Meurs! Mon ami

И они слышат хруст, быть может, их сердца, будущего, здравого рассудка? Что-то разрушилось, но точно что-то принадлежащее только им: ни революционерам, ни прохожим, ни семье каких-нибудь аристократов, а только им, двум юным взбалмошным авантюристам, переполненным отчаянным страхом. Сиэль опасливо глядел в глаза подростка напротив, кажется, готового перегрызть глотку Фантомхайву. Но на деле же, подросток этот лишь дрожал от беспокойства, от смущения, от всех тех странных, человеческих чувств, что пришли в этот раз все вместе и сразу. И он бы сбежал, сверкая пятками, спасаясь от неизвестного будущего, и Сиэль бы тоже сбежал, поближе к семье, к спокойным, но мучительным будням, день за днем продолжая доказывать родственникам что-то свое, для многих бессмысленное. И если бы юноши разбежались, если бы не стали затевать дальнейшие изощренные действия — в их жизни бы продолжал царить повседневный покой, колыхающийся разве что от внешних обстоятельств. Но была одна проблема: они оба были до недоумения решительны, смелы и оснащены видным благородным достоинством. Они желали защитить ближних, и желанием этим руководил скорее эгоизм, нежели альтруизм. Они боялись, но желали. Не только желали, но и готовы были действовать, воплощать желания в действительность. Сиэль бы ни за что не отпустил этого подростка — врага, как и подросток бы ни за что не отпустил вражеского Сиэля. И, потому, поборов дрожь и неуверенность, блондин легко толкнул Фантомхайва, отбирая книгу. Алоис не знал, что делать в подобных ситуациях, лишь догадывался и припоминал нравоучения Микадзе: «Настоящий революционер предпочтет разрешить конфликт словами, но уж точно не насилием!» И к тому же, применение насилия точно не было стоящим вариантом для Алоиса, что мог, как в сегодняшнем поручении с динамитом, стать косвенной причиной смерти кого-либо (если это принесет праведно-социалистическое будущее России), но прямой причиной погибели какого-то подростка стать боялся. И потому все никак не мог унять устрашающую дрожь по всему телу, что столь заставляла трепетать революционерское сердце от благородного волнения, приковывающего ноги к мостовой и не давающего сдвинуться с места, с одной четкой и отчаянной мыслью: «Умереть нельзя, нельзя оставлять все на самотек, нельзя оставить свой народ без справедливой революции, без того, кто ее свершит!». И когда брюнет несмело схватил его руку, настойчиво глядя ему в глаза, Алоис принял важное решение: и пусть все и вся трещит по швам, пусть ломается на части его Судьба, но смерти своей он случится не позволит. Ни в этот раз, ни последующий. — Нам надо поговорить, — говорит по-русски брюнет, неуверенно сжимая руку блондина. — Без драк, без скандалов, — вторит ему блондин на том же языке. — Просто поговорим… И они сами не ведают о том, что разговор этот их сломит, покромсает на части, обезличит и перекроет все шансы на счастливое будущее. Но этот разговор — отличная защита от собственной погибели, потому, испуганно глядя друг другу в глаза, они кивают в сторону домов, а за ними на вонючую подворотню, с целью скрыться от прохожих и поговорить, надломив последний шанс выбраться из последующего мрака. Алоис шел впереди Сиэля, мнительно глядящего первому в спину. До этого блондин мягко намекнул, что столь важный разговор лучше проводить в более закрытом и потаенном месте, Богом забытым, редкими людьми посещаемом — каком-нибудь дешевеньком кабаке, трактире. Алоис знал как раз таки знал подобный кабак, устроенный в подвале жилого дома, в котором обычно мрачные метр-на-метр квартирки приобретали студенты (по большей части, являющиеся революционерами). Кабак этот подпольный был достаточно известен в узких кругах каких-нибудь мелких, но сплоченных революционерских группировок, среди уличных, словно бродячих кошек, куртизанок, ищущих клиентов во всех кабаках столицы, а также попросту пьяниц, коих привлекала дешевая цена здешнего пойла. Джим хорошо знал этот кабак, ведь его туда часто водили Микадзе и Шпагин, когда были им довольны, чтобы обсудить философию Маркса и Энгельса, повосклицать, как же ужасен нынешний политический режим, да и попросту напиться пива, что, как было уже упомянуто ранее, стоило очень дешево. И у кабака этого названия не было, он был безликим, неизвестным, затерянным в бесконечных переулках, но к нему как-то и приклепилось такое теплое и светлое название, как «Птичка». А все потому, что владелец этого кабака — столь же безликий, что и его заведение, — долгое время работал на птицеферме, в результате чего возненавидел всех птиц и потому отстреливал всех ворон и голубей, что только на метр приближались к его кабаку. Алоис вызвался проводить Сиэля до того кабака. И тот, к чрезвычайному удивлению обоих, согласился. И так они начали свой путь по тем вонючим серым переулкам, по коим Фантомхайв никогда не ходил, ибо боялся их и брезговал. Идти позади врага по неизвестному направлению будоражило сердце Фантомхайва до мучительного волнения и страха, но его ноги ступали твердой, решительной поступью, притупляя мимолетную робость. Сиэль внимательно следил за каждым движением революционера: на короткие, несдержанно-быстрые шаги длинных, худющих ног, на грязную руку, прикрывающую новую дыру на сумке, из которой и вывалился «Катехизис революционера». Сиэль все оглядывал его силует, отчаянно разыскивая в нем угрозу, а как заглядывался — блондин это ощущал и немедленно оглядывался к Фантомхайву. Впрочем, тут же поворачивался обратно, продолжая путь, ведь тратить столь дорогое время, что было для обоих в обрез, на разглядывания друг друга — было бы глупо. Сиэль ровным счетом ничего не знал о месте, в которое его вел революционер, потому изрядно удивился, завидев пару пристреленных ворон у ступенек в подпольный кабак. Фантомхайв брезгливо оступился, чем вызвал усмешку блондина, что тут же замолк, боязливо прикрыв рот грязной рукой. Этой же рукой он нервно почесал щеку, чем больше ее испачкал. Сиэль был обескуражен подобной «чистоплотностью», столь ясным соблюдением гигиены. А как спустился в кабак, задев пыльный дверной проем рукавом своего дорогого, порядочного пальто, до предела всполошился, судорожно оттряхивая верхнюю одежду. И этим самым он привлек к себе множество внимания, ведь столь баламутный чистоплотный молодой человек в дорогой одежде — настоящая редкость для таких дешевеньких кабаков. Завсегдатаи сразу же узнали Алоиса, но удивились его обеспокоенному лицу. Одна старая проститутка подошла к блондину, прижалась к нему дряблым телом, тем самым практически повесив свои длинные, обвисшие груди на его локоть. — Дусенька, дорогой мой, — воркует она, обнажая свои гнилые зубы, — а вот этот вот китик с тобою? И она указывает скрюченным пальцем на Сиэля, что покраснел вплоть до шеи. Он впервые в жизни видел проститутку в ее рабочем образе: в этом вальяжном распутстве, невинно-грешном выражении, в этих чулках и юбке, оголяющей — все чопорные англичане подавились бы чаем, завидев эту преподобную эротичную часто тела женщины! — о ужас, коленки! Фантомхайв прячет взгляд, не смея более взглянуть на женщину. Стыд поглотил юношу, а вонь пойла отравляла легкие. Он почувствовал тревогу, неприязнь к тому миру, в который он попал, войдя в этот кабак. Сиэль чувствовал себя не в своей тарелке, и что-то говорило ему бежать, но его решительная упертость даже и не думала внимать этой подсказке.  — Нет, — отвечает блондин, ненароком взглянув на Сиэля, — не со мной, — и Сиэль, несмотря на плохое самочувствие, быстро ловит ход мыслей революционера и кивает проститутке. Им чрезвычайно не выгодно, если кто-нибудь прознает о том, что они вместе не только шастали по нечистым переулка Петрограда, но и вместе зашли в небезопасный кабак. Потому им придется выжать из себя все актерское мастерство, притворившись людьми, что не имеют никакой либо надобности друг в друге, что вообще не имели в планах контактировать друг с другом сегодняшним днем, а этот их одновременный вход в кабак — лишь случайность, совпадения или невинная шутка Обстоятельств, но не более того. Удерживая дрожь по всему телу, Сиэль садится за ближайший свободный столик, а к нему сразу же припадает к коленям проститутка. Фантомхайв испуганно отталкивает ее, но завидев ее глупый, почти детский блеск в глазах, кажется, понял абсолютно всю ее несчастную, сломленную, насмешливо-глупую суть, потому не стал препятствовать ее дальнейшим шаловливым движениям, хоть и заливался пунцовым румянцем. То была ее работа — страшная, низкая, но честная и равная другим работам, что часто почитают благородными, а проститутка эта — была таким же человеком, как и сам Сиэль, как и другие проститутки, как и царь, как и революционеры, и анархисты, и монархисты, и капиталисты.  Женщина утыкается носом в коленку Сиэля, мурча и воркуя что-то невнятное, но до того пошлое, что брюнет, при всей своей чистой непорочности, присущей многим аристократическим детям, прикрывает розовые уши и прячет взгляд в обшарпанном белокаменном потолке. И лишь на один миг, Фантомхайв случайно опускает взгляд на свою распутную оппонентку и ему несказанно повезло заметить, как глубокое декольте на ее старом, порванном платье просвечивает огромные сухие ореолы. Грязь переполняет Сиэля с ног до головы, и он непроизвольно сжимается от отвращения увиденного им. И вызывало отвращение не сама женская физиология проститутки, а то при каких обстоятельств, где и как она была обнажена. Юного Сиэля не интересовали отношения романтические, а уж тем более сексуальные, вследствие чего первое знакомство с женскими грудями, что, по идеи, должны были будоражить его разум, прошло не особо приятно — в месте, где холодно и сыро, где воняет потными и пьяными телами, когда страх пронизывает тело до костей, а новоиспеченный враг взглядом своим грозится вырвать бьющееся сердце и кровожадно надкусить его. — А вы молодые такие, богатенькие… — нараспев проговаривает куртизанка, поглаживая подрагивающую руку Сиэля. — Красивенькие котики, дусеньки хорошенькие. И вам, конечно же, гимназисточку хочется, аль горничную хорошенькую, — она смеется, хлопая редкими ресницами, — но а чем же взрослая леди плоха? Мудрая, красивая и опытнее всяких там гимназисток.  Сиэль и вовсе не понимает, что говорит женщина, на что она намекает своим томным голосом. Он судорожно вынимает из внутреннего кармана пальто кошелек, а оттуда рубль — красивый, переливающийся на свету, на коем был изображен двуглавый орел, а на обратной стороне — профиль Николая Второго, — и сует монету проститутке под скрюченный нос. — Оставьте меня в покое! — глухо выдыхает Сиэль, мученически хмуря брови. И сдерживая стыд, отвращение, покрываясь уже несколько болезненным румянцем, Фантомхайв пересиливает себя и глядит куртизанке прямо в глаза, ведь она этого заслужила, она — человек, а Сиэль всем людям глядит прямо в глаза. — Возьмите это и уходите. Женщина пугается не только мученической гримасы Сиэля, но и прямого контакта в глаза, отчего с колен перекатывается на мягкое место. — Ой-ой… — рассеяно шепчет она, забирает рубль и отходит в сторону, к своим приятельницам-проституткам. И вскоре она забывает о Сиэле, о том, что произошло минутами, но о рубле помнит, ведь даже им — честно заработанным своим телом — она не обладает, она не может считать его по праву своим, ведь как только он попадет ей в руки, его владельцами станут ничтожные бытовые нужды, на которые он и будет потрачен. И я бы мог приплести сюда злобную иронию, которую очень люблю приплетать, но в этот раз — увы, не смогу, ведь чувство юмора мое еще не пало столь низко, в отличие от человека, посмевшего дать проститутке денег за полученную услугу, зная, что тем самым плодит их еще больше с удвоенным усилием. Сиэль прячет лицо в руках, и посетители кабака постепенно перестают обращать на него внимание. Проще говоря, Фантомхайв сливается с потресканными стенами кабака, с бедным интерьером его, с отвратительным запахом алкоголя, заполняя собою каждую трещину и любой просвет на узеньких оконцах. Сиэль вздыхает глубоко и решительно, вспоминая, ради чего был проделан столь извилистый к этому отвратительному кабаку, смердящему чем-нибудь исключительно людским, человеческим. Фантомхайв глядит, куда подевался революционер: он скрылся в отдельной маленькой комнатке для уединений каких-либо компаний друзей. Грозно и решительно, оттого слегка невыдержанно встав, Сиэль прислоняется плечом к ближней стене, карабкаясь по ее затрещинам к комнате, в коей его ожидал точно такой же юнец, как и он — только его враг, стоящий по ту сторону идеологии Фантомхайва, потому и чужд тот, и скверен, и опасен, как стая бродячих собак. Комната дышит ладом: и стулья, и стол, и никчемные красные шторы, столь вальяжно развешенные у стола — все это невероятно потрепано и искомкано присутствием людских душ, изорвано и старо. Революционер сидит на дальнем стуле, мрачно глядя на вошедшего Сиэля, что, вздрогнув, тут же наволок на себя старую добрую маску невозмутимости и принялся исследовать помещение, имеющее в себе запах- о, удивительно! — совсем не пойла, а дешевых, но приятных духов. Позднее Фантомхайв понимает, что ароматом исходит от блондина, что, за время отсутствия первого в комнате, успел придать себе презентабельный вид, умывшись и причесавшись (и Алоис очень корил себя, что не заметил грязи на лице и руках чуть раньше, и что, наверняка, произвел не лучшее из впечатлений о своем отношении к гигиене, ведь чумазый революционер — позором кличется!), но осознание этого малозначительного момента на секунду смогло разбавить напряженную атмосферу. Но лишь на секунду, не более. — Насилие — не выход в нашей ситуации, — говорит блондин, размеренно постукивая пальцами по пыльной поверхности стола. — Но разговор обоим пойдет на пользу, так? — Вы полностью правы, — Сиэль брезгливо жмурится, когда садится на расхлебанный стул — отсиженное сидячее место напротив революционера. — Обоим нам выйдет большая выгода. — Извините, вы как-то не очень хорошо говорите по-русски? — Я англичанин, — вдруг хмурится Фантомхайв, недоумевая, имеет ли замечание врага благоразумное основание. Но он смел, твердо подмечает брюнет, очень смел и разборчив в словах. Пунктуальность и вежливость его на слух может вызвать доверие, но стоит только взглянуть на него самого — угловатого подростка с широко раскрытыми глазами, с невероятно расширенными зрачками и бледным, как у Смерти, худым лицом, — по спине может пройтись холодок, ибо облик его не вызывает никакой симпатии. Брюнет держится настороже, внимательно оглядывая оппонента. — Ясно, — после небольшой паузы, блондин отворачивается. Пробормотав себе что-то под нос и угрюмо потупив головой, он говорит уже на прекрасном английском: — Полагаю, на английском нам обоим будет легче. — И если кто решится подслушать, — мнительно вторит Сиэль, удивленный революционеру. Вариантов пролетает тысяча, почему он знает английский, но Фантомхайв решает не заострять на них ни толики внимания. Это неважно, важно — выжить! — то ничего не сможет разобрать в английской речи. — Никто и не подслушает, я в это верю, — утвердительно кивает враг. — Прошу прощения, а ваше имя…? — Какая разница?! — вдруг восклицает Сиэль, стукнув нервно сжатым кулаком по столу. И сам пугается себя же, как и еще не последовавшей ответной реакции оппонента. Фантомхайв смягчает тон, тихо вздыхает и клянется себе более никогда не быть столь опрометчивым рядом с тем, кто вершит революцию в угасающей стране. Опасно, но, тем не менее, брюнет почему-то перестает ощущать в груди бурлящее чувство тревоги. Оно растворяется, оставляя после себя тупую дискомфортную боль, неприятно отдающую в сердце и напряженные виски. И, вопреки самым страшным ожиданиям Фантомхайва, блондин лишь боязливо затихает, бледнеет, а зрачки его еще более расширяются, как будто в состоянии некого аффекта, после ужасного потрясения. Комнату лавиной накрывает всепоглощающий испуг блондина, вымывая до призрачного блеска серые стены и кружевные, несколько вульгарно-смелые шторы, утопляя в себе комнатные потемки и не оставляя после себя ничего, кроме шумного, неуравновешенного сердцебиения. И в голову Сиэля закрадывается яркое осознание, что перед ним сидит совсем не монстр, не кровожадный варвар, вершащий государственный переворот забавы ради, как обычно тонко изображали и описывали революционеров некоторые монархисты, знакомые Винсента. Пред Сиэлем оказался простой человек, ребенок, — запуганный и обеспокоенный своим положением, но до отчаяния решительный — точно такой же, как и сам Сиэль. И это осознание привело его в еще больший шок, чем раннее. Ведь этот ребенок напротив — действительно незнакомый враг, не более того! И убьют его, и он, по альтруистичной глупости своей, сможет убить, даже не осознавав того. И Сиэль ничего более не сможет сделать, кроме как, наблюдая за врагом, выживать и, в конце концов, остаться единственным выжившим из них двоих. — Я имею ввиду, — чуть тише продолжает Сиэль, напрягаясь всем телом, — что этот вопрос не имеет никакого отношения к делу, ведь так? — Да, не имеет… — рассеянно отвечает блондин, несобранно пряча взгляд. Небрежно смахнув челку с лица, он твердо смотрит в глаза Сиэля. — Мы ведь просто незнакомцы. И большего быть не может. — Так вот, — кивает Сиэль, — я и вправду не желаю вам зла. Унижать я вас не буду, не буду и подставлять или прилюдно читать нравоучения, что хорошо, а что плохо. Меня это не интересует, а на вашу революционерскую деятельность мне, клянусь, наплевать, — строго замечает Сиэль. Оппонент его заметно расслабляется, издав облегченный вздох, — как и на дальнейшую судьбу этой чертовой страны. — А не вы ли живете на территории этой, как вы выразились, «чертовой» страны? — вдруг хмурится революционер. И выглядит он так, будто бы оскорбили не какую-либо страну, а его неприкосновенное достоинство. — Питаетесь плодами этой страны, ходите по ее землям, и что в итоге?! Вам все равно на всю несправедливость, происходящую в ней?! — Да, — честно отвечает Фантомхайв, — мне важно благополучие только моей семьи. Я не считаю Россию своим домом. Мне противна эта страна, и я не желаю иметь с ней ничего общего. — Не понимаю… — неверяще качает головой блондин. — А как же голодные крестьянские дети? Разве ваше сердце не затрагивает этот несчастный слой общества?! А когда эти чертовы идиоты, подобные вам своим богатством, кушают всякие лучшие продукты, а рядом голодают и гибнут крестьяне из-за очередной засухи, неурожая?! — вспыльчиво перечисляет оппонент Фантомхайва, нервно стискивая кулаки. — Думаю, вы знаете знаменитую теорию Родиона Раскольникова, — перебивает его вдруг Сиэль, — согласно которой, люди делятся на обычных «тварей дрожащих» и на особых, которые «право имеют» на совершение преступлений ради великих задач. Но что насчет теории Петра Лужина — тоже одного из героев романа «Преступления и наказания»? Безграмотный блондин не ожидал, что разговор сможет перетечь в обсуждение литературы, но, на самом деле, даже не прочитав ни одной книги Федора Михайловича Достоевского, был к этому готов. И все благодаря Микадзе, столь прелестно пересказывающему содержание некоторых романов, что Алоис невольно заслушивался, неосознанно обогащая свой разум новыми знаниями. Потому Транси знал сюжет «Преступления и наказания» на зубок, ведь это был любимый роман болтуна-Микадзе. — Я знаю лужинскую теорию «целого кафтана», — после недолгой паузы, неуверенно отвечает блондин, — суть в том, что человек, наплевав на всех прочих, должен, прежде всего, стремиться к достижению именно своих целей, жить ради себя одного и, даже скрепя сердце, стараться лишь ради своего благополучия, как-бы, образно говоря, не делясь ни с кем своим последним кафтаном, так? Вы являетесь последователем этой теории? Ведь даже сам Достоевский насмехался и брезговал подобными умозаключениями своего персонажа. — Нет-нет, — поспешно качает головой Сиэль, — мысли Лужина мне и самому неприятны. Но отчасти он прав, вы так не думаете? Ведь иногда эгоизм — самый праведный Спаситель человека от внешнего мира, что кишит опасностью и страхами других людей. Но, увы, я совсем, вопреки вашему мнению, не эгоист. И я правда желаю, чтобы общество поскорее избавилось от таких ненужных излишек, как «бедный человек». Но за равенство, а то бишь социализм, я не выступаю, ибо провальная эта идея… Кто-то все равно будет равнее другого. — Это лишь ваше мнение! — восклицает, нахмурившись, блондин, и теплый свет керосинки бликами играет в его смелых голубых глазах. — Мы добьемся настоящего равенства, чего бы вы не говорили! Мы возведем своими руками, собственными силами построим социализм, что воспевают марксисты по всей нашей необъятной стране! — Оратор из вас вышел бы прекрасный, — тяжко признает Сиэль, — но, насколько я помню, социализм — это некая первая фаза коммунизма, а коммунизм уже полноправно можно сравнить с тоталитаризмом — политическим режимом, подразумевающим тотальный контроль над абсолютно всеми аспектами общественной и даже неприкосновенной частной жизни. Вам это по нраву? — Коммунизм не столь ужасен, каким может показаться. Ведь, — затихает блондин, несмело мямля, — людям опасно давать слишком много свободы… — Это так, однако… — Однако, вам не кажется, что наш разговор свернул немного не в ту сторону?! — громко перебивает революционер Фантомхайва. Разговоры на столь животрепещущую тему заставили вспылить и без того вспыльчивый нрав блондина. Еще более его злила собственная безграмотность, насчет своей любимой темы — политики. Ему честно было все равно на прочие идеологии, поскольку праведный социализм был его телом, душой, жизнью и целью. Идея справедливого равенства, что принесет России партия и революционеры — вот, что было ему важно, а на остальные аспекты он плевал с высокой колокольни, потому подобные беседы или же дискуссии он приберегал на будущее. Но совсем скоро ему все же придется с головой углубиться в изучение политики, ведь ему действительно важно возвыситься в кругу своих товарищей. Сиэль лишь разочарованно выдохнул. Впервые за этот мучительный отрезок времени, полный одиночества, Сиэлю попался настоящий, даже немного интересный собеседник, пускай и являлся врагом… Разговаривать с кем-то, спорить на общественные темы, смело глядя друг в другу глаза — для чопорного Фантомхайва, не смеющего признавать собственные желания и чувства, это было редкой роскошью. Юный Сиэль все старательно учился и учился, мечтая найти умного собеседника, что признал бы ум и надобность Фантомхайва за самого Фантомхайва, как бы унизительно это не звучало. И ломающий судьбы диалог этот начался лишь из-за надобности выжить, но, кажется, закончится людской, остро-социальной надобностью беседовать. И, тем не менее, Сиэль смог увести от себя подобные мысли, что щекотали его достоинство. И тогда он вздохнул, настороженно прикрыл шторы, как бы желая защитить себя, свой стол и своего оппонента от чужих опьяненных глаз в здешнем опасном, неспокойном кабаке. — Думаю, вы прекрасно осознаете, какая вам выйдет выгода от этого разговора, — отчеканивает Сиэль, — но мучительно представить, какая польза выйдет в мою сторону? — Фантомхайв клонит голову вбок, бесстрашно и требовательно заглядывая в глаза блондину. — Взамен на то, что я не раскрою вашу революционерскую деятельность, вы будете служить моим информатором. — Я не понимаю… — Я переживаю за безопасность собственной семьи, потому хочу узнать точную дату, когда может приключиться революция. И незадолго до этого, я постараюсь убедить главу семьи вернуться обратно в Англию, чтобы остаться в живых. Но, как вы понимаете, я не могу просто так взять из воздуха точную дату начала революционных действий, потому мне нужен приближенный ко мне революционер, который бы докладывал мне все, абсолютно все, что касалось бы того, в чем заинтересован. На роль этого революционера идеально подходите вы. Итак, — быстро кидает Сиэль, — что в вашей сумке? Блондин сидит в смятении, оцепенении, размышляя над словами оппонента. Революционер боязливо прикрывает рукой сумку. — Личное… — несмело отвечает он. — Так вы предлагаете мне стать вашим шпионом и предать собственных товарищей?! — вдруг, осознав слова Фантомхайва, вспыльчиво восклицает блондин, ударив по столу. Сиэль вздрагивает, качает головой: — Нет! Для роли шпиона в вас слишком мало чести! Вы лишь будете информировать меня о революционных делах, и все тут. Я не предаю вас, а вы не предаете меня и своих товарищей, продолжая свою деятельность. Будем лишь встречаться три раза в неделю — вторник, четверг, суббота — для обговаривания нынешних дел в Петрограде. Это совсем не тяжело, так почему не соглашаетесь?! — тут уже начал терять самообладание Сиэль. Если этот идиотский враг не согласится на столь выгодное предложение — накроется страшным обвалом все обещанное благополучие! Блондин вдумчиво потупил головой. — У меня есть одно условие, — решив повернуть ситуацию в свою пользу, отвечает революционер. По его спине пробежал холодок, будто бы сама осень радушно заключила его в свои объятия. Радующих плюсов, как и устрашающих минусов, в предложении Фантомхайва он найти не смог, но собственная свобода была ему важна и необходима. Потому блондин решил согласиться, но при одном условии, что поможет ему прибрать в свои руки контроль над ситуацией. — Встречаться мы будем только в этом кабаке. Мне здесь безопаснее выйдет. Сиэль вздрагивает. Похоже, его оппонент понял, что кабак этот невыносимо Фантомхайву противен, потому и решил провести этот бессовестный акт манипуляции. Но Сиэль совсем не лыком шит, он готов пойти на все для достижения своей цели. Если для того, чтобы заполучить революционерскую пешку придется более месяца просиживать свои выглаженные брюки на грязных, пыльных табуретках — Фантомхайв брезгливо, скрепя сердце, но пойдет на это, ведь он выбирает жизнь, выживание, но не повинную смерть. — Я согласен, — решительно отвечает Фантомхайв, — встречаемся в этом кабаке по вторникам, четвергам и субботам в полдень. Дорогу до этого места я запомнил. Блондин встает, неряшливо задев сумку своим бедром. Из нее драматично вываливается «Катехизис революционера», что и стал виновником прошедшего диалога, что наполняли разные сорты эмоций и чувств. Подняв с пола книгу, революционер, выпрямившись, заметил протянутую к нему руку Сиэля. — Я хочу защитить свою семью, а без вас этому не бывать. Надеюсь на ваше понимание и дальнейшее сотрудничество, — холодно, но не без уважения произнес Сиэль. Революционер был обескуражен чистотой протянутой руки. Она была настолько бела, что будто бы и прозрачна. А голубые тонкие вены стебельком цветка обвивали всякие тонкие и изящные изгибы руки. После революции все станут равны. И руки у всех будут одинаковыми. Но какими именно они будут? Такими же, как у самого Алоиса — мозолистыми от извечной работы, со сползшими неаккуратными, грязными ногтями, или же, как у его оппонента — красивыми, аристократическими и не видавшими никакой тяжелой работы? И Алоис крепко пожимает протянутую ему руку, ненадолго погружаясь в свои собственные мысли. Откуда ни возьмись, их юные руки обвивают ржавые цепи, и вдруг появляется огромный замок, что закрепляется звучным щелчком. Проще говоря, они подписали контракт — контракт безысходный, жестокий и отчаянный. Они начали устрашающую игру, в тяжелой попытке выжить. Теперь они напрочно связаны на веки вечные, и не важно, кто из них умрет раньше другого. Контракт будет существовать и до тех пор, будет связывать тонкой бичевкой их могилы, даже если те будут находиться друг от друга в тысячах километрах. — Могу я напоследок узнать, что же в вашей сумке? — вдруг спрашивает Сиэль. — Мне нужна честность. — Ничего особенного, — пугается блондин, — это… — Пожалуйста, честность, — требует Сиэль, давя на совесть. — Ваш ответ даст мне знать, насколько предельно вы будете со мной честны. Нервно прижимая к себе старую зловонную сумку, блондин тяжело вздыхает: — Динамит. Сиэль падает на табурет, и лицо его становится белее, чем у Белоснежки. Пробивается холодный пот, кончики пальцев подрагивают, а дыхание спирает — это все признаки тревоги и страха, что еще некогда были отброшены. Фантомхайв прикрывает рукой свое лицо. — Ясно… Как я и предполагал… — испуганно выдавливает из себя Сиэль. — Так вы все же большевик? — Нет, — огорченно вздыхает блондин, — мне бы смелости не хватило заниматься подобным… — Но в вашей сумке динамит! — вскакивает с места Фантомхайв. — И что?! — разъяренно восклицает революционер. — Мне приказали донести его до другой революционерской группы, что я и собирался сделать, но вдруг появились вы… — он тут же закрывает свой рот, стыдливо прикрыв глаза. — Я просто хочу, чтобы меня уважали мои товарищи, а еще цель оправдывает любые средства: даже если и придется применить грубую силу, мой народ будет спасен. — Пытаясь спасти бедных людей, вы ставите на кон жизнь более богатых, — строго говорит Сиэль, — но вы все не никак не поймете, что они — тоже люди, ваш народ! Но вы еще не готовы к этому разговору. Это, — показывает он указательным пальцем на сумку, — утащите, откуда принесли. Обойдемся без лишних жертв. В нынешнее время, люди гибнут, подобно бабочкам: что не день — так погибель. Революционер долго мнется, мучительно пытаясь сдвинуться с места. Фантомхайв решает выйти первым. Он с радостью провожает взглядом пьяниц, студентов, куртизанок, а уже на улице его вдруг поспешно ловит блондин, еле тащя за собою огромную сумку, что могла бы стать главной ролью в терростическом акте, но не станет, ибо Алоис боится кары — не важно, Божьей или человеческой, но чье-то отмщение осознанием собственного греха. — И все же, как ваше имя? — бегло спрашивает революционер. — Мы будем видеться три раза в неделю, так что мне нужно знать, как вас называть. — Вы правы, — кивает Сиэль, — мое имя Сиэль Фантомхайв. — О! — невольно вырывается с уст революционера. Ему показалось это имя очень красивым, а фамилия так и веяла богатством. — Вы какой-то граф, что ли? — Нет, но и надеюсь, что отнимать мой возможный титул вы не будете, — неулыбчиво, но находчиво подмигивает Сиэль. — А как ваше имя? Блондин впадает в тягостную думу. Ему чрезвычайно не хочется раскрывать свое любимое имя — Адександр — врагу, но и остальные имена так же не будут иметь большого успеха. — Я Александр, — несмело отвечает революционер. Но, вопреки его ожиданиям, Фантомхайв настроен скептично: — Не верю. Какой из вас, черт возьми, Александр? — хмурится он. — Я был с вами честен и жду того же и от вас. — Тогда… — блондин решает сделать смелый шаг. — Мое настоящее имя — Алоис Транси. Я не немец, просто наполовину англичанин, наполовину русский. — Ну, конечно, даже будь вы чистокровным немцем, вы бы мне этого не сказали. В наше-то германофобское время… Итак, Алоис, уходите. Уничтожьте динамит, либо съешьте его, но не смейте передавать его в ничьи руки. Ясно? Транси неуверенно кивает. Сиэль, поправляя черное пальто, проходит мимо Транси, сейчас переживая лишь о пропавшей Жене. Но сзади его окликает раздражающий голос, невольно заставивший обернуться. Вдруг, яркий солнечный свет озаряет Алоиса с головы до ног, и Сиэль впервые смог увидеть на лице первого человечское юное лицо, а не зловещую, вражескую гримасу, скрытую в потемках. — Давайте перейдем на «ты»?! — эмоционально кричит Транси так, будто бы они с Фантомхайвом вовсе не враги, а давние хорошие знакомые. — Мне все равно! — отвечает Сиэль ему более спокойно. — Обращайтесь, как хотите. Какой вы сложный. Алоис отдает Фантомхайву честь, разворачивается на пятках и убегает трусливой трусцой, что неимоверно выводит выводит Сиэля из себя. Он вдруг хватается за голову, а голова его кипит от прожитых чувств и мыслей! Неожиданно всплывшее спокойствие при виде чертового врага смутило Сиэля. Он нервно выдохнул. На удивление, тревога перестала сковывать его тело, предоставив власть лишь умиротворенности от прошедшего разговора. Это чувство также походило на облегчение от быстрого осознания, что жизни его пока что ничего не грозит и что враг его — не особо умный, но даже немного занимательный ребенок. Но это и настораживало Сиэля. Враг его такой же ребенок, как и он сам, а это значит, что первый, гонимый духом революции, способен на действия иногда очень несуразные. И вся проблема в том, что Сиэль точно такой же. И оттого он не в безопасности, а как раз таки наоборот. Женя чуть ли не визжит, когда находит господина в толпе. Она намеревается задушить его в своих объятиях, но Сиэль, жадный до тактильности, останавливает ее. Все не так просто, как может показаться. Сиэль сжимает холодные ладони в кулак, неуверенно не поднимая взгляд. — Извини за вопрос, Зеня, — смущенно говорит по-русски Фантомхайв, как всегда коверкая фамилию горничной, — а у тебя когда-нибудь были революционеры? Тогда, в прошлом. Евгения нисколько не обижается или не смущается. Она мигом понимает, что речь идет о ее прошлой работе. Сиэль много раз расспрашивал о ее тогдашнем быту, потому она привыкла отвечать на его подобные вопросы, быть может, даже слегка нетактичные. — Да, много раз, господин. И они все такими маленькими были, и как начнут тарахтеть про свой этот социализм, так и не заткнешь, — честно отвечает она. Сиэль не знает, что означает слово «тарахтеть», но понятливо кивает, слегка нахмурившись. — А вот на твоем пути появляется революционер, который чем-то похож на тебя. Допустим, — произносит Фантомхайв, потупив головой. — Ты ему хоть немного будешь доверять? — Никому бы не доверилась, господин, — она краснеет, крутя локон рыжеватых волос на тонком пальце, — кроме вас. — Это не тот ответ, который мне нужен… — тяжело вздыхает Сиэль, из-за чего Евгения виновато горбится. Любопытный факт: и даже так она все еще выше Сиэля. — Но, господин… Вы же знаете, лучше никому не доверять! — вдруг наивно воскликнула она. Конечно же, так она не считает, но часто цитирует именно эту фразу, желая как-то угодить, в качестве благодарности, скрытным и недоверчивым Фантомхайвам. Также, в этом желании таится еще одно желание, но менее благодарное, менее услужливое, более невинное и нежное. Желание защитить свою первую любовь — своего дорогого юного господина. — С кем-бы вы там не связались за время своегт отсутствия — не смейте ему доверять ни в коем случае! Сердце Сиэля волнительно трепещет, и он ей вторит: — Да… Ты права. Я должен быть осторожен с этии человеком. Он враг, — добавляет Сиэль по-английски: — А я… Напридумывал себе всякого, когда понял, что он мой ровесник… Астре был прав, когда говорил, что во многом я все еще очень глупый. — А? Что говорил ваш брат? — недоуменно переспрашивает Женя. — Я ничего не поняла. Скажите по-русски! — Я говорю, — отмахивается Сиэль, — что пора возвращаться домой. Идем, Зеня? Солнце висело над Петроградом, освещая всех: бедных, богатых, несчастных, влюбленных, студентов, стариков, животных, детей. По мостовой звонко растворялись шаги юного господина и его юной служанки, прощаясь со столицей на сегодняшний день. И так же звонко прозвучала злостная пощечина по всей низкой, но длинной, как толстая кишка, студенческой квартире. Молодые люди, размещенные по всему помещению, взволнованно обернулись на звук. И завидели они столь же юного блондина, что повинно стоял пред разъяренным владельцем квартиры, а между нмми беспокойно, уперев руки в бока, возвышался статный, красивый кавказец. — Товарищ Шпагин, — строго, с сочувствием к более младшему товарищу, произносил кавказец, — вы поступаете не очень правильно. — Чего тебе, Микадзе?! — с яростью восклицал Шпагин — квадратный парень с — нет, даже не рыжими — скорее желтыми волосами. — Товарищ Александр ослушался моего приказа и пошел против воли революции! Сашка, ну почему ты не отнес эту чертову сумку к нашим товарищам, куда я тебе велел?! Мне такую взбучку за твою глупость устроят! И Шпагин вновь собрался напасть на беззащитного Алоиса, но Микадзе грозно перегродил ему дорогу, строго сверкнув своими прекрасными глазами, полными темной рекой при свете луны. Шпагин неловко утыкается кавказцу в кончик длинного носа. — Достаточно, товарищ Шпагин! — объявляет на всю квартиру Микадзе столь грандиозно, что все девушки и некоторые парни, прислонившись к обшарпанному дверному проему комгаты, в который и произошла перепалка, восхищенно вздыхают, и в душном воздухе квартиры вдруг завеяло благородством. — Ваши действия неприемлимы по отношению к нашему младшему товарищу, Александру! — А знаешь что, Микадзе?! — дерзко фыркает Шпагин, встряхнув сильными руками. — Это ты зарекомендовал Сашку, это ты захотел послать его — почему-то именно его?! — на такую важную миссию! Ты за него и отдувайся! — Что я и собирался сделать, — важно отвечает Микадзе, а за его широкой, но элегантной спиной Алоис надуто показывает язык дорогому Шпагину. — Вы же знаете, я всегда нес отвественность за Сашку. И в этот раз тоже. Но, будьте добры, извинитесь перед ним сначала за принесенную пощечину, а потом я отведу его в отдельную комнату, где отчитаю его так, что даже отшлепаю и в угол поставлю! Шпагин вызывающе глядит на зевак у проема, и те сбегают. Алоис понуро выходит из укромной спины кавказца, где таки осмеливается поднять взгляд на своего скандалиста. Шпагин ласково улыбается Джиму, протягивая широкую ладонь. — Извини, что-то я вспылил… Ну что, — беззаботно оголяет ровный ряд зубов Шпагин, — мир? И Алоис вместо того, чтобы премирительно пожать предложенную руку, хватает и дерзко кусает ее до кровяных следов на зубах, после чего мстительно толкает чертыхающегося во всю прыть Шпагина и выбегает в парадную. Снаружи Алоис слышит, как за дверью гневно взревел Шпагин, раскаты безумного смеха студентов и приближающиеся тихие шаги. Микадзе улыбается чуть ли не рыдающему Транси от неожиданного укора вины и замешательства. Блондин сползает по стене, приземляется на холодный каменный пол. — Любишь же ты задавать жару, Сашка! — подбадривает его кавказец, поглаживая собственные усики, которые вечно смешили дам. Транси шмыгает, кривит рот в улыбке. — С-слишком этот Шпагин нос задрал! — дрожащим голосом молвит Джим. — Здорово я его проучил, а? — Да… — Микадзе оглядывает и без того светлую парадную, залитую октябрьским светом. В квартире напротив кто-то подозрительно прошелестел у двери, из-за чего кавказец невольно шикнул себе и своему товарищу. — А щека твоя? Не болит? — Будто бы этот Шпагин способен на больной удар! — ядовито смеется блондин. Щека горела неистовым пламенем, что даже притрагиваться к ней было больно. И Микадзе, словно чья-то бабушка, потрепал именно больную щеку Алоиса, из-за чего тот болезненно зашипел. — А сказал, что не больно… — пожимает широкими плечами Микадзе. — Так что случилось, Джим? Ты даже слезки пустил. Подотри их, девчонки смеяться будут. — Плевать я на них хотел! — быстро машет рукой Алоис, обидчиво шмыгнув носом. — Просто много чего произошло… Я был не готов к такому! Мне ведь поручили… Убить людей! — с животрепещущим страхом в глазах Алоис заглядывает в понимающие глаза Микадзе. — Когда я осознал, как это значимо и что обязательно ко мне придет кара, после совершенных действий, то мои руки вдруг задрожали, а тело окутал страх, ну и я, в общем…! Ну, я утопил динамит в реке Мойке. — Господи… — Микадзе потрясенно качает головой, после чего хихикает, а потом и вовсе смеется. — Почему именно Мойка? Нева была к тебе тогда куда ближе. — В Неву было небезопасно скидывать динамит. Вдруг, кто засечет? Ну, а в Мойку… Что уж поделать, — тяжело вздыхает Транси, пожимая плечами, — туда и нужду некоторые справляют. Вот все удивятся, если вдруг всплывет динамит! — Ты у нас, конечно же, озорной щенок. И, Джим, — Микадзе кладет  теплую руку на спутанные волосы Джима, и он завороженно вздыхает, — я тебя ни в чем не виню. Ты молодец, что прежде всего думаешь о жизни народа, а не о самом легком и радикальнлм пути к самой революции. Ведь, прежде всего, наш долг — защитить и спасти, сделать всех равными и счастливыми! И добиться этого можно и без насилия! — На самом деле, — улыбается Алоис, — я не сам додумался до этого. Меня к этому подтолкнул кое-кто… Но — ох, что же делать, Микадзе?! — он наш враг! — обреченно вздыхает Джим. — А казался таким разумным! — Ну и какая разница, Джим! — беззаботно хлопает по своим тонким ногам Микадзе, присаживаясь рядом с Алоисом. — Если враг — настоящий умница и молодец, хоть иногда размышляющий о жизни других, — то не враг он, Джим, а соперник. И не просто соперник, а соперник, за которого нужно вцепиться когтями и хранить, как зеницу ока. — Здесь я сам разберусь, товарищ Микадзе, — скептично и строго отвечает Алоис. — Не верю я ему, хоть уволь. Умными чаще всего бывают идиоты. И с ним выйти может то же самое. Микадзе задумчиво клонит голову вбок. После непродолжительного молчания, кавказец кивает: — Да, что-то я слишком оптимистичен и неосторожен в своих словах… Товарищ Александр, никому не доверяй, если посчитаешь нужным. И даже если не будешь так считать — все равно не смей доверять! Мы, революционеры, кровожадных привлекаем, и от них лучшая защита — это недоверчивость и скрытность, — Микадзе замечает задумчивое, оттого и несколько отстраненное лицо Транси. — Во что же ты вляпался, Джимми? И на лике Алоис вдруг заиграла отчаянная самоуверенность. Его голубые глаза полны и страха, и решимости, а рот вытягивается в кроткую, но смелую улыбку. — Немного поиграю, — отвечает Алоис, — но выйду я живым, Микадзе, верь! И Микадзе снисходительно верит. Или хочет верить. Ведь если человек выбрал жизнь, если возжелал он ее со всей ее грязью или тяжелой радостью, значит это, что выбор его будет стоять выше всего прочего: выше боли, выше жизненной цели, выше ума. И даже привязанности к друзьям, что непременно будут столкнуты вниз, в обрыв, ибо желание выжить будет исполнено вопреки всему. И вопреки воли самого человека тоже.