Meurs! Mon ami

Вот уже более полугода, а то и больше, пятнадцатилетний Сиэль Фантомхайв начинал свое утро с того, что шел и проверял, живы ли все обитатели поместья Фантомхайв. Слуги, а особенно новенькие, а по совместительству русские — старые и выброшенные на улицу гувернантки, бывшие экономки законных публичных домов, из-за нынешнего обеднения которых вынужденные уйти в профессию горничных, а также бывшие юнкера, которым, однако, не повезло связать свою дальнейшую жизнь с военной службой из-за происходящих на Родине разрушительных событий, — взирали на это с недоумением, отец — статный глава семьи Винсент Фантомхайв — с усмешкой, старший брат — Астре Фантомхайв, близнец Сиэля — с умилением, а вот мать — Рейчел Фантомхайв — со слабой, невнимательной улыбкой, ведь она уже ни на кого более не могла взирать, кроме как на своих любимых и любящих детей, а особенно дорогого мужа. До того он похорошел и осчастливился за времена пребывания в Российской империи. Когда братьям Фантомхайв было около тринадцати, король Англии — Георг Пятый — отдал приказ Винсенту — графу, Цепному Псу Короля, — отправиться в Российскую империю на неопределенный срок, в качестве государственного шпиона. Винсент долго этому противился, ведь подобная нечистая работа, а особенно в военное время, была таки небезопасной для него же самого, и для всей его семьи, но воля короля была непоколебима. И вскоре семья Фантомхайв, а с нею еще несколько британских агентов, отправились в Россию, где Винсенту предоставили очаровательное поместье недалеко от бывшего Санкт-Петербурга, нынешнего Петрограда.  Мидфордов — близких родственников Фантомхайвов — попросту обескуражило известие о переезде в Российскую империю, что объявил Винсент на семейном банкете. Сами же Фантомхайвы отреагировали на это заявление более чем спокойно, разве что с немалым удивлением. Астре и Рейчел смогли найти плюсы в скором, повинуясь позитивному настрою, что внушил им Винсент, прячущий свою обеспокоенность за маской надежности, но Сиэль, что никак не мог оправиться после смерти любимого пса Себастьяна, выпал в омут тревожности, стресса и волнительного страха. Он что-то предчувствовал, но не мог понять, что же именно, поэтому и переживал. Переживал, поэтому похудел и осунулся. Похудел и осунулся, поэтому стал чаще страдать приступами астмы. Сиэль ожесточил свой взгляд на мир, посерьезнел и, в конце концов, выйдя из долгой, двухлетней апатии, стал настоящим параноиком, чьи слова и опасения никто не воспринимал всерьез. И очень зря.  Но Сиэля любили абсолютно все! Вопреки ожиданиям некоторых читателей, предполагающих, что Сиэль страдал от недостатка внимания, я скажу: отнюдь, дорогие леди и джентльмены. Сиэль был до того очарователен, что навсегда похитил сердца своих родителей и брата, дворецкого Танаки, что воспринимал близнецов Фантомхайвов за своих внуков, а также одной новенькой русской служанки, только лишившейся желтого билета, но чистой, невинной и юной, словно Дева Мария. И когда Сиэль каждое утро пробирался либо в спальню родителей, либо брата, проверяя наличие трупов в доме, его слегка опухшее от сна лицо с взъерошенными черными — нет, чуть ли не сизыми — волосами встречали радушно и гостеприимно. Любили напыщенную серьезность Сиэля, его опасливый сумасбродно-ожесточенный взгляд на мир, его синие глаза, руки, ноги, уши, ключицы, рот, мимику, жесты, тон кожи, тембр голоса. Его любили так отчаянно, будто бы пытались чем-то заполнить его нелюбовь к самому себе. Что же касается Сиэля: любовь других он воспринимал как должное (и, с одной стороны, почти не ошибался). Он не возвышал любовь, а попросту воспринимал ее за нечто необходимое для человеческого существа, как, грубо говоря, поход в туалет. И он старательно игнорировал легкую неприязнь к себе, вызванную почти что тщеславной жаждой признания его немалого ума, его мыслей и слов, а также чувств. Сиэлю достаточно было той любви, что дали ему в детстве и продолжают давать сейчас, но ему бы ужасно хотелось, чтобы хоть единый человек когда-нибудь обратился к нему за помощью, захотел бы обсудить с ним животрепещущие проблемы общества, что значило бы признание его личности, это бы значило, что он вовсе небесполезен и годен для уважения. Или же, если бы Сиэль, ведомый чувством тревоги, боязливо сказал: «Пора бежать! Я чую опасность!», и его бы словам вняли, перестав насмехаться и называть параноиком, — то этого бы хватило, чтобы заставить его улыбнуться. Первые несколько месяцев пребывания в России прошли для Сиэля, как вы уже могли понять, волнительно-беспокойно, ну а для других Фантомхайвов попросту скучно и безысходно. И только Винсент немного, но развлекался, которому, как государственному шпиону, приходилось раз в месяц посещать Николая Второго и всю его царскую семью, чтобы разузнать, не строит ли тот козни Британской империи, состоявшей с Российской и Французской империях в военно-политическом союзе Антанта, что противился Тройственному союзу (Германии, Австро-Венгрии и Италии). Те два союза стали решающим размежеванием держав в Первой мировой войне, начавшейся в тысяча девятьсот четырнадцатом году, в котором Винсент и перебрался в Россию, в качестве шпиона. Винсент был разочарован. Все те унижения, все испытания, которым пришлось преодолеть Фантомхайвом при переезде в Россию — вовсе не стоили того. Николай Второй ровным счетом ничего не промышлял против Британской империи, как упорно сообщал Винсент, возмущенный, по его словам, «глуповатой безобидностью русского царя». Фантомхайв старший не считал Николая Второго плохим правителем, но и хорошим бы его не назвал. Николай был таким же, как и многие его предшественники — объективно средним правителем, но, как и многие Романовы, до трогательности патриотичным и совсем не злым. Разве что подозрительным для окружающих, как и для Георга Пятого, что отправил Винсента практически на верную гибель, если бы тот был менее умней, аккуратен и ловче. Быть недовольным Россией Винсенту пришлось, однако, не очень долго. Как-то раз, отправляясь на карете в свое поместье полуднем, после утреннего чаепития с Николаем Вторым, Винсент заприметил за окошком странный и бурный праздник крестьянских и некоторых городских. Фантомхайва сие яркое и веселое действие заинтересовало, потому он спросил у своего русского кучера, что же это за праздник такой, что могут отмечать посреди снежных завалин, но с таким настроением, будто бы уже наступила весна. «Это Масленица-с, государь, — отвечал старичок, шмыгая носом, — мы, русские, так обычно призываем весну, а зиму отгоняем». Винсент ничего не понял. В чем же, черт возьми, смысл? Фантомхайв все задавался этим мучительным вопросом и вскоре не выдержал, выбегая из кареты на встречу празднику. Винсент, по сути своей, являлся тем еще весельчаком, потому быстрый ритм крестьянских танцев и народных песен очень скоро подхватили его. Так вот в чем суть! Суть в том, что русский народ — самый простой русский народ, крестьянский — веселился до того умопомрачения, что какой-нибудь чопорный англичанин бы брезгливо фыркнул и назвал это абсурдом, но этим англичанином был уж точно не Винсент. За все празднование Винсент объелся досыта желтыми — нет! чуть ли не золотыми, как подсолнухи Ван Гога, блинами — которые он забавно называл «блини», научился хлебать водку так, словно выпивал стакан воды перед сном, подрался с какой-то некрасовской женщиной на местном «петушатнике», бое без правил, наигрался в снежки с крестьянскими, босыми, но закаленными детьми до той степени, что его подхватил безумный приступ чиха. Привезли его домой под вечер в чужой шубе, со сломанным носом, уже словившего «белочку», но впервые за столько времени улыбающегося столь искренне и прекрасно, что миссис Фантомхайв попросту не могла не влюбиться в него вновь. Винсент пролежал с лихорадкой ровно неделю, так что он пропустил почти всю Масленицу. Тем не менее, Винсент был счастлив до юношеского хохота, до восторженных искр в глазах. Ему так полюбился русский крестьянский народ, что на празднование следующей Масленицы он захватил с собой всю оставшуюся семью, у членов которой появились свои мысли насчет русских крестьян. Рейчел томилась от любви и восхищения к Винсенту, потому полюбила и то, что и он полюбил в России, за некоторым исключением. Астре относился к русским людям с легким, типично английским недопониманием, но вежливо-доброжелательно, с некой проницательной терпимостью. Сиэля русские люди тревожили. Нет, они не были ему  неприятны, но и симпатичны тоже. Пребывание в России казалось Сиэлю сплошным ночным кошмаром, в котором ключевую роль всегда играл эффект зловещей долины — тревожный и настораживающий, неизвестный, оттого и жуткий. А русские люди, что являлись неотъемлемой частью этой зловещей долины, своими невозмутимой эксцентричностью, непредсказуемостью, у коих, кажется, в генах заложена насмешливость к своему внутреннему ужасу — настораживали и тревожили Сиэля лишь больше. Мартом тысяча девятьсот шестнадцатого года в поместье Фантомхайв появилась новая русская горничная — четырнадцатилетняя Евгения, в двенадцать совращенная местным околоточным надзирателем и проданная в копеечный публичный дом, в котором ее имели в коленно-локтевой позе торговцы и мелкие чиновники, но то совсем не важно. Важно было то, что Женя, словно Сонечка Мармеладова, осталась верна своему Богу и невинна душой, выбравшись из дома терпимости. Ее подобрал Винсент и прибрал в свое поместье, благо та умела полноценно готовить и убираться. Она сразу втюрилась по уши в Сиэля, когда тот, в тот же шестнадцатый год, решил взять ее в качестве сопровождаемой, когда впервые решил выехать в Петроград самостоятельно, на прогулку. Только ступив на мостовую Петрограда, Сиэль забыл, как дышать. Город был великолепен. Потрясающая, уникальная своим характером архитектура окружила молодого Фантомхайва со всех сторон. Но в этом и был весь потаенный ужас. Живописные дома давили на Фантомхайва своею грациозной, величественной громадностью, пряча за собой бедноту и грязь, убийства и разврат, деградацию личности, жестокость и, конечном счете, трогательную, наивную веру бедных горожан в скорые перемены, несущие в себе светлое и яркое будущее. Сиэль похолодел от правдивого предчувствия: никакого будущего не будет, и срок Российской империи сочтен, и настанет страшная революция. Те государства, что будут следовать после революции, — будут столь же страшны и необъятны своими мучениями, неоправданной жестокостью. Сиэль был в этом уверен, потому отрекся от идей социалистов и коммунистов, оставшись в той стороне, что будет грешна и темна, будто душа идиота, но обязательно прорвавшуюся в идеологию многих успешных стран, — а речь идет о капитализме — страшном, но невероятно притягивающем дите Франции. «Отец, это гиблое место! —  все говорил и говорил Сиэль за завтраком, за утренним чаем, за ужином, за прогулкой или перед сном. — Как же ты не понимаешь?! Мы можем умереть из-за этого глупого противостояния красных и белых!». Винсент любвеобильно гладит Сиэля по голове, продолжая углубляться в изучение русской культуры и читать российские романы такие, как «Идиот» Федора Михайловича Достоевского или «Анна Каренина» Льва Николаевича Толстого. «Отец, опасность! — продолжал вещать Сиэль. — Сейчас, в военное время, нам лучше переехать обратно домой! Никаких приказов о возвращении от Его Величества не поступало?!». Винсент все больше влюблялся в Россию, оставаясь уверенным в безопасности собственной семьи. И когда Сиэль осознал, что отец останется непреклонен, то в тот судьбоносный момент юный Фантомхайв набрался смелости устранить опасность самостоятельно. Как бы стоило перефразировать: теперь же, Сиэль начал выезжать в Петроград намного чаще, самостоятельно, дабы выявить любое зарождение опасности. Три раза в неделю — а именно, по вторникам, четвергам и субботам — Сиэль брал с собой в Петроград горничную Женю (поскольку та напрашивалась) и вместе с нею находил какие-либо компании студентов (что чаще всего являлись революционерами), подслушивая их разговоры. Обычно, кроме обильных текстов с обостренным чувством справедливости, развратом и чернухой с их уст не слетало, да и половины разговора Сиэль и вовсе не понимал, в силу незнания русского языка. Но Фантомхайв все с большей яростью изучал русский язык, с твердой решимостью обезопасить себя и свою семью, выявив приближающуюся угрозу в языках возможных революционеров. Интересно было узнать их прогнозы на последующие полгода. Кутавшись в легкое пальто, что продувалось беспощадным октябрьским ветром, посреди огромного Невского проспекта, Сиэль все пытался зацепиться глазами за мимопроходящих людей, ища в их угрюмых взглядах хоть малые искры подозрительности. Женя куда-то подевалась, неуклюже скрылась в незнакомцах, но то было не впервые, потому Сиэль не переживал. Мимо него вдруг быстро прошелестел высокий парень — ну уж точно не студент, стопроцентный школьник. Длинные блондинистые волосы его были спутаны и грязны, как и лицо, а руки в особенности. Одет он был непримечательно и бедно, но более чем ухоженно. Так почему же этот спешащий школьник так привлек внимание Сиэля? Тот нес с собою огромную сумку, заплатанную в нескольких местах, набитую черт знает чем — то ли кирпичами, то ли еще какими-то увесистыми стройматериалами. Но Сиэль предположил, что там были книги, поскольку стал свидетелем того, как из сумки вывалилась небольшая, потрепанная книжечка. — М-молодой человек, постойте! — воскликнул Сиэль по-русски, подбирая книгу. Блондин неохотно остановился, выжидающе обернувшись. Вдруг, его взгляд, как и взгляд Сиэля, направился на обложку книги. «Катехизис революционера» — радикальный устав революционной старой организации «Народной расправы», автором которого являлся уже как давно умерший революционер Сергей Нечаев. — У вас… Упало… Блондин заглянул в шокированные глаза Сиэля. Фантомхайв предчувствовал эту опасную встречу еще утром, но не смог позволить себе пропустить сегодняшнее исследование Петрограда. Интуиции Сиэля никто никогда не внимает, даже сам Сиэль. И очень зря.  *** А Джима-то, выросшего в нищете, нельзя было назвать совсем беспризорной дворняжкой. Его отец был английским бароном, а матерью была лишь русская младшая дочь какого-то среднего чиновника. Между ними проявилась минутная, страстная любовь, последствием которой стал Джим — в прошлом Алоис Транси, но вынужденный поменять свое немецкое имя из-за германофобии, распространившейся в Российской империи в тысяча девятьсот четырнадцатом году из-за Первой мировой войны. Но Джим не любил свое английское имя, а уж тем более немецкое, потому и называл себя русским именем — Александр. Это имя ему придумал бывший опекун, когда Джиму было всего десять, но ему так понравилось, что, в конечном счете, при знакомстве он представлялся именно Александром, а про другие его имена знали лишь немногие, так сказать, «особенные» люди. До своего шестилетия Алоис жил в неблагополучной семье. Отец и мать во многом не сходились: от менталитета до характера. Они были полными противоположностями, но не теми, что притягиваются друг к другу. Их любовь была мимолетна, лишь на момент зачатия Алоиса, и единственное, к чему они разделяли любовь и интерес — был секс, но не более того. Отец, бесконечно желающий вернуться к себе в Англию и вынужденный жить в непривычной Российской империи, много выпивал, а мама, чей брак не одобрял ее отец, постоянно была на нервах, оттого постоянно лезла на рожон. Родителями они оба были не ахти, но Алоис их искренне любил. Когда-то. Как-то раз, снежным зимним вечером, когда бушевала настоящая, грозная вьюга, что так любили воспевать русские поэты, случился несчастный случай: отец и мать, возвращающееся домой от дедушки Джима (по материнской линии), что жил за Петроградом, перевернулись в повозке. Дело происходило в лесу: лошадей и кучера испугали пару пробегающих волков. Лошади взбушевались, одна встала на дыбы, другая же поскакала в левом направлении. Безуспешные попытки кучера успокоить лошадей провалились, и повозка перевернулась. Тем временем, шестилетний Джим сидел на коленях своей пожилой няни, что рассказывала ему о своей молодости. В прошлом она являлась декабристкой. Ровно месяц, перед тем как попасть в приют, Джим жил у своей няни, ощущая себя настоящим Пушкиным! Няня была первой, кто разжег в Маккене огонь, настоящий праведный огонь революционера — отчаянный, потому и глупый, но волевой, благородный. Няня все поражала Алоиса рассказами о своих революционных похождениях, и все услышанное казалось ему одной лишь огромной, прекрасной сказкой. Джиму, что не видел в своем глухом, напряженном детстве хоть каплю чего-то прекрасного, хоть лишь одно мгновенное просветление среди людских тягостных грешных будней, казалось просто невероятным, что люди столь благородно, словно какие-то сказочные герои, могут отдавать свою жизнь ради свободы других людей! Маленького Алоиса поражали юные чистые помыслы няни. «Что? Собственное благополучие? — смеялась она старчески глухо. — У настоящего революционера нет ничего «собственного»! Счастье, благополучие, отчаяние народа — его счастье, благополучие и отчаяние!». И эти слова Алоис запомнил на последующую, бурную, часто страшную жизнь.  Няня более не имела права держать подле себя Джима, потому вскоре его забрали в приют, из которого он сбежал ровно через один год. Не сказать бы, что Алоис повидал в приюте что-нибудь новое, еще более устрашающее, чем его прошлое. Но жуть и угнетение присутствовали. Был в приюте один одиннадцатилетний боров — Иван, почему-то издевающийся над Джимом. Регулярно запирал его в деревенской туалетной «кабинке», воняющей человеческими экскрементами, часто отбирал еду и, даже больше, заставлял Алоиса, в окружении других ребят, глядеть на свой сморщенный, детский пенис. Но те издевательства стали ключевым событием в жизни Алоиса. Перед самым своим побегом, Джим наступил на лицо Ивана, оставив на его краснеющих щеках огромную вмятину с грязью, букашками и всем тем прочем, на что только мог наступить его башмак. Иван разрыдался и более никогда Алоиса не трогал (опустим сей факт, что он таки продолжил утаскивать еду у Маккена), а также запрещал другим ребят издеваться над ним. Что касается Алоиса: сам он видел свой поступок благородным, достойным революционера. В его представлении, толстый Иван был буржуем, а козлом опущения — крестьянином — сам же Джим. Маккен отомстил, свершил собственную «революцию», как посчитал его детский ум тогда, потому быстро простил Ивана. И смылся из приюта глубокой ночью, взяв с собою лишь горбушку хлеба. И, господа читатели, не воспринимайте текст выше за какую-то дешевую трагикомедию. Здесь трагедии куда больше, чем комедии пресловутой. Последующие события тоже вовсе не трагикомедия. Все происходящее — нелегкий путь Джима, да, несколько комичный, но ужасно трагический в будущем. Сбежав из приюта, семилетний Алоис беззаботно гулял по площадям Петрограда, игнорируя голод и общее истощение. Он видел, как кушает знатная дама булочку с сахаром и радовался, и огорчался одновременно. Его народ кушает булочки — значит, все хорошо! Но эту булочку кушает какая-то злобная буржуйка, а не крестьянка — значит, все плохо! Так где же хорошо, где плохо? И все эти раздумья приводят к тому, что Алоис начинает выступать оратором, прямо на улице. Бывало, приходил в парк и, будучи безграмотным, но великолепным и внушительным оратором, начинал орать те все революционные умозаключения, что когда-то вбила ему в голову няня. Окружающие смотрят на него с беспокойством и тревогой, и лишь один человек догадывается его угомонить и прибрать к себе — чопорный француз Клод Фаустус. Алоис долгое время недоверчиво относился к Клоду, как и Клод к нему. Поначалу, они просто жили вместе в одной из захудалых квартирках домов Петрограда, а все остальные чувства возникли лишь через года три, когда Алоис начал свою активную революционерскую деятельность. Фаустус того держал подле себя, будучи строгим и методичным в действиях. Джим считал, что опекун его не любит, даже больше — испытывает неприязнь. Потому, со слезами на глазах, несколько раз сбегал от Клода, но через некоторое время возвращался, сопливо прося приютить вновь. Подобное происходило очень часто, потому Клод терпимо относился к этому. И при каждом побеге Алоиса, Фаустус, в перерывах от работы писателя и драматурга, садился у окна и молчаливо ждал, когда вновь увидит золотую макушку среди пасмурных, бедных дворов столицы. Джиму некуда было деться. Разве что на квартиру своего знакомого революционера товарища Шпагина. Шпагин был студентом — еще зеленым первокурсником юридического, заприметившим ораторский талант еще одиннадцатилетнего Алоиса. Тот познакомился с Маккеном, сдружился и тогда они вместе стали собирать сходки на квартире Шпагина, где обсуждали важность революции, «Капитал» Карла Макса, атеизм и естественные науки. Позже, к их дуэту присоединились толстый, душевный анархист Петров и высокий, статный кавказец Микадзе, которым юный Джим восхищался и дивился. Все товарищи Алоиса учтиво называли его Сашкой, и лишь Микадзе не упускал возможность назвать его Джимом. Джим очень стыдился нескольких своих особенностей: стыдился своей безграмотности, национальности и привычкой молиться пред сном. Алоис умел в совершенстве говорить на английском, но на русском говорил лишь с акцентом, зачастую искривляя слова. Писать не умел вообще, как и считать, а читал только на русском, да и то, очень плохо и максимально курьезно, что любой, услышавший его чтение вслух, начал бы хохотать, как идиот. Джим не любил свою смешанную кровь — недостатостаточно породистую, недостаточно бедную, — попросту никакую. И привитая матерью привычка читать молитвы на сон грядущий все держала Джима тяжелыми оковами, из-за чего он не считал себя настоящим революционером. И если Микадзе все намекал Джиму, что иметь подобные особенности — это в порядке вещей даже для настоящего революционера, то товарищи Петров и Шпагин над этим хохотали без умолку, из-за чего Джим замыкался в себе. И теперь, когда Джиму было пятнадцать, а Микадзе и Петров окончили свою учебу в институте, все переменилось. Их компания пополнилась еще многими революционерами, сходки стали проводиться в одном из потаенных кабаков, а революционерская деятельность стала более радикальной. Алоису поручали задания, лишь требующие ораторского искусства. Он собирал знакомых революционеров и открыто выступал пред ними, поднимая их революционерский дух. Джим, в глазах старших товарищей, был излишне эмоционален, легко возбудим и неуравновешен, потому с возрастом ему перестали доверять. Но в этот раз Микадзе удалось выпросить для Алоиса одно серьезное поручение: сотворение и пронесение динамита до другой товарищеской ультрареволюционной группировки. Алоис наивно предполагал, что подобные радикальные меры смогут вознести его народ до счастья, до благородного блаженства, освобожденного от людских грехов и отчаянных страданий, обнаженных в дегративной бедности. И Джим внимал словам Шпагина, что перефразировал устои большевиков на свой манер и преподносил это отчаянному Транси, наполненному глупым альтруизмом. Не мывшись более недели, не держав во рту ни кусочка еды более двух дней, Алоис быстро и послушно шагал по Невскому проспекту, запрятав динамит в свою дорожную, подаренную Клодом сумку, в которой лежали и его любимые книги, и теплая шинель погибшего отца товарища Натальи — революционерки, что помогала Алоису создавать динамит. — М-молодой человек, постойте! — вежливый голос с британским акцентом вынудил Алоиса обернуться. Джим испуганно оствновился. Кто же мог быть позади него? Тот, кто разрушит его жизнь? Тот, кто убьет его? Арестует, собственноручно казнит? И завидев позади своего ровесника, что держал в руках «Катехизис революционера» — книгу, что когда-то давно воспевала няня, Алоис разгорелся революционерским огнем лишь сильнее. — У вас… Упало… И в этот момент произошло надломение судьбы Алоиса, что испытывающе глядел на своего возможного убийцу. Но есть одно но: Алоис не собирался умирать, оставляя свой народ без спасения. Точно также, как и Сиэль, поклявшийся устранить и ликвидировать все, что может стать угрозой для благополучия его собственного и его семьи. Так кто же умрет в этой головокружительно-курьезной схватке, полной людской привязанности, вражды и ненависти?