3
26 сентября 2021 г., 22:42
And if you take my hand Please pull me from the dark And show me hope again Ólafur Arnalds - So Far
Тео кажется, что он попал во временную петлю, когда каждый новый день сливается с последующим, создавая неразборчивое пятно с оттенком ее наполненных до краев пустотой медовых глаз. Словно все опустошение мира перекочевало в ее оставляющий порезы осуждающий взгяд, проходящийся по больному клинком. Снова и снова. Пробуждая в нем давно живущее чувство вины, вызванное принятым тогда решением. Что было бы, если бы он поступил по-другому? Тео не идиот. Он знает, что нет смысла перекраивать прошлое, строя предположения, режась об острое «бы». Он даже знаком с маггловской теорией эффекта бабочки, говорящей о том, что малейшее изменение может заново переписать реальность, приводя к худшим последствиям (когда Тео бросает на нее пропитанные волнением взгляды в столовой, ему сложно представить что-то хуже и болезненнее ее насквозь прошитого отчаянием лица). Возможно, ее уже не было бы в живых, если бы Пожиратели вышли на их след. Вероятно, его мать не дышала бы сейчас свежим воздухом Арафурского моря, реши он по-другому. Может быть, она бы никогда не простила его, если бы он без спроса забрал ее у друзей, избавляя от уничтожающих жизнь тягот войны (будто сейчас он располагает ее прощением и расположением, как располагает профессиональным опытом и купленной на средства семьи клиникой). В конце концов, как бы ему не хотелось обратного, они никогда не были достаточно близки, чтобы оправдать подобный поступок, находясь на расстоянии нескольких шагов друг от друга, которые он так и не успел преодолеть. Прятались за клеймом однокурсников враждующих факультетов, заключивших перемирие, время от времени обменивающихся ничего не значащими фразами, что было скорее случайностью, чем греющей солнечное сплетение аксиомой. Как бы там ни было, сейчас бесполезно думать об этом. Как психотерапевт, он знает, что лучше не трястись над сослагательными формулировками, перекраивая прошлое, а бороться с уже существуюшими последствиями. Пытаться сделать скалящееся в лицо «сейчас» хоть немного более выносимым. Когда держишь запутанный клубок нитей, ты не ищешь маховик времени, чтобы их распутать. Ты тщательно, упрямо и отчаянно часами распутываешь узлы, чтобы связать что-то сносное и не умереть от январского холода. Так же было и с жизнью. Травмы раздевают тебя догола, чтобы унизить. Чтобы показать, какое жалкое существо ты из себя представляешь. Твоя задача — с помощью психики укутать себя в подобие тепла. Гермиона предстала на пороге клиники обнаженной, разбитой, с переломанными пальцами, совершенно не желающей бороться за свою жизнь. Уже смирившейся с печальным исходом. Собственноручно выкапывающей себе могилу голыми руками, несмотря на боль. Его задача — срастить переломы и выдать спицы, чтобы дать ей возможность выжить. Задача, к выполнению которой он не приблизился ни на шаг, а только отдалялся, как бы ни старался преодолеть барьер. Она была заперта в тюрьме своей головы и не подпускала к себе, как раненный, пойманный в капкан зверь, мечтающий умереть. И это убивало его больше, чем безжалостно бегущее, наступающее на него всем весом время. Вместе с уже упомянутым чувством вины, горчащим на языке, как бы он ни пытался от него избавиться. Заглушить эту горечь хоть чем-то (в расход шла даже мятная маггловская жвачка). Он засыпал и просыпался с этим ощущением, которое никогда его не покидало. Оно срослось с ним, как с облицовкой здания срастается плющ. И ему только оставалось надеяться, что оно не разрушит его до основания. Желание помочь и чувство вины — смертельная смесь. Особенно, если речь идет о профессиональной помощи. Пять лет их невстреч оставили на ней шрамы, которые было невозможно заставить сойти. Но ему отчаянно хотелось разобраться в сроке годности каждого. Когда она в первый раз приняла решение умереть? Еще на войне? После? Какие потери принудили ее на это решиться? Мог ли он помочь ей раньше, если бы знал, в каком состоянии она была? В какой глубокой пропасти находилась? Если бы он узнал об этом раньше, была бы она менее сломленной, чем сейчас? Каждый из этих вопросов терроризировал его каждый день. Тео просыпался и засыпал, чувствуя у виска приставленное ними холодное дуло, отчаянно опасаясь выстрела. Его часто посещали подобные сравнения. За все эти годы он жадно тянулся ко всему маггловскому. Изучив работы Фрейда, он даже может дать ему реальное научное название — компенсация. Защитный механизм психики, заключающийся в бессознательной попытке преодоления реальных и воображаемых недостатков. В его жизни был катастрофический недостаток Гермионы Грейнджер. И он отчаянно пытался компенсировать это изучением всего маггловского. Несмотря на все предубеждения трясущихся над чистотой крови волшебников, Фрейд, хоть и был магглом, не был дураком. Психика действительно работала таким образом. Когда новости о ней нужно было собирать по крупицам, стирающее грудную клетку беспокойство можно было заткнуть только компенсацией. Он жил учебой и сводками новостей, до которых в особенно отдаленной от всего происходящего Австралии было достаточно трудно добраться. Косыми строчками выписанных газет, приходящих с большим опозданием, так, что, даже видя упоминание о ней или веснушчатое лицо на колдографиях, служивших доказательством того, что она жива, приходилось сомневаться, была ли эта информация актуальна на тот день или где-то на заброшенном кладбище уже было выгравировано ее имя. В его кошмарах она часто приходила к нему призраком, обвиняя в своей смерти. Или умирала на его глазах от брошенной кем-то зеленой вспышки на поле боя. Во снах ее преследовал один исход, теперь перекочевавший в ее жизнь. Смерть. И от этого хотелось пустить в висок непростительное. Когда он покинул Англию, зная, что если останется, жизнь измажет его черным мазутом, заставляя принять чуждые ему ценности, он чувствовал себя слабаком. Сбежавшим трусом. Ненужной и бессмысленной оболочкой, не имеющей возможность найти себе пристанище. Качества очень далекие от звания психотерапевта, чья самооценка должна быть такой же стабильной и непоколебимой, как нависающий над морем мыс Йорк. Часто он винил себя в выборе этой профессии, сомневаясь, что хоть когда-нибудь сможет кому-то помочь. Что оказалось неправдой. Он спас многих. Нашел свое призвание. Помогал другим пережить острые последствия войны. Справляться с рваными ранами. Помог всем кроме той, кому должен был помочь в первую очередь. Если бы только он узнал раньше. С победой ордена гнетущее чувство беспокойства внутри него немного отпустило. Она была жива. Улыбалась с первых полос газет вместе со своими друзьями (потом он узнает, насколько эта улыбка была фальшивой). Часть Золотого трио. Героиня войны. Она вселяла надежду в сердца отчаявшихся. «Мы пережили худшее – впереди только свет», — говорила ее улыбка, служа отвлекающим маневром. Разбитые войной и страданием люди нуждались в чем-то солнечном и живом. В чем-то, что могло бы отвлечь их от выжигающей грудную клетку боли. Гермиона Грейнджер была для них этим чем-то. Лучом солнца. Вовремя брошенным спасательным кругом в смывающий берег и заставляющий пойти корабли ко дну шторм. Всего лишь школьница, сыгравшая одну из решающих ролей в войне. Отчаянно желающая продолжить учебу, став красочным примером того, что после войны жизнь продолжается. Одним своим существованием дающая надежду на будущее. Светлая и цветущая, как дерево весной, пережившее самую холодную зиму (сейчас он ненавидит себя за то, что не заметил, что цветы были искусственными, а корни давно прогнили, не давая цепляться за почву). Такой она казалась ему издалека, когда он гладил взглядом удачно сделанные выпускные снимки, наконец-то выдыхая спокойно. Она улыбалась, одетая в нежно-розовое платье, похожая на цветок вишни (вишневый сад находился рядом с поместьем Ноттов и это служило отсылкой к приятным воспоминаниям из детства), и ее хрупкое плечо мягко касалось плеча рядом стоящего Уизли. На сделанной колдографии она бесконечно много раз — он часто смотрел на этот снимок — поворачивалась к нему и их спрятанные внизу пальцы переплетались, переплетались, переплетались. Незначительная деталь, которую едва ли заметил кто-то другой. Бросившаяся в глаза Тео сразу. Это был тот самый момент, когда он решил ее отпустить. Ему стоило забеспокоиться еще тогда, когда она пропала с первых полос газет. Но он, стараясь избавиться от привязанности прошлого, этого не сделал. Поставил точку, с головой погружаясь в работу. Занялся открытием клиники, возвращаясь в Англию, чтобы наконец быть полезным обществу. Фамилия Ноттов была всеми забыта и не омрачена связью с Пожирателями, что делало его репутацию чище остальных воюющих на поле боя слизеринцев, навсегда ее запятнавших. Тем не менее, вернувшись, он использовал фамилию матери, чтобы исключить любой намек на параллель с его возможным прошлым. Наверное, именно это сделало его возвращение не таким заметным. Нотт решился подать предложение на финансирование клиники, которая, в отличие от Святого Мунго, должна была заниматься проблемами психического, а не физического характера, что было очень актуальным в послевоенное время, когда сошедшие с ума от горя люди пытались вытравить из головы жалящие воспоминания, наложив на себя Обливиэйт (процедура, в семи из десяти случаев приводящая к полной амнезии). Самое безобидное из всех возможных последствий посттравматического синдрома. Он хотел сделать клинику доступной для каждого. Чтобы наличие средств не влияло на возможность излечиться. Как он и предполагал, Министерство отказало в помощи, не желая признавать кричащую фактами реальность. Война сломала многих. И победа едва ли сделала последствия мягче. Скорее немного притупила болезненные ощущения в начале, как действенное обезболивающее, за которым не замечаешь зубную боль, в то время как зуб гниет и расшатывается все больше. Когда человек умирает от сепсиса, врач едва может найти источник воспаления. Так же работает психика. Эйфория от победы была лишь действенным анальгетиком, пока воспаление разрасталось все больше. Стоило радости со временем потухнуть медленно погасающей свечой, и осознание потерь стало невыносимым. Но Визенгамот не хотел признавать это. Признать – значит сделать реальным, переняв на себя ответственность. Открытие клиники не было выгодным новому совету, только вступившему в свои полномочия. И Тео ничего не оставалось, как вложить все средства в открытие клиники, на время сделав ее платной, чтобы покрыть расходы и расплатиться с долгами. Несмотря на это, ему удалось сделать несколько мест бесплатными, помогая отчаявшимся. Количества писем с просьбами принять новых пациентов, высланные обеспокоенными состоянием члена своей семьи родственниками, исчислялись больше не десятками, а сотнями. И иногда необходимость принять решение, кого именно брать на лечение, убивала так же, как выжигающая ядовито-зеленым глаза Авада Кедавра. Но это все, что он мог сделать на данный момент. Какой бы отвратительной не была реальность. Все эти дела. Наваливающиеся на него горем чужие судьбы, которые он пытался залатать, помогли ему отвлечься. Он почти не думал о ней, погруженный в работу, едва выкраивая время на сон. Все изменилось, когда одним летним днем порог его клиники переступил Драко Малфой, до этого закидывающий его письменными просьбами о срочной встрече. С момента его побега они не виделись и никогда не были близки настолько, чтобы обмениваться письмами. Из газет Тео узнал, что Малфою в последний момент благодаря Нарциссе удалось перейти на светлую сторону, что скосило ему срок и даже дало возможность работать в Аврорате, доказывая свою преданность режиму плечом к плечу с Поттером. Нотт даже не пытался выяснить, насколько искренними были его намерения и случился ли в голове слизеринца переворот ценностей. Умение приспособиться было важным качеством, помогающим выжить. И оно, кажется, прилагалось к семье Малфоев вместе с изъятыми государством наследством и фамилией. Когда он зашел в его кабинет, Тео едва узнал в нем того заносчивого слизеринца. Война оставила на нем глубокий отпечаток. Драко выглядел как человек, с трудом выбравшийся из ада, все еще не верящий в то, что ему это удалось. Нотт даже было подумал, что Малфой пришел просить за себя, что случалось крайне редко (находящиеся на самом дне, уже покрытые илом люди больше не могут кричать «на помощь»), но после первой же брошенной фразы истинная причина вырвалась из его в кровь искусанных губ. Он пришел поговорить о страдающей от депрессии Пэнси. И пока Тео внимательно впитывал каждое слово, почти не перебивая словесный поток, на сто процентов состоящий из спиртовой настойки горя и боли, одна брошенная фраза вылетела из его губ пулей, застряв в черепе. Неосторожно, но метко. — Я боюсь, что с ней случится то же самое, что с Грейнджер, Нотт, — прошептал он болезненным голосом, и одно упоминание ее имени прожгло сердце тлеющим окурком, оставляя ноющий ожог. Он давно не прикасался к ней мысленно, заперев ее в дальнюю шухлядку. Уже потом Нотт поймет, что Малфой проболтался, рассказав то, что не должен был. То, что сам узнал совершенно случайно. Однажды слишком пьяный Поттер поделился с ним своей болью, выливая на него правду, как разбитый стакан выливает сквозь щель янтарное огневиски. Грейнджер пыталась покончить с собой. Несколько раз. Находилась на волоске от смерти, собственноручно пытаясь вычеркнуть себя из жизни дрожащими пальцами, пока он помогал другим. Событие, которому не дали просочиться в СМИ, потому что оно могло отобрать у отчаявшихся людей последнюю надежду. И эта новость была подобна сносящему все за собой атомному взрыву, оставляющему смог чувства вины. В вечер того дня, когда он узнал об этом, он жутко напился, запершись в своем кабинете. Пыльная коробка, хранящая собранные о ней новости, выжигала сетчатку глаз. Он смотрел на нее, хрупкую девушку, улыбающуюся камере в этом дурацком розовом платье, каждым брошенным взглядом на снимок оставляя на сердце порез, и ненавидел себя до мелкой, сковывающей тело дрожи. Нотт вышел на Поттера сразу. Поджидал его у входа в министерство, аппарировав в магический Лондон, в котором не был, кажется, целую вечность. Клиника находилась за городом, спрятанная от суеты, и хаос города был чем-то давно забытым и непривычным. Когда скрытый за очками удивленный взгляд бывшего гриффиндорца коснулся одинокой фигуры Тео, он застыл, будто увидел ходячий труп. Нотт даже подумал, что тот не узнал его, если бы вовремя не словил движение губ, в котом читалась его фамилия. Тео кивнул ему, не отрывая от него взгляда. Давая понять, что поджидал именно его. — Я знаю о Грейнджер, — сказал Нотт прямо, когда тот подошел ближе, все еще пытаясь справиться со сковывающим тело от его внезапного появления шоком. И, прежде чем Поттер попробовал его перебить, стерев с лица кричащий правдой черный мазут боли, вызванный упоминанием ее имени, продолжил: — Я могу помочь. Нотт пытался выведать больше информации и ссыпал аргументами, потратив на это несколько долгих часов в какой-то полупустой находящейся рядом забегаловке, в которую, судя по всему, Гарри заходил довольно часто. Каждый справлялся с болью, как мог. Что-то (наверное, глубокое отчаяние) заставило Поттера ему довериться. — Следующая попытка станет последней, Нотт, я знаю, — выдохнул он пьяным усталым голосом после третьего выпитого залпом стакана огневиски. И тогда, чувствуя гниющие в грудной клетке эмоции, сидя в насквозь пропитанным спиртом помещении, Тео поклялся себе, что сделает все, что угодно, чтобы это больше никогда не случилось. Поклялся ей. Осознав, что иначе никогда себя не простит.***
Ее молчание и игнорирование сессий насчитывают пять дней, когда Гермиона почти привыкает к пребыванию в этом богом забытом месте. Она давится своим одиночеством, как по утрам давится свежеприготовленным кофе, сидя на скамейке в парке почти целый день, несмотря на стоящий ноябрьский холод и дождь. Это заставляет тело мучиться от легких последствий в виде небольшой лихорадки и ломоты в мышцах, но не останавливает от сидения на улице. В конце концов, она могла умереть от воспаления легких. Гермиона надеялась, что он расценит это как достаточно креативный способ умереть. Смерть не от холода, а от его последствий. Хотя, наверное, ей стоило бы постараться и подумать над другими возможностями. Иногда ей казалось, что она может умереть от количества брошенных им взглядов, время от времени заставляющих в ней просыпаться чувство вины. Потому что, несмотря на ее поведение, он все еще ждал ее. Время от времени она видела его замершим у окна, изучающим ее внимательным взглядом, но отчаянно пыталась это проигнорировать. Она попала сюда не по своей воле и не была обязана подстраиваться под чужие правила. У нее отобрали право выбора и свободу, запирая в эту консервную банку на ближайшие два месяца (смешное обвинение, потому что все это давно отобрала у нее война). Несмотря на упрямое игнорирование с ее стороны, он оставался к ней терпеливым и продолжал с ней здороваться, как упрямо здороваются с подростком, пытаясь научить его элементарной вежливости. Мягкая улыбка не сползала с его лица, когда он выдыхал «доброе утро» (она хорошо помнит эту улыбку, потому что всегда пыталась успеть ухватить ее взглядом в стенах Хогвартса). Так, как будто оно действительно было добрым. Спустя несколько дней она заметила, что он здоровался так со всеми, называя каждого пациента по имени. Говоря этим «Ты нужен этому миру, я тебя помню» и «Утро действительно доброе, потому что ты есть». Этот утренний ритуал не был пропитан фальшью. Он не был также остаточным следствием профессиональной этики, как это бывает у других врачей, пытающихся расположить к себе страдающих от боли пациентов. В этом была только искренность. И это очень мешало ненависти к нему разрастаться в ней. Буквально вырывало ее ростки из тела. Сложно было ненавидеть кого-то, кто улыбался так, несмотря на то, что она все еще пыталась цепляться за это чувство. Ненавидеть себя было проще. Гермиона слишком хорошо знала это. Доказательством служили косые зачеркнутые строчки в блокноте.***
Назвавшая ее имя красивым девушка подсаживается к ней на шестой день так уверенно и бесцеремонно, будто у них назначена встреча. Она приветствует ее, мягко улыбаясь, садясь совсем рядом, и эта близость заставляет сердце сжаться в кулак с непривычки. Она давно привыкла находиться одна. — Гермиона, так ведь? — спрашивает она. Гермиона тяжело выдыхает, кивая, понимая, что ей либо придется смириться с чужим присутствием, либо уйти. Пока она все еще находит силы на первое. — Погодка не из лучших, — тянет девушка, бросая взгляд на темно-серое небо. — Поскорее бы снег, — выдыхает она мечтательно. Когда Рон направил на висок кончик палочки, снежные хлопья сыпались с неба пенопластом. Его тело остывало в ее руках – она в истерике пыталась докричаться до него осипшим голосом, когда за окном все покрывалось обманчивым белым. Словно насмешка от бога. То, что шло с неба в тот день, должно было быть похоже на черные горсти земли. Никак ни на белый чистый лист бумаги, на котором они так и не научились вписывать свои имена. Не смогли начать все сначала. Кристально белый снег служил едким напоминанием об этом. — Я ненавижу снег, — отвечает она тихо. — Серость честнее. Гермиона чувствует на себе взгляд девушки, рассекающий правую скулу, краем глазом замечая, что та улыбается. Она сказала что-то смешное? — Ненавижу, — повторила она задумчиво, будто это слово было сказано на другом языке, и она пыталась интуитивно разгадать его значение. — Как давно я не слышала это слово. Раньше оно было клеймом на моей жизни. Чем-то, что крепко с ней срослось. Зуб за зуб. Откровение за откровение. Этот диалог был странным. Наверное, было странно ожидать чего-то адекватного в клинике для душевнобольных. — Что изменилось? — Думаю, мое отношение. Я разобралась со своими чувствами. То, что я ощущала, не было ненавистью. Скорее болью и обидой. — Есть разница? — спросила Гермиона, не отрывая взгляда от стоящего напротив дерева, пронизывающего небо черными ветвями. Она не знала, зачем продолжала этот диалог. Наверное, что-то человеческое в ней все это время скучало по разговорам. — Большая. Сессии помогли мне в этом разобраться. Когда распутываешь клубок чувств, становится легче. До этого я все время цеплялась за узлы. Только он смог помочь мне с этим разобраться. Я надеюсь, ты сможешь дать себе шанс. Сильный порыв ветра цепляется за волосы, запутывая их все больше, когда Гермиона бросает взгляд на окно его кабинета. — Мои узлы не распутать, — устало выдыхает она. Гермиона чувствует, как чужая ладонь на секунду замирает в воздухе, прежде чем мягко коснуться ее руки. Едва уловимый жест поддержки. — Раньше я думала так же. Моя семья безрезультатно пыталась меня в этом переубедить. В какой-то момент у них закончились аргументы, — отвечает девушка и, немного поколебавшись, тянет за рукав, обнажая безобразные шрамы на запястье, служившие доказательством сказанных слов. — Доктор Картер привел главный аргумент. Он показал, что каждый заслуживает бесконечного количества шансов. Прежде чем Гермиона успела переспросить, кого именно девушка имела в виду, ее мягкий голос снова разрезал прерываемую завыванием ветра тишину: — Он приводит тебе его тоже, ожидая каждый день и отменяя встречи с другими пациентами. Подумай об этом. Девушка оставляет ее с замершими в воздухе строчками, поднятыми ветром, как последние пожухлые листья. Она не знает, что Гермиона не может наскрести в себе силы на этот шанс.
