2
8 сентября 2021 г., 22:41
The ghosts of lost loves follow you You feel but you can't trust Time disappears inside you 'Till there's nothing left but us Pretend the World Has Ended – She Wants Revenge
Наверное, ей стоит поблагодарить парализовавший тело шок хотя бы за то, что он наконец-то помогает отвлечься от ненавистного, режущего слух протяжного тиканья. Всё, что она слышит, – яростный стук своего сердца, спровоцированный удивлением и вылизывающей внутренности, подкатывающей к горлу горчащей яростью, которую может испытывать только попавшее в капкан животное, незаметившее ловушку. Подобный коктейль из эмоций является для неё чем-то забытым. Почти новым. И она практически захлёбывается, когда прошлое протягивает ей бокал с содержимым, принуждая выпить. «Ты так давно хотела хоть что-то почувствовать. Избавиться от внутренней пустоты. Пей!» И Гермиона делает глоток. Тонет во всех эмоциях маленьким насекомым, по неосторожности упавшим в переполненный сосуд, но не может сказать ни слова. Смотрит на него широко распахнутыми глазами, не отрывая воспалённого взгляда и не веря, что он действительно сидит напротив, расслабленно тарабаня пальцами по столу, давая понять, что он, как человек со здоровой психикой, не собирающийся растрачивать отведённые ему секунды, платя смерти за досрочный визит, располагает достаточным количеством времени и готов ждать столько, сколько потребуется. Его поза и выражение лица излучают выдержанные, как вино, спокойствие и терпение, которыми, как она помнит, он мог похвастаться ещё в школе (которыми она больше не могла похвастаться). Непоколебимые. Так, что ей кажется, не пророни она и слова ещё несколько последующих часов, он всё ещё будет терпеливо ждать на месте, поглаживая лицо тёплым взглядом. Как она знает и помнит из опыта – обманчивым. И это заставляет ярость закипать в теле ещё сильнее. Словно кто-то забыл снять кипящий чайник, который вот-вот взорвётся от перегрева. Наверное, с ней случается именно это. Потому что Гермиона наконец-то выдыхает: — Нотт? — имя (а точнее, идиотский вопрос, не нуждающийся в подтверждении) скатывается с её губ булыжником – шершавым и тяжёлым. Падает с протяжным звуком, как часть скалы во время обвала. Так, что может придавить любого. Только Тео всё так же мягко улыбается, как опытный альпинист, вовремя сделавший шаг в сторону, спасая себе жизнь. Никак не реагирует на её холодные, клокочущие яростью интонации, продолжая постукивать пальцами по столу в расслабленной позе, словно играя на невидимых клавишах. Скорее играя на её истончившихся нервах (в другой жизни она была расстроенным пианино, издающим какофонию звуков, – она знает). — Рад, что мое лицо остаётся узнаваемым сквозь года. Как и имя. Гермиона сдавленно фыркает. — Ты последний человек, которого я ожидала здесь увидеть, — шипит она, жаля взглядом его расслабленное лицо. Просачивающийся через шторы свет мажет его кожу лимонной цедрой, почти заставляя её светиться, и это кажется ей самой большой несправедливостью на свете. Ей хочется, чтобы она перепачкалась сажей или мазутом. — Сочту это за комплимент. Люблю делать сюрпризы, мисс Грейнджер, — отвечает он, откидываясь на кожаном кресле. Мисс Грейнджер. Мисс. Раздражение ошпаривает её грудную клетку кипятком с новой силой. — Не могу поверить, что профессор МакГонагалл умолчала об этом. Нотт снова улыбается. В его улыбке можно прочитать написанное кривым почерком вежливое снисхождение и ей совсем не нравятся эти кривые строчки. — А если бы она сказала, Вы бы пришли? — спрашивает, снова делая акцент на формальностях. Дразнит. Так играют с маленьким котёнком, бросая ему шерстяной клубок. — Только в качестве призрака после четвёртой попытки самоубийства, — выплёвывает она, впиваясь ногтями в ладони, не узнавая собственного голоса. Зашитой в нем жёсткости. Она давно не разговаривала ни с кем вот так. И это кажется диким и неправильным. Прежде чем она напоминает себе о неправильности его поступков, не имея возможности их оправдать. Улыбка стирается с его лица, словно кто-то невидимый подтирает её ластиком, когда она затрагивает эту тему. Даже его бархатный голос становится твёрже. Будто каменеет. — Как хорошо, что мы этого здесь не допустим, — наконец отвечает Нотт уже более серьёзно. Даёт непоколебимое обещание. — Это вызов? — спрашивает Гермиона холодным голосом. Он долго смотрит на неё, впиваясь пулями зрачков, прежде чем отвечает: — Я знаю, что вы, гриффиндорцы, склонны везде искать вызовы, ломать и преодолевать себя, но это не тот случай, Грейнджер. Отсылка к школе больно задевает её, цепляя крючком за рёбра. Делает воспоминания о школе живыми. Ставит на ней пускающее по коже мурашки клеймо. Гриффиндорка. Она будто ошпаривается о те воспоминания, к которым больше никогда не хочет возвращаться. Воспоминаниям, которые она вырвала из себя сорняками, сжигая почву, чтобы они больше не смели в ней прорасти. Нотт сажает их одним своим присутствием. Теперь ещё и словами. Поэтому она выдыхает, чувствуя, как семена уже прорастают в ней: — Как слизеринцы склонны бежать с тонущего корабля, — выдыхает она на эмоциях, поднимаясь с места. И, чуть погодя, добавляет: — Пожалуй, сегодня во мне есть что-то от слизеринцев. И даже если он хотел что-то сказать, ответом ему послужил протяжный хлопок двери.***
Проходящая мимо пациентка разрезает её острым вопросительным взглядом, когда Гермиона выбегает в коридор, почти толкая её в плечо, тяжело дыша. Голова кружится, словно её привязали к карусели, ускорив темп. Окружающий пространство белый ослепляет сетчатку вспышкой. Ноги бегут на автопилоте, когда она пытается не прикасаться к жалящим шершнями мыслям и воспоминаниям. Но мозг сам собой возвращается к ним, протягивая пальцы, как рука, тянущаяся к покрытой коркой ссадине в желании её содрать. Гермиона пробирается по коридорам, как по витиеватым лабиринтам, стараясь унять загнанный бег сердца. Но оно, словно услышав брошенную в кабинете очередную угрозу, вовсе перестаёт биться в страхе, что ему навсегда закроют рот, избивает грудную клетку с двойной силой – вот-вот выпадет из груди и отскочит от пола кровавым ошмётком (хотя бы раскрасит отвратительно белый, оставив на нём алые росчерки). Когда она дрожащими пальцами собирает чемодан, она не думает над тем, как будет добираться до дома. Она прибыла сюда вместе с Минервой едва способной на анализ тенью. Мысль о том, что стоит выяснить место аппарации в клинике, не посещает её. Всё, что крутится в её голове, – одно лаконичное слово «бежать». Совсем как на войне. От врагов. Себя. Боли. Страха. Собственных мыслей. И она воспринимает его буквально. Порыв ноябрьского ветра ложится на оголённые участки кожи прохладной плёнкой, когда Гермиона выбегает на улицу, наспех накинув на себя изношенное пальто. Ручка чемодана почти ломается от силы её пальцев, когда она сжимает её, делая смазанные шаги. Поблескивающие в солнечном свете ворота кажутся ей спасением, словно стоит ей переступить через порог, выйдя на ту сторону, кошмары закончатся, и она наконец-то сможет сделать свободный выдох (Гермиона знает, сколько лжи заключается в этих словах, и что это лишь игры разума). Игнорирующий факт хорошей погоды сильный ветер заплетается в волосы. Бросает их в лицо, перекрывая видимость. Она упрямо тянется ко лбу и щекам, сдвигая их в сторону, отчаянно желая выдрать с корнем. Ноги трясутся. Шнурок предательски развязывается. Но она не тратит время на то, чтобы наклониться и его завязать. «Бежать!» — кричит что-то внутри. Надрывно. Оглушающе. Она почти глохнет от этого настойчивого крика. «Бежать!» — и она срывается на бег. Гермиона слышит свое имя, ударившее ее в спину, застревая в теле пулей, но едва может разобрать ненавистные звуки за воем ветра и криком мыслей внутри. До ворот остаётся один шаг. Один вдох. Дрожащие пальцы уже цепляются за ручку, когда чья-то ладонь хватает её за плечо, больно впиваясь в кожу, оттягивая на себя, заставляя столкнуться спиной с тяжело вздымающейся грудью. Сердце ухает вниз, как на американских горках, когда всё вокруг смазывается от резкого движения, будто пейзаж вокруг размазывается акварельными красками. Всё, что она чувствует, – боль в предплечье, древесный свежий запах и чужие, смешивающиеся с её рваными выдохи. Она жмурится, видя под веками изощрённые узоры, стараясь осознать произошедшее. Распахивает глаза, напарываясь взглядом на ворота, до которых остаётся два шага. Тяжёлые выдохи за её спиной, до этого падающие на неё камнями, становятся более спокойными и менее интенсивными. Но яркий запах дорогого парфюма и крепкое ощущение чужих пальцев остаются. Она почти уверена, что в том месте останутся цветущие васильками синяки. — Ты почти взяла меня на слабо, Грейнджер. Ещё бы немного, и четвертая попытка стала бы успешной, — слышится мужской голос с всё ещё потрескивающим в нём волнением, касающийся её макушки выдохом. Летящая в небе, будто поджидающая ее смерть чёрная ворона подтверждает его слова протяжным карканьем.***
— Если ты не выпьешь это, мне придётся принять более строгие меры, — тянет Нотт с нажимом и читающимися в голосе стальными нотками. Он стоит, облокотившись о стол в её палате, держа в одной из ладоней колбочку с зельем, и из-за чёрного костюма и тёмных вьющихся волос походит на поставленную на белом листе чёрную кляксу. Она всё ещё находится на грани истерики, замирая у самой пропасти – вот-вот сорвётся – и каждое его слово просачивается сквозь неё, словно через плотный поток воды. Под его пристальным взглядом она чувствует себя закупоренной в банку бабочкой или плавающей в грязном аквариуме рыбкой. С момента происшествия у ворот прошло около получаса, но дрожь в теле не замолкает, как человек, которому наконец-то дали заговорить, сорвав пластырь со рта. Ей хочется, чтобы он оставил её в покое, чтобы переварить брошенную ей информацию, но он не уходит, всё ещё жаля своим присутствием. Каждым своим вдохом и выдохом. И от этого хочется сдавленно выть. — Я не хочу, чтобы меня пичкали лекарствами, — выдыхает она, прикрывая лицо ладонями, стараясь вырвать себя из реальности. Как делала в детстве, когда казалось, что если прикрыть глаза, вместе с окружающей обстановкой исчезает весь мир. Что он вместе со всем содержимым: столами, стеклянными торшерами, царапающими ветвями небо деревьями, спешащими куда-то людьми – крутился вокруг неё и ставился на паузу. Только взрослея, она поняла, что время и жизнь шли. Без неё тоже. Реальность продолжала происходить. У неё не было отпуска. Открыв глаза после долгой темноты под веками, она обнаружила, что пока она отсутствовала, у стола отвалилась ножка, лампочка в торшере перегорела, лесной пожар сожрал деревья, а люди спешили совсем не к ней. В лучшем случае к кому-то другому. В худшем – на добровольное свидание со смертью. И она бы отдала всё, что угодно, чтобы навсегда забыть этот выученный урок. — Это всего лишь успокоительное, — просачивается в сознание, как через решето. — Тебе необходимо успокоиться. Тело больше не выдерживает всех эмоций – словно в подтверждение его слов она задрожала ещё больше, стараясь сдержать срывающийся с губ всхлип. — Выпей, дай себе передышку. Нельзя вести с собой бесконечную войну. «Что ты знаешь о войне?» — хочется закричать ему в лицо, но Гермиона хоронит эти слова за стиснутыми зубами. Как хоронила близких. Зубы вцепляются в щеку, отрывая кусок слизистой. Такие же кровавые ошмётки отрывают от неё живущие внутри эмоции. Она вздрагивает от скрипа, резко отрывая ладони от лица, обнаруживая его сидящим на самом краю кровати. — Я оставлю это здесь, если ты передумаешь, — почти шепчет он, кладя мерцающую колбочку на белые простыни. — Если нет, я позову медсестру. Она поможет тебе принять зелье. Сдавленный смешок поднимается к горлу, и она выпускает его с обветренных губ. — Чтобы она заставила меня и сделала пребывание здесь ещё больше похожим на тюрьму? Гермиона не смотрит на него прямо, но краем глаза может заметить, как на долю секунды непонятная болезненная эмоция искажает его лицо, словно её слова превращаются в ржавые, застрявшие в рёбрах спицы. Гермиона хватается за эту перемену. Когда она поворачивается к нему телом, стараясь зацепиться зрачками за эту эмоцию, чтобы расшифровать, как в Хогвартсе расшифровывала витиеватые руны, он успевает вернуть лицу привычное выражение. Спокойное и немного отстранённое. Уверенное. Нотт снова встаёт на ноги, провоцируя ещё один сдавленный, похожий на скрип кровати всхлип, после медленно подходя к двери. — Вряд ли эта тюрьма хуже тюрьмы твоей головы, Гермиона, — бросает он, даже не оборачиваясь, обжигая её звуком собственного имени. Колбочка разбивается на миллионы мерцающих в свете осколков, когда Гермиона бросает её о стену. Спица брошенной в неё реплики всё ещё протыкает грудную клетку, когда прибежавшая на шум медсестра, опасаясь последствий, насильно вливает в нее новую добротную порцию успокоительного.***
Неделя тянется пережёванной жвачкой. Липнет к телу. Перекрывает кислород, застревая где-то в горле. Она ненавидит себя за то, что тогда не нашла в себе силы прочитать договор внимательно, не зная, на что себя обрекает. Живущая на бумаге подпись служит подтверждением её намерений. Даёт зелёный свет магии, внёсшей ее в список пациентов. До окончания выгравированного пером в договоре срока она не может покинуть это место. Подпись служит своеобразным рукопожатием, как при принятии непреложного обета, скрепляющим намерения волшебников, обещая смерть в случаи его нарушения. Шаг за пределы клиники стал бы для неё последним, если бы ни цепкая рука Нотта, толкающая её назад. Оставленный пальцами синеющий след напоминает ей об этом каждый день, сходя с кожи слишком медленно. И это кажется ей наказанием. Она игнорирует назначенные им встречи, радуясь хотя бы тому, что в договоре не было никакой конкретики по поводу её пребывания здесь. Если она захочет, она может не выходить из палаты, проводя в ней все два месяца, прячась под одеялом. Она почти так и делает, лишь изредка выходя в прилегающий к клинике парк, подолгу сидя на скамейке, снабжая лёгкие воздухом. И это самое щедрое, что она может дать изношенному телу. Желудку везёт меньше. Она посещает столовую два раза в день – ранним утром и поздним вечером, пропуская обед, не имея сил заставить себя есть. Тает на глазах предрассветным туманом, сбросив за неделю несколько килограмм. Гермиона спрашивает себя, считается ли смерть от голода самоубийством, но не может найти ответа на этот вопрос. Нотт никак не реагирует на то, что она не приходит на сессии, давая ей достаточное количество времени. Совсем как при их первой встрече в кабинете не считает потраченных впустую минут, перерастающих в часы и дни. Они не разговаривают, почти не пересекаются друг с другом, как параллельные прямые, но Гермиона чувствует на себе его выжидающий взгляд. «Я даю тебе ещё немного времени», — шепчут его глаза, и она всегда затыкает им рот, резко отворачиваясь. Гермиона может игнорировать его существование в течение всех двух месяцев пребывания здесь, и она следует этому плану, даже не выдыхая отстранённого «доброе утро», проходя мимо по коридору. Словно его не существует. Как и все эти пять лет до того, как она вырвала из головы каждую мысль о нём, ещё тогда, в стенах замка, чтобы больше о них не обжигаться. Мысленно похоронила его в своей голове. Похожие друг на друга, как близнецы, дни сводятся к отравленным кошмарами снам, сидению на скамейке и одиночеству. Ещё к знакомым перечёркнутым строчкам, которых становится всё больше. Она везде берёт блокнот, выводя и зачёркивая своё имя.***
— Даже для этого места ты выглядишь слишком грустной, — тянет незнакомый высокий женский голос где-то за спиной, и Гермиона оборачивается, чуть не падая от этого резкого движения. За последние дни она не проронила ни слова, и то, что кто-то в принципе заговорил с ней, вспомнив о факте её существования, кажется ей диким. Стоящая позади неё миловидная девушка мягко улыбается, когда Гермиона проходится по ней взглядом, на автомате делая шаг в сторону, сохраняя дистанцию. — Меня зовут Крис, — бросает она. — Я бы протянула тебе руку, если бы не этот дурацкий поднос. Как твоё имя? Гермионе не хочется его называть. Она могла бы сделать вид, что успела его забыть или вовсе притвориться немой, но небесно-голубые глаза смотрят на неё невинно и выжидающе, не отрываясь, и она наконец выдыхает. Совсем глухо и тихо. Чтобы было сложно расслышать: — Гермиона. Её улыбка становится ещё шире. Светится на лице пришитым к небу солнцем. Гермиона не помнит, когда в последний раз видела, чтобы кто-то улыбался так. Широко и беззаботно. Такому человеку явно не место в этих стенах. Она – белая ворона среди других чёрных потасканных жизнью птиц. — Очень редкое и красивое имя, — отвечает пациентка, вырывая из мыслей, продолжая улыбаться. Ставит удар по сознанию своим комментарием. Сердце спотыкается в грудной клетке от её слов, яростно протестуя. Ей хочется ответить, что ей необязательно быть с ней вежливой, называя что-то настолько уродливое красивым, но она молчит. Качает головой на предложение девушки сесть за один стол, выходя из очереди и оставляя поднос рядом со стендом с едой, никак не комментируя своё поведение. Она давно разучилась быть вежливой. Правильной. Хорошей. Давно перестала быть собой. Гермиона почти спотыкается у выхода, выбегая на улицу, давясь тяжёлыми выдохами, даже не заходя в комнату, чтобы прихватить пальто. Дрожит от холода, подходя к скамейке, поднимая голову к небу. Несмотря на позднюю осень, оно было таким же голубым, как глаза той девушки, и это раздражало. Она хотела, чтобы оно было серым. Чёрным. Совпадало цветом с её перепачканным в мазуте уродливым сердцем. «Очень красивое и редкое имя, очень красивое и редкое имя, очень красивое и редкое имя», — пульсирует у неё в голове, когда Гермиона падает на скамейку, доставая спрятанные у пояса джинсов блокнот и шариковую ручку. Начинает выводить своё имя кривым почерком, стараясь перебить сказанные слова, постоянно перечёркивая косые строчки. Она успевает написать его тридцать пять раз, когда доносящийся до слуха впервые за неделю немного хриплый голос заставляет ее вздрогнуть. Спокойный, как поблескивающий на солнце прохладный родник. Гермиона едва успевает испуганно захлопнуть блокнот, надеясь, что он не успел столкнуться глазами с чёрными строчками. — Ты можешь игнорировать меня сколько хочешь, но умереть от голода я тебе не дам, — Гермиона поднимает взгляд, врезаясь глазами в протянутую тарелку, на которой лежат подрумяненный круассан и несколько кусочков сыра. — Если ты вбила себе в голову этот план, придумай другой. Нотт молча ставит тарелку рядом с ней на скамейку, цепляясь зрачками за бледное лицо, немного наклоняясь, и она чувствует, как запах его парфюма залезает в ноздри, добираясь до лёгких, вытравливая из тела кислород. — От холода не дам умереть тоже, — добавляет он, доставая из кармана штанов палочку. — Так что, если вздумаешь покончить с жизнью ещё раз, придумай что-то более креативное. Я в тебя верю. Гермиона чувствует, как обжигающий кожу холод сменяется мягким теплом, и сдавленно выдыхает. Такой же теплый взгляд, несмотря на строгость в голосе, греет её скулу. Он наконец-то выпрямляется, позволяя её лёгким сделать нормальный вдох. Порыв ветра срывает несколько листьев, уставших держаться за чёрные ветки, и, кажется, ещё больше спутывает его кудри, но он никак не реагирует на это, не отрывая от неё глаз. — Если всё-таки решишь прийти на терапию, я жду тебя каждый день в своём кабинете с восьми до пол-одиннадцатого. Но это так, к слову. Долго не сиди на улице, или хотя бы оденься. Действие чар пройдёт через полчаса. Он отворачивается, не говоря больше ни слова, делая несколько шагов в сторону клиники, прежде чем её хриплый от долгого молчания голос касается его затылка, заставляя остановиться. — С восьми до пол-одиннадцатого? Два с половиной часа? Потрать это время на кого-то, кто действительно в этом нуждается. Вряд ли начальство одобрит такую пустую трату времени. Хриплый смешок разносится по воздуху, настигая слуха, и она хмурится, стараясь проанализировать в голове брошенные в него строчки. Она сказала что-то смешное? Он наконец-то отвечает, не поворачиваясь к ней: — Как хорошо, что начальство – я. И уходит, оставляя её наедине с шоком и удивлением, которые она так явно почувствовала в первую их встречу. Гермиона впивается в его кудрявый затылок зрачками, пока он не скрывается за дверью. Одно из воспоминаний прорастает в теле цветком.***
1996 год Мысли о предстоящем экзамене, к которому она начала готовиться слишком поздно, отвлечённая переживаниями о Гарри и интрижкой Рона с Лавандой (вчера она застала их целующимися на улице, что буквально вырвало из груди её уставшее биться сердце), крутятся в голове повреждённой пластинкой. Гермиона идёт по коридору, прижимая к груди книги, надеясь, что никто не успел занять её любимое место. Впервые за, кажется, всю свою жизнь, она встала намного позже обычного, прорыдав до поздней ночи. Перед зачётами обычно пустующая библиотека наполнялась учениками уже к десяти, и вероятность, что кто-то уже сидел за её любимым столом у окна, была слишком большой даже с учётом воскресенья и желания каждого понежиться в постели дольше обычного. Гермиона ускоряет шаг, паникуя от этой мысли, зная, что во всем Хогвартсе не существовало более уединённого места с достаточным количеством света. Она поворачивает за угол, идя по последнему ведущему к библиотеке коридору, впиваясь взглядом в трещины на полу и носки отмеряющих быстрые шаги кроссовок, ничего не замечая за бегающими в голове чёрными тараканами мыслями. Боль в предплечье заставляет её охнуть, и книги валятся из рук, падая на пол, неестественно выгибаясь, когда она сталкивается с чем-то твёрдым налетевшим на окно насекомым. Вид мятых страниц заставляет её сдавленно выдохнуть и упасть на колени, чтобы исправить ситуацию и устранить нанесённый урон. Она даже не замечает прошивающей тело боли, мягко касаясь пальцами одной из обложек. — Смотри куда идёшь, ненормальная, — выплёвывает кто-то, и Гермиона поднимает взгляд, напарываясь на раздражённого, потирающего плечо Малфоя. Гермиона ничего не отвечает, возвращаясь взглядом к книге, стараясь выпрямить смятый уголок. — Совсем съехала с катушек со своими херовыми книгами и экзаменами, — фыркает слизеринец. Он нарочно наступает на одну из распластавшихся на полу книг ботинком, проходя мимо, оставляя на краю страницы чернеющий след. Паника захлёстывает её с головой, затмевая нормальный ход мыслей. — Что ты делаешь, — выдыхает она в шоке в уже слишком отдалившийся от неё платиновый затылок, ненавидя себя за слабость и невозможность за себя постоять. Недосып и переживания делают её слишком рассеянной. Усталость накатывается гранитной плитой, предплечье ноет от сковывающей мышцы боли – всё это прибивает её к полу, вдавливая в каменную поверхность. Тяжёлый всхлип сдавливает горло, становясь ещё более надломленным, когда слеза, скатываясь по щеке, падает на пожелтевшую страницу, оставляя мокрый след. Она бегло вытирает её, думая, что на всей планете не существует более жалкого человека. — Грейнджер, прекрати реветь. Для кого существует Скорджифай? — бросает кто-то немного потрескивающим от простуды или долгого молчания голосом, и она резко оборачивается, поднимая покрасневшие глаза. Рядом с ней, скрестив руки на груди, стоит Теодор Нотт, изучая её ленивым взглядом. Тёплым. Не холодным. Ярко отличающимся от острого взгляда Малфоя, оставившего на лице невидимый, все ещё ноющий порез. За собственными мыслями она не замечает его приближения и спрашивает себя, как долго он стоял здесь, наблюдая за подкатывающей к горлу истерикой. Прежде чем она успевает что-то сказать, он садится рядом, удивляя её этим жестом. Тянется длинными пальцами к перепачканной странице, направляя на неё палочку левой рукой, едва слышно выдыхая «Скорджифай». Пятно рассасывается за секунду, вытравливаясь из бумаги. — А еще какой-то умный волшебник придумал «Вингардиум Левиоса», — подмигивает он, снова вставая на ноги. — Знаешь, это такое заклинание, значительно облегчающее жизнь. Он дразнит её, но в его голосе не читается издёвки. Он чем-то мягким и тёплым проникает в ушные раковины, почему-то успокаивая. Гермиона заворожённо смотрит, как книги взмывают в воздух, аккуратно ложась в его протянутые ладони, так, будто впервые в жизни сталкивается с волшебством. Чувствует себя восьмилетней девочкой, впервые оказавшейся в стенах замка. Она встаёт на ноги, опомнившись, немного краснея от собственной неуклюжести и неловкости. Отряхивает невидимые пылинки с юбки, после протягивая руки, чтобы забрать учебники. Кончики его пальцев едва ощутимо задевают её ладонь, когда он передаёт ей книги, провоцируя секундный, пробежавшийся по позвоночнику разряд. — Удачи на чарах, — бросает Нотт напоследок, мягко улыбаясь. — Два заклинания мы уже повторили. Она смотрит ему в затылок, ошарашенная произошедшим, когда он отворачивается, отдаляясь всё дальше. — Спасибо, — выдыхает Гермиона совсем тихо, наконец вспоминая, как разговаривать. Ему удается расслышать её скомканную благодарность. — Беги в библиотеку. Когда я был там в последний раз, пять минут назад, в ней ещё оставалось несколько свободных мест. Сердце наконец-то вспоминает, как биться, когда он заворачивает за угол, пропадая из поля зрения, позволяя снова свободно дышать. Ощущение его пальцев всё ещё горит на коже, когда она открывает книгу на избавленной от следов странице, всё-таки занимая свое любимое место.
