд на поношенные кроссовки. Один шнурок развязался, но в ней едва ли есть силы на обрывистый наклон. Может быть, ей повезёт, и она споткнется, размозжив череп об идеально чистый пол, и ей больше не придется возвращаться в этот идеально белый кабинет.
Она вздрагивает от протяжного скрипа двери, но не спешит поднять взгляд. Всё ещё не отрывает воспалённых глаз от развязанных шнурков, чувствуя, как древесный запах дорогого одеколона пробирается в лёгкие, стоит двери захлопнуться, запуская в комнату рваный поток сквозняка. Идеально вычищенные кожаные ботинки покидают поле её зрения, когда вошедший подходит к столу. Он также не спешит с ней здороваться, что мало соответствует врачебной этике, и Гермиона думает, что Минерва поспешила со своей положительной оценкой.
Она сильнее впивается ногтями в ладони, вслушиваясь в размеренное тиканье часов.
Тик-так, тик-так, тик-так.
Гермиона успевает насчитать шестьдесят три потерянные секунды, когда отдалённо знакомый бархатный голос наконец-то душит тишину, привлекая к себе внимание.
— Простите за долгое ожидание, мисс Грейнджер.
Эти сорвавшиеся с его губ «мисс» и обращение на «Вы» звучат нелепо и не к месту, несмотря на необходимую между врачом и пациентом дистанцию (кажется, она улавливает во всё еще стоящих в воздухе звуках намёк на улыбку), потому что обладателю этого голоса явно меньше пятидесяти лет, что заставляет стоящую в голове картинку раствориться призраком.
Тик-так, тик-так, тик-так.
Гермиона собирается с силами три секунды.
Она медленно поднимает голову, проезжаясь глазами по тарабанящим по столу длинным пальцам, идеально выглаженной рубашке с незастёгнутой верхней пуговицей, выбритому подбородку, наконец-то сталкиваясь взглядом с янтарными, как плескающееся в гранёном стакане огневиски, глазами.
В последний раз эти глаза смотрели на неё в Большом Зале Хогвартса пять лет назад.
В прошлой жизни.
До того как всё стало ссыпаться полыхающим огнем карточным домиком, оставляя за собой чёрный пепел, которым она пачкала свои пальцы, тщетно пытаясь построить всё заново.
На нее с противоположной стороны кабинета смотрел человек, которого она ожидала увидеть меньше всего.
Существование которого она успела вытравить из своей головы.
Человек, исчезнувший для всех внезапно, так и не сумев сделать правильный выбор, наверное, страшась перепачкать идеальные ботинки на поле боя грязью и алыми каплями крови, и так и не вернувшийся в Хогвартс на последний курс.
Многие представляли его лежащим в могиле. Некоторые – потягивающим коктейль на забытом, купленном родителями острове вдали от чужой боли, агонии, страхов и проблем.
На нее, мягко улыбаясь, прожигая расширенными, похожими на тлеющие угли зрачками, внимательно смотрит Теодор Нотт.
***
Пожилая медсестра (кажется, ее зовут Джин) ведёт её по змееподобным бесконечным коридорам, и Гермиона старается не вглядываться в лица пациентов (все-таки замечая, что большинство из них молодые, разучившиеся жить юноши и девушки), сконцентрировавшись на биении собственного пульса. Наспех собранный маленький чемодан тянется за ней ненужным грузом, совершенно не соответствуя тому, что она носит внутри себя. Её селят в одиночную палату, выходящую на прилегающий к старинному зданию парк, дающий ощущение безопасности и мнимой свободы. Достаточно уютная комната, мало похожая на больничную палату, встречает ее рассеянным светом и успокаивающим запахом мяты и мелиссы. Растения стоят на подоконнике жизнерадостным пятном зелени, и каждая мелочь в этой комнате создана для того, чтобы новый постоялец почувствовал себя как дома. Чувство, которое не посещало её грудную клетку довольно давно, отдается в ней фантомной болью. Место, куда она переехала в последний раз, снимая его за гроши, совершенно не походило на дом. Было пустым, как её почти лишённое эмоций, уставшее биться сердце. В её квартире на окраине Лондона было немного вещей, как у любого человека, скоро планирующего вычеркнуть себя из клетчатой страницы жизни чёрным спиртовым маркером, чтобы больше никто не смог прочитать. Пока она делает то же самое, исписывая страницы блокнота сплошными строчками, косым почерком выводя своё имя, чтобы после его зачеркнуть. Это стало её ежедневным ритуалом. Гермиона достает блокнот из сумки, кладя его на старинный дубовый стол рядом с оставленным медсестрой Зельем сна без сновидений — пока единственным прописанным средством, обеспечивающим душевный покой. Наверное, после встречи с её целителем (она не уверена, что маги апеллируют понятием «психотерапевт»), ей пропишут что-то ещё. Возможно, её напичкают более сильными таблетками и зельями, как рождественскую утку яблоками, и она встретит Рождество овощем, вглядываясь в мигание праздничных огоньков на стоящей в комнате для отдыха ёлке (теперь она точно переживёт этот декабрь, учитывая факт, что её выписка была назначена на конец января). Гермиона камнем падает на стул, проводит шершавыми пальцами по обложке и открепляет от боковой стороны маггловскую ручку. Бросает взгляд на окно, замечая, как поспевшим гранатом догорает последний день сентября, раскрашивая усталым светом позолоченные кроны деревьев. Она пережила еще один день и совершенно не знает: расценивать это как маленькую победу или горчащее на языке наказание. Пальцы крепко сжимают ручку, когда она выводит ненавистное имя на очередной странице, дублируя его, пока руку не начинают пробивать дрожь и тупая боль. Она успевает расписать пять, пока ладонь окончательно не прошивает спазм боли, заставляя выронить ручку.***
Гермиона сидит в просторном светлом кабинете, вжимаясь в кожаный диван, и отсчитывает минуты до первой встречи с лечащим целителем. Джин разбудила её в семь утра, сказав, что он хочет поговорить с ней перед завтраком, и привела в этот кабинет, пообещав, что врач скоро появится. Рассеянный свет раздражающе улыбающегося ей солнца мягко обжигает скулу, и больше всего на свете она мечтает закрыть его шторами, подобными тем, что висели в её квартире, чтобы убить любой намёк на свет. Тик-так, тик-так, тик-так. Висящие напротив часы (они преследовали её серийными убийцами, стараясь отобрать желание жить) угрожают ей протяжным тиканьем, и она едва сдерживает себя, чтобы не встать и не разбить их ударами миниатюрного кулака, сбив в кровь костяшки пальцев. Подобное желание смешно и до боли нереалистично. Будто в ней живёт способная на это сила. Очередной кошмар мучит её чувством вины (Гермиона так и не выпила оставленное Зелье сна без сновидений, желая принять прописанную самой собой ложку микстуры самобичевания), и она нервно теребит растянутый рукав затасканного кардигана, мечтая, чтобы назначенная встреча прошла побыстрее. Во время их последнего разговора Минерва упомянула о том, что нашла лучшего в своей области специалиста (её голос отчего-то немного дрогнул, обжегшись о его имя, когда она с несвойственной ей нервозностью извинилась за то, что оно успело потеряться в её «старческой памяти»), и Гермиона уже представляет, как какой-нибудь мужчина пятидесяти лет будет острым скальпелем препарировать каждую её извилину в попытках добраться до главного, расценивая её как очередную кричащую строчку в своем резюме и интересный клинический случай. Героиня войны с посттравматическим синдромом, пережившая воплощённые в реальность кошмары, но так и не нашедшая в себе силы на жизнь. Пытавшаяся покончить с собой три раза. Неудачливая суицидница.
