i feel u smell

— Ты пахнешь любовью, — шепчет Хосок, стоит рассветному солнцу пробудиться, вырвавшись из бездны, и предстать перед человечеством. Лучи невесомо проходятся по лицу парня, лежащего у Чона под боком в мирном неведении сна. Его немногочисленные, практически незаметные, веснушки сияют, будто заливаются новым окрасом. Юнги слегка морщится, ведёт носом и прячется от надоедливого светила в груди младшего. Нечёткие очертания в полумраке комнаты их общего рассвета, когда взор горящих от бессонной ночи глаз разглядывает родное лицо рядом, приобретают более значимый вид, обесценивая рутинную повседневность. Спросонья их лица, не смазанные слоями зудящего макияжа, излучающие вселенскую усталость, комфортные для расслабленных глаз. — С первым днём осени, — шепчет Чон, позволяя всё ещё сонному Юнги насладиться столь любимой хрипцой в его утреннем голосе. Мин тяжело вздыхает, после с трудом разлепляя глаза. Утопичные мечты парня о бесконечном лете разбились прямиком после полуночи, словно старая кружка, пролежавшая на кухне не один год и не используемая вовсе, лишь дорогая сердцу, как память. Юнги, что проводил август бокалом хорошо выдержанного виски, разбавленного недельной колой, хочет уснуть вновь и проснуться где-то на побережье Ибицы в разгар их с Хосоком отпуска, но улыбка, которой младший оглядывает Мина, заставляет напрочь забыть о побережье курорта и даже об ускользнувшем из-под носа лете. Парень усаживается на кровать, позволяя чересчур бодрому и потому раздражающему Чону откинуться на спину. Осветлённые волосы, стоящие Юнги прожжённой кожи головы, в беспорядке раскиданы в разные стороны света. Хосоку такой вид старшего всегда казался наиболее привлекательным. Слабое дуновение ветра приводит в суматошное движение нотные листы по всему полу. Мин тихонько ругается под нос, принимаясь наводить порядок в комнате. Кажется, скоро должна нагрянуть мама. Футболка, что он натянул на себя прошлой ночью, мала — едва прикрывает бёдра и принадлежит, бесспорно, Хосоку. Младший обновляет гардероб раз в пару месяцев. Кажется, этого вполне достаточно на двоих. Чон потрёпанными шагами направляется в ванну, чтобы закрыться в ней на ближайшие несколько минут и позволить Юнги провести уборку в одиночестве, как он того любит. Старший удерживает в своих исхудалых руках, зацелованных Хосоком, небольшую кипу исписанных бумаг и раскладывает одну за другой, чередуя страницы с высушенными полевыми цветами в словаре по японскому, который он, конечно, изучит в скором времени. Подошедший со спины Чон застаёт врасплох, заставляя вздрогнуть от капель воды, не устранённых им, раскинувшихся по телу. Белая футболка Мина нещадно промокает, вынуждая затолкнуть себя в душ буквально силой. Обыденные ритуалы укладываются в десять с лишним минут и выходит Юнги уже на благоухающую беконом кухню. Возле плиты крутится всё ещё раздетый по пояс Хосок и напевает мелодию, подслушанную вчера по дороге на работу из утреннего радио. Мин скрашивает обычно сосредоточенное лицо полуулыбкой, свойственной ему. Парень, пытаясь не издать лишних шорохов, проходит ко столу, опускаясь на его поверхность. — Я чувствую твой запах, — Чон смеётся после брошенной фразы, отложив сковороду на столешницу, скидывает пропахший ароматами пряностей фартук на спинку стула и в два шага оказывается рядом с Юнги. — Я сдаюсь, — издаёт тихий смешок старший, сопровождая его закатанными глазами. Он слегка распахивает бёдра, позволяя Хосоку плавно вклиниться между. Большие ладони Чона поднимают, обхватив пухлые щёки, лицо Мина и доводят расстояние до фатального минимума. Хосок улыбается в поцелуй, после и вовсе открыто смеётся, разбавляя уют раннего утра, но, стоит Юнги прикусить чужую губу, расслабляется, утопая в парне, что, в свою очередь, полностью теряется в его руках. От близости путаются мысли, очередной поцелуй заставляет каждую частицу внутри организма гореть адским пламенем. Они наслаждаются друг другом, словно блаженные, впервые вкусившие плод Эдема. Чувства, что удалось отыскать лишь в глазах напротив, для них были точно порыв холодного ветра посреди пустынной жары. Юнги для Чона как первый глоток высокоградусного первосортного алкоголя, обдающий жаром грудь, и адреналин, растекающийся внутривенно с бешеной скоростью. Хосок для старшего является чем-то, отдалённо напоминающим спасение, словно снежинки на ресницах в туманное морозное утро и проливной дождь с ароматом асфальта после. Губы, обожжённые бесконечными интимными касаниями, вынуждают их задыхаться в душах друг друга. Юнги в перерывах между, ради дозы кислорода, любит говорить о том, что Хосок своим внезапным появлением спас его от мыслей на краю моста, подарив шанс на жизнь, возможно, заключительный. Чон только смеётся в ответ, демонстрируя излюбленную привычку, и шепчет тихо, что Мин спас себя сам. Старший упрямствует, твердит, что для полноценной жизни ему необходим Хосок, но Чон спорит — считает, что для счастья второй человек вовсе не обязателен. Хотя и сам не представляет своего существования без Юнги. Мин бы обязательно высказал Хосоку всё, о чём он думает по поводу легкомысленности младшего, его глупого чувства юмора и бесконечно прекрасного, но звонкого смеха. Он бы обязательно сказал и о том, как сильно бы ненавидел его, если бы не любил во многократное количество раз сильнее. Чон окунает замаранную маслом ладонь в чистые волосы Юнги и, отчего-то с наслаждением, выслушивают ворчания со стороны. Мин слегка мёрзнет от потоков из распахнутого окна, и Хосок, немедля, сгребает не окрепшее тело в сильные горячие руки. Тёплый шёпот расходится по небольшой комнате размеренными шагами, когда младший в слабом, характерном утру, темпе изливает очередную, горячо любимую и не ясно из каких сундуков появляющуюся вновь и вновь, притчу. Чон, точно диктор ночных новостей, раскрывает Юнги тайну существования людей-рассветов и людей-закатов. От каждого свой уникальный шлей. И они, по иронии судьбы, предназначены именно друг другу. Старшему нравится слушать сказки, ведь окунаться в детство хочется с каждым днём всё больше. Однако, гораздо сильнее парню нравится ощущать те самые вибрации, что оставляет голос Хосока, своей кожей. Он лишь сильнее зарывается в родную шею, чтобы младший мог подольше насладиться столь желанным ароматом кокосового мыла, исходящим от парня. И, прячась в своеобразной, выстроенной лишь для него одного крепости, он точно знает — пока они друг для друга, лето никогда не кончится.