Meurs! Mon ami

Пока за стеклянным маленьким оконцем шумел прохладный дождь, на деревянном столе, лишенном какой-либо творческой изюминки — растертой капельки чернил, крошек черствой буханки, продолговатых царапин, — в теплом флегматическом отдыхе покоился дымящийся в миниатюрной чашке ароматный, но дешевый чай, запахом своим смешивающийся с сероватой бумагой из суррогата и чернилами, что вот уже более недели не могли в творческом порыве нанестись на бумагу своим ничтожным драматургом — Клодом Фаустусом. У Клода и вовсе не было когда-либо в жизни бешеного вдохновения, когда клонит к забавным и достаточно неуклюжим действиям — в быстром темпе плясать рукой по бумаге, выводя чернилами элегантные витиеватые каракули на родном языке. И не было у Клода беспомощного кризиса, когда он мог бы начать истошно вопить, только взглянув на чернила. У скучающего, холодного, отчужденного, излишне строгого, излишне педантичного Клода была лишь взрослая, сварливая, спокойная апатия, что иногда у писателей, коим в жизни лишь бы камушек пнуть, могла идти рук об руку с домашним уютом. Клод был чем-то похож на этих бессмысленных писателей, но он уже давно постарел, чтобы быть одним из них. Теперь уж по жизни он не только пинает камушки, но и много работает, притворяясь трудолюбивым книжным червем; убирается в собственной приличной, но переменами захудалой квартирке, одновременно содержа ее саму и ее нужды; умудряется следить за французскими книжными новинками, пытаясь найти почву для собственной новой книги в них; иногда выпивает то чай, то вино с соседями, а те взамен обещают в случае чего замолвить за ним словечко; пишет простым карандашом простую поэзию — несколько стихов каждый день длиною в пятнадцать-двадцать строк; и, конечно же, неизменно вглядывается в окно, в слабой и ребяческой надежде пытаясь заприметить краем глаза юное лицо знакомого «le garçon» — глупого революционера в замызганной одежде и грязными лицом, руками и волосами, что мог бы — ну, знаете, господа, совершенно случайно, исходя из невинной благодарности, ей богу! — назвать Фаустуса «отцом» за все года, проведенные вместе. Фаустус откинулся на спинку стула, отпив маленький глоток чая, стараясь не обжечь язык. Будучи неврастеником в легкой форме, он старается угомонить дрожащими руками озорное пламя маленькой керосинки, но тут же терпит неудачу, позволяя юному огоньку разгораться желтым, золотым, охристым светом. По его спине проходит мелкая дрожь, он настораживается, когда за входной дверью слышатся невнятные шорохи, неясные перешептывания. Руководствуясь спокойной готовностью, отложив уединенное чаепитие, Клод встает с насиженного места и в своих до болезненной скрупулезности выглаженных штанах и накрахмаленной рубашке, холодно сложив руки в замок за широкой спиной, размеренным шагом идет ко входной двери тихой квартиры. Как только первые лучи серого солнца октябрьского утра оставили свои потертые блики на линзах очков Фаустуса, он знал, что приемный его беглец почтит своим долгожданным присутствием квартиру своего непутевого, строгого, требовательного опекуна. Каждыми фибрами души Клод чувствовал, как Алоис приближался к своему прошлому дому, с коим предпочитал никогда не встречаться. И вот, юный друг Фаустуса совсем рядом, с присущей юнцам неловкостью топчется у порога. Клод слышит движения, но предпочитает смиренно дождаться стука в дверь, нежели отворить ее первым. Фаустус накидывает на себя ослепляющую шаль холодного безразличия, интеллигентного равнодушия, спокойной отчужденности, так привычную испытывающему и испуганному, лишенному надежды на тепло взгляду голубых детских глаз ребенка, для которого холод, что зачастую приносят взрослые в мир, — пытка, издевательство, бесконечное рабство. Наверняка, знал Клод, Алоис решил вернуться в нелюбимый дом ненадолго, как то было и всегда; жуя сопли, он бы начал умолять Фаустуса пустить ненадолго перекантоваться, ибо пойти больше некуда — дружки-то выперли на улицу, а кабак слишком сырой, а на улице слишком холодно, ну и буханочку хлеба, пожалуйста, можно…? Каким бы чудовищем был Клод, если бы позволил рыдающей детине и дальше драматически вжиматься в дверной проем, размазывая сопли по всему лицу… После молчаливого кивка Фаустуса, Алоис вбегал в квартиру, затем недоверчиво садился на кровать воспитателя, после чего, ведомый грубой хваткой за ухо, плелся за Клодом в ванную, где основательно отмывался от вшей. Затем кормился, на десерт неизменно получал квадратную половинку Тульского пряника, а глубокой ночью Алоис подбирался к притворяющемуся спящим, но на деле бодрствующему Клоду, в нежной благодарности пытаясь ластиться. Сухой и чопорный Клод, непривыкший к проявлению чувств, отталкивал ребенка. У Алоиса вновь закатывалась драма: он рыдал, бившись в злобном припадке, больно бил Фаустуса по широкой спине, по голове и ногам, затем, с громким криком ненависти, убегал из комнаты опекуна. А на утро от него оставались лишь крошки доеденного Тульского пряника на еще теплой от человеческих прикосновений скатерти шатающегося стола.  Фаустус насторожился. Кажется, за дверью даже не один человек. Два? Три? Алоис своих дружков-революционеров привел на бесплатный обед? Тем не менее, каким бы сильными ни казались любопытство и подозрение, Фаустус не мог позволить себе посмотреть в глазок. Пускай Транси, как то и было всегда — вот уже продолжительностью более шести лет, — сам предпримет первые шаги: и когда возвращается домой, и когда проявляет свойственные ребенку желания заботы и внимания, и любовь по отношению к ближнему в своей маленькой семье, состоящей из одного глупого француза Фаустуса, пускай, тоже проявляет первым. Стук дверь — такой слезливый и несчастный, но легкий и звонкий. Клод ждет, когда стук повторится вновь. Теперь стука два — один оказался напористее другого, будто стучал уже не привычный Алоис. Клод, уставший терпеть сомнения, тут же распахивает дверь и вместо одного бледного детского лица видит сразу три. Три! Будь Фаустус эмоциональнее, он бы упал в обморок. Насквозь промокшие дети — собственно, даже подросший за время, проведенное вдали от дома, Алоис; ухоженный мальчишка-брюнет — ровесник Алоиса с, однако, одновременно и дерзким, и мнительным выражением лица; хрупкая девочка, что беспомощно висела на спине брюнета, с опухшими лицом от слез и стопой, покрывшейся бордовой дымчатостью — глядели на Фаустуса даже более удивленно, чем он бесстыдно глазел на них. Алоис дрожащим указательным пальцем неуверенно проводит над тонкой верхней губой, не отрываясь взглядом от лица опекуна. — У тебя… Усы…? — молвит Алоис. — Тебе тоже не идут эти отросшие патлы, — брезгливо фыркает Клод, холодно прищурясь. — Полгода тебя не было. Можешь считать это своим рекордом, Алоис. — Я Александр, — обидчиво хмурится Транси. Он дрожит, вжимаясь в свою промокшую, а от этого ставшую еще более тяжелой шинель. — Я… Тут… В общем, мне помощь нужна… Тут девочка… У нее, думаю, нога сломана… Вот… — Получается, помощь нужна не тебе, а твоим друзьям? — скептично вскидывает бровями Клод. — Извини, это не богадельня для убогих. Я могу пустить тебя, но вся твоя детвора, которая прилипла к тебе, как грязь к ботинкам, мне вовсе здесь не нужна. Боюсь, места маловато. Алоис встает на носки к уху Клода быстрее, чем он успевает договорить. Пару коротких слов о истинной национальности травмированной девочки, и Клод, не снимая с лица невозмутимость, искренне шокирован и всего за несколько секунд поставлен перед тяжелыми моральными принципами. Клод знает, что выбор его в нынешний момент серьезно отразится на Алоисе, его отношении к своему взрослому, что причинил немало боли и детских обид, что мучительнее, несправедливее и тягостнее, чем глубокая рана, полученная взрослым. Клод мог бы взглянуть в щенячьи глаза больной немецкой девчонки, чтобы принять важное решение, но ему хватает лишь каплю слабого тепла собственного ребенка поблизости, его исхудалого лица, печального, выжидающего, испытывающего, забывчивого взгляда голубых глаз, чтобы ежесекундно громко не хлопнуть дверью, оставив юнцов, среди которых был и несчастный Алоис, разбираться с травмой самостоятельно. И, кто знает, в таком случае, когда бы именно возвратился Алоис домой вновь? Через года два, четыре, быть может, никогда? Фаустус мягко отталкивает удивленного Транси от себя, отодвинувшись от двери в квартиру, позволив уже несколько раздраженному брюнету, еле сдерживающему простуженный чих, войти в помещение, где, к величайшему сожалению подростка, было столь же холодно, сколь и в парадной. — От тебя разит алкоголем, — произносит Фаустус, стягивая тяжелую мокрую шинель с неподдающегося духовно, но податливого физически Алоиса. — И не думай, что твои друзья могут пробыть здесь более одного дня. — Это не мои друзья! — незамедлительно следует грубый ответ. — И… Спасибо… — буркает Алоис, опустив голову так, что за спадающими волосами и вовсе не было видно его лица великого исхудалого, побитого, бледного страдальца. Он бредет в квартиру, оставив Клода наедине со своими мокрыми следами грязи, мокрой шинелью, дождем за окном парадной и тяжелой облезлой дверью. И Клоду кажется, что он более не может сердечно томиться при виде этого тщедушного ребенка, но вскоре понимает, что, ох, может еще целую вечность и пару-тройку вечностей еще. Тем тягучим временем, раздраженный и разозленный Сиэль, молчаливо кружась у деревянной койки, осматривал обитель, в которую его совершенно несправедливо заволокли пару сопернических рук. В его голове, как то бывало и всегда, мысли бурно кипели; ответы на вопросы появлялись раньше, чем сами вопросы; различные исходы событий так и норовили закрутиться долгим романом: кто этот мужчина? Отец революционера? А дом этот — дом этого мужчины, что мог бы совершенно случайно оказаться отцом революционера? А не следил ли мистер Михаэлис за путем Сиэля, революционера, маленькой немки от самых нищих домов Петрограда до самых более приличных? А как же быть с маленькой немкой? Не понадобится ли в ее случае доктор? А не пора ли возвратиться домой? Нет, домой нельзя! Сбежать, как это уже давно понял Сиэль, не получится, ведь ситуация казалась почти безвыходной, из которой выход был только один — остаться в этой странной, флегматичной, ухоженной, но явно дешевой квартире, дабы не простыть, пытаясь поймать здешний русский кэб, которые в подобную злую погоду почти и не ходят, хотя и должны были бы привыкнуть ходить. Нравилась ли Сиэлю перспектива отсиживаться в квартире папаши революционера, что, вроде как, должен казаться и быть врагом, а не каким-то нелепым протеже? Однозначно нет. Но и было то, что все же заставило Сиэля слегка успокоиться: в этой квартире он не видел и не ощущал тревогу. Интуиция Фантомхайва впервые за года, проведенные в Российской империи, слегла в спячку, чему он был удивлен, но, осознав этот неожиданный дар, неохотно смирился с неожиданным ходом событий. Это не значит, что Сиэлю казались уютными эти обшарпанные, но чистые своим сероватым цветом стены, не значит и то, что Сиэль поддался чистому воздуху чистой комнаты — и чистым креслам, и чистой кроватью, и другим чистым комнатам и мебели, нет. Он все так же был настороже, но больше не чувствовал, что обязан куда-то бежать, крича другим о опасности. Сиэль вдруг облегченно вздыхает, и голод, ранее скованный из-за напряжения, вдруг тяжелым молотом бьет Сиэля по голове, и он наконец вспоминает ощущать голод. Желая поскорее выбраться из тяги прилипающей к коже одежды, Сиэль хочет со своей спины мягко скинуть на близстоящую койку маленькую немку, но она не поддается, капризно вцепившись в плечи Фантомхайва.  — Ты боишься? — с легкой чувственностью спрашивает он на английском. — Не бойся. Сейчас тебе помогут, а под одеялом будет куда лучше. Ложись. Но девочка не боится одиночества, нет. Она в шоке, она страдает от боли, она устала и напряжена, но не боится одиночества в этот странный момент, когда по маленькой квартире бродят несколько взрослых, готовых ей помочь — нет, уж увольте, не настолько она глупа, чтобы жаждать чьего-то присутствия. Ее нежелание опускаться на койку, медленно осознает Сиэль, скорее было схоже с первой, почти неосознанной реакцией детей из семей с хорошим достатком — то была брезгливость, которая Фантомхайву была слишком знакома, чтобы вдруг ее не разоблачить, будучи наблюдательным в действиях ребенка. С третьей попытки, при помощи недовольных фырков Сиэля, немка таки опустилась на койку, и Фантомхайв, с разрешения мимопроходящего Фаустуса, закутывает ее в тонкое одеяло, затем, под предлогом осмотреть рану, осматривает и ее пальцы, и лицо, волосы и уши, отмечая про себя относительную ухоженность девочки, если бы ни ее потрепанный, загрязненный и обглоданный вид. Революционер скептично наблюдает за действиями Сиэля. — Девочка, как тебя зовут? — спрашивает Фантомхайв, закончив осмотр раны, во время которого единственное, что он не осмотрел — рану. — З-зиглинде, — хрипло произносит она, недоуменно округляя огромные зеленые глаза. — Зиглинде Салливан. Мне десять лет.  — Ах, — с недоуменным видом, оборачивается Сиэль к Алоису, — прости… Ты не знаешь каких-нибудь немецких дворянских родов с фамилией Салливан? — Боюсь, вы, господин, прогадали с умственными способностями Алоиса, — говорит Клод, прошелестевший мимо подростков к Зиглинде с маленькой аптечкой в руках. — Изучение немецких дворянских родов не входит в его интересы, увлечения, род деятельности. Хм, пожалуй, единственный немец, которого он знает — это Карл Маркс, — не без гнусной иронии, ухмыляется уголком губ Фаустус. Холодными руками он без особой учтивости хватает правую стопу девочки, из-за чего она болезненно взвизгнула и вновь зашлась в слезах. — Помолчи, черт возьми, Клод! — с неприязнью восклицает Алоис. — Я вообще-то еще Фридриха Энгельса знаю… — установившуюся из-за Транси тишину вдруг мстительно прерывает он же: — И мы пришли сюда не для того, чтобы ты давил меня грузом своего французского ума, а для того, чтобы ты помог бедной девочке и ее сломанной ноге! — Et il n'y a pas d'indice sur la jambe cassée mes chers jeunes gens, — строго произносит Фаустус, воспользовавшись излюбленным его приемом — говорить крайне важные вещи на родном языке, когда другие недоуменно смотрят на него, пытаясь разобрать в его французской речи то ли «бонжур», то ли «сильвупле». Сиэль понимает слова Клода и облегченно выдыхает, пока Алоис с вопросительной злобой смотрит на опекуна. — Я бы мог отправить вас — воняющих, как сырые крысы — сменить одежду, но, боюсь, помощь ваша мне пригодится. — Все настолько серьезно? — обеспокоенно спрашивает Транси. — Нет, — отвечает Клод, обматывая пожелтевшим бинтом стопу рыдающей девочки, ради избежания боли зарывшейся в мокрой груди удивленного Фантомхайва. — Всего лишь ушиб, а вы, изнеженные ныне молодые люди, вечно из мухи делаете слона. Иди, Алоис, принеси ножницы и разрежь бинт вот здесь. Раз уж пришел в избитом состоянии, так учись оказывать медицинскую помощь, — холодно замечает Фаустус, — и себе, и другим тоже. Сиэль, вовсе не интересующийся неприятельскими взаимоотношениями этих двух метающих друг другу угрозы людей, крайне внимательно следит за ними. Глядя на расстроенного и озлобленного Алоиса, Сиэль переводит взгляд на мрачного, саркастичного, вдруг замолчавшего Клода и неожиданно, гнушаясь своим скептицизмом, хмурит брови. Фантомхайв не понимал, точно ли они родственники. Быть может, знакомые? Но что за знакомые могут обращаться друг к другу так, как обычно это делают дальние родственники, питающие неприязнь один к другому? В больной голове Сиэля вдруг проявились частички воспоминаний ночного отцовского кабинета, приглушенного света, липких, хоть и скрытых в перчатках, прикосновений и бивший в ноздри запах «Guerlain Imperiale», и Сиэль покрылся мурашками, прерывисто вздохнув и отпрянув от Зиглинде. Фантомхайв крайне устал от паршивой эротики и разных ее проявлений, но теперь, в этот момент, когда Алоис попытался взглянуть в его глаза, сомнительно фыркнув, в разум Сиэля закралась действительно омерзительная мысль: возможно ли любовная связь между революционером и его предполагаемым «папашей»? Сиэль тяжело вздохнул; в любом случае, подобная связь могла охарактеризоваться только принудительной, навряд ли обоюдной. В голове Сиэля неожиданно оказалось пусто от всепоглощающей мерзости. Если его теория верна, он не знал, как помочь революционеру выбраться из плена взрослого влияния, не знал, стоит ли помогать вообще… К тому моменту, как ушиб Зиглинде оказался забинтованным, а сама Зиглинде сменила грязные платье и накидку на сухую рубашку Фаустуса и в ней же, будучи пережившей боль, шок и голод, заснула под монотонный диалог ливня и грома за обшарпанным окном, юноши и их одежда относительно высохли, но Клод твердо настоял на умывании и переодевании в чистую одежду; раз сушиться — так сушиться основательно, дабы не заболеть. Пред скованным, но наблюдательным Сиэлем открылась достаточно странная картина, как Алоис — вроде бы, уже в прошлом вражеский враг, людоед, большевик, настоящее ненастье — миролюбиво следит за тихим посапыванием завернувшейся в тонкое одеяло Зиглинде. Невероятное спокойствие в уже не таких паршивых глазах Алоиса, обрамленных уже не столь уродливыми ресницами, напоминающими маленькие острия еще несколько дней назад, а ныне кажущимися одним лишь пухом, невольно успокаивает Сиэля, и он, сначала долго сопротивляясь, вскоре с этим смирился, позволяя и в своих глазах зародиться нечто отдаленно похожему на спокойствие. Но все благо момента пропадает, когда рядом с вздрогнувшим Транси появляется Клод, повелительно дернувший юнца за холодное ухо. — Алоис, — произносит Фаустус, отдавая Транси — что очень удивляет Сиэля — сухую, сменную одежду как раз таки подходящего размера для подростка, будь он крепким или изможденно-худым, — придется помыться. Транси раздраженно отворачивается от взрослого. — Ты, тщедушный революционер, разве не должен поддерживать тщательную гигиену всего тела? Ты безумно воняешь пойлом и своими дешевыми духами, которыми пользоваться ты прямо-таки горазд, — и запах этих дешевых духов, если не таить ребяческой правды, на деле всем присутствующим в квартире был весьма симпатичен, — и дождь, к сожалению, ситуацию усугубил, — Клод требовательно хмурится. — Хотя бы умойся? — Умоюсь! — дерзит Алоис, выхватив из рук Фаустуса одежду и быстрым шагом, слегка прихрамывая, направившись в уборную. — Черт возьми, как меня утомляют твои пустые приказы выдержки старомодного европейца! — Неужто он понабрался этой грязи от вас, юный господин? — Клод устало обращается к вздрогнувшему Сиэлю. Он вскакивает с насиженного кресла, а затем, под тяжелым напором холодного взгляда Фаустуса, садится обратно. — Да, правильно, сидите — еще не пришел ваш черед оголяться. Клод мягко присаживается на кресло напротив Фантомхайва, спрятавшего взгляд. Он неожиданно поднимает бегающий взгляд на Клода и теперь может рассмотреть его невероятно холодное и чопорное лицо: без лишних сомнений, мужчина был солидный, ухоженный и невероятно красивый, о чем ясно говорили его гладкая кожа цветом серой письменной бумаги и интеллигентные янтарные глаза, спрятанные за оправой вычищенных до блеска очков, поблескивающих желтым прыгающим огоньком керосинки неподалеку. Усы его, чернеющие в тени словно смоль, слегка кудрявились, а иссиня-черные волосы вились редкими завитками. Мужчина пах солидной, обжигающей своей холодностью, элегантной, как пасмурное небо над Парижем, флегматичностью и едкими чернилами, и Сиэль, воспользовавшись логикой и осмотром квартиры, быстро понимает, что француз этот писатель, а скорее всего — драматург, даже, судя по всему, хорошо зарабатывающий на своих пьесах. Высокий, что стоит заметить, широкоплечий — фигура, безусловно, статная и красивая, как в принципе вся наружность мужчины; Фантомхайв понимает, как этому мужчине удается жить в достаточно хороших для напряженного времени в стране условиях — и талант, и внешность, и ум во многом ему способствовали, и он, прекрасно о них зная, вертел ими безумно опытно и грациозно. За проемом комнаты кипела водя в тяжелой кастрюле; там, судя по всему, находится что-то похожее на кухню — столешницы, стол, плита и умывальник. Чуть дальше маленькая, никем не тронутая, почти и вовсе запылившаяся койка; у нее старый гардеробный шкаф и книжная полка; чуть дальше узкая уборная. Квартира находилась в стороне дома, повернутой к свету, отчего, предполагал Сиэль, в солнечные дни каждая пылинка бы искрилась сказочно и по-детски волшебно. Но затем, взглянув на взрослого оппонента и ментально прочувствовав на себе всю его строгость и скрупулезность, чопорность и педантичность, Сиэль вдруг понимает, что о случайных пылинках в этой ухоженной квартирке не может быть и речи. Клод, тем временем, изредка поглядывая на Фантомхайва, встал с места, войдя в другую комнату, откуда выглянул, блеснув очками, и вновь обратился к вновь вздрогнувшему Сиэлю: — Будете ли чай? Забудьте, — тут же наплевательски махнул он рукой, — это паршивая травка не может зваться чаем. Вы, боюсь, такой не захотите, ибо в ваших кругах пьют более качественный. — Ах, ну… Что же вы! — поерзав, пытается твердо и уверенно воскликнуть Сиэль, но получается один лишь мерзлый хрип. — Ради того, чтобы согреться, я должен… А что вы имели в виду в последнем предложении…?  — Все просто. Ведь вы из дворянской семьи, так? — Клод кривит что-то похожее на улыбку. В любом случае, у него не выходит. — Вы себя выдали своими обширными лингвистическими способностями. Распознали мою французскую речь, владеете свободным английским и, судя по вашему местонахождению — здесь, в России, — вполне способны на пару-тройку русских слов. Простые мальчишки из простых семей на подобное не способны, — качает головой Фаустус, подходя с металлической кружкой дымящегося чая к скептичному и нахмуренному Сиэлю, что, не отводя взгляда, глядел на мужчину исподлобья. — Итак, — холодно произносит Фаустус, передавая кружку в холодные трясущиеся руки и присаживаясь на прежнее место, — кто вы, как ваше имя и кем приходитесь Алоису? Сиэль слегка опешил, затем невольно усмехнулся предвзятости мужчины. Затем Фантомхайв, вспомнив о своей конспирологической теории, вдруг насторожился, сглотнув и окатив холодным взглядом Клода, застывшего в напряженном ожидании. — Нас не связывают дружеские мотивы, лишь деловые и выгодные отношения, — честно, даже без мысли что-либо утаить и оставить на обочине, говорит Сиэль, подозрительно вглядываясь в лицо оппонента, что стало схоже с листом бумаги за все года работы писателем и драматургом. И, как известно, на бумагу обычно выплескивают абсолютно все — от ошеломляющего восторга до мрачнейшей боли, — и бумага выдержит абсолютно любое издевательство писателя, посему Сиэль не сдержался и выпалил истину в белоснежное лицо собеседника. Но далее Фантомхайв продолжать нести правду и одну лишь только правду, как на небесном суде, не собирался, простуженно покашливая: — И, исходя из этого, я обязан знать все, что происходит в его жизни, которая может касаться и безопасности моей семьи. Итак, кто вы, как ваше имя и кем приходитесь Алоису? Клод, вжатый в спинку кресла мнительным взглядом Фантомхайва, застывает. Затем, сняв и начав тщательно потирать очки, к большому недоумению Сиэля принялся издавать тихие, учащенные, чуть ли не глухие вздохи-выдохи, с некой надменной беззаботностью покачав головой. Лишь спустя некоторое время Сиэль догадывается, что бесчеловечный Клод вообще-то только что гадко захихикал; точнее, пытался захихикать, но, по самым никудышным канонам собственного характера, потерпел неудачу. Клод обезоружил вооруженного Сиэля, взглянув в его испытывающие большие глаза; тот напряженно согнулся в три погибели, попробовав на вкус напиток в руках — чай и вправду был мерзкий. Фаустус хмыкает: — Не любовник, ей богу, — Сиэль нелепо вздрагивает, чем обжег кончик языка, — а отец. Имею в виду, приемный отец. На родного не похож, да? И общаемся мы не так тепло, как должна общаться эта примитивная и скучная установка «счастливой семьи». Уж понятия не имею, что происходит у вас в голове, юный месье, но с Алоисом ничего аморального я не творю. Более того, я не видел этого беглеца вот уже более шести месяцев. — Ох, я… П-прошу прощения. Черт возьми… — стыдливо прячет глаза Сиэль, то ли покраснев, то ли побледнев от своих извращенных предрассудков. Желая поскорее закрыть тему и избавиться от смущения, Сиэль спешит зацепиться за любое случайное слово в речи Фаустуса: — Приемный отец, да? Получается, Алоис сирота? — Сирота или нет — я не знаю… — вдруг, уставившись в одну точку, тихо и размеренно произносит Клод, подперев худую щеку рукой. — Я никогда не спрашивал Алоиса о его родителях. Мы почти никогда не обсуждали его прошлое. Когда ему лет шесть-семь, он был сумасброднее, чем сейчас; ох уж эти дети… Понимаете? Он разглагольствовал на всю улицу о декабристах, революции и прочей чепухе, на которую пускает слюни и сейчас. Оборванец с острым и грамотным языком, которого срочно нужно было успокоить и отчитать где-то в закоулке. что я и сделал. Я был одинок и молод, только осваивающийся в России молодой человек. Я решил приютить этого оборванца потому… — Клод устало закрывает напряженное лицо одной рукой, устало выдыхая: — А зачем я это сделал? Понятия не имею. Знаете, Алоис был этакой экзотикой — маленьким бездомным ребенком, увлекающимся революционным движением. Наверное, захотелось приютить в качестве сувенира. В любом случае, семейная жизнь у нас не задалась; еще в детстве он начал сбегать от меня, что продолжается до сих пор. Вы уж встряхивайте его, когда меня нет поблизости. Мое имя — Клод Фаустус, — вдруг протягивает руку Клод, с намеком на дружелюбие блеснув очками, — будем знакомы? — А я… Я Сиэль Фантомхайв, — с легкой неуверенностью отвечает Сиэль, нелепо пожимая протянутую руку, что ощущалась гладкой и холодной, будто пробыла на морозе долгое время. Клод выходит из комнаты на некоторое время, возвращается с ослабевшим переодетым Алоисом, отталкивая его в кресло. Сиэль, с благодарностью в глазах забрав сменную одежду у Клода, неохотно вошел в узкую уборную, где еще долгое время, брезгливо морщась и фыркая, пытался удобно переодеться, случайно не зацепившись ногой за участок плесени в пределах низкой коробки без двери — оказывается, прообразом душевой кабины. Алоис сидит, поджав ноги в вычищенных до блеска ботинках, на насиженном кресле, пытаясь получить хоть каплю тепла в, казалось бы, собственном доме. Транси с заботой смотрит на спящую Зиглинде и настойчиво просит Фаустуса приготовить ей что-нибудь поесть и выпить. Фаустус, скептично оглядывая хрупкое тело трясущегося Алоиса, лишь тяжело вздыхает в ответ, немым взглядом отведя его к столу, где ждал неизменный за все эти года обед — теплая каша и Тульский пряник. Алоис хмурится, отказывается от еды, но вскоре, не смея совладать с долгим голодом, с большим аппетитом глотает кашу, даже не соизволив ее прожевать. Клод молчаливо на него смотрит, затем, отведя взгляд в сторону, холодно спрашивает:  — Чьих рук дело? — Что именно? — Кто тебя избил? Твои дружки-революционеры? Или этот бесноватый мальчишка, которого ты привел сюда? Алоис беззаботно отмахивается, умилительно надув щеки, дабы выпросить добавки, которую он получит и без выпрашивания. Транси с невероятной легкостью прощения, что вечно злила Клода, говорит: — Наверное, заслужил, что уж поделать! Да, отодрали, так отодрали! Кто именно — не скажу, — кокетливо подмигивает Алоис, и у Клода случается ментальный инсульт от бешенства, — а этот бесноватый мальчишка… Вы ведь разговаривали все же, да? Что ж, мы не друзья, это действительно так. Мой товарищ Микадзе говорит, что людей, с которыми вроде бы враждуешь, но без ненависти — надо называть «соперниками», а не врагами. Полагаю, он мой соперник? — надменно усмехается Алоис. — Этот пресловутый товарищ Микадзе тебя и побил? — продолжает гнуть свою линию Клод с поразительной и поражающей невозмутимостью.  — Нет, товарищ Микадзе хороший человек. Тем, кто меня побил, были другие люди: собственно, товарищ Шпагин и… Клод, похоже, я этого не заслужил? Мне так и не дали ответа на этот вопрос.  Клод молчит, убирая тарелку в мойку. Через некоторое время, проведенное в тишине, когда Фаустус медленно поворачивается, дабы вымолвить простое «Нет, не заслужил», Алоиса и след простыл, даже крошек не осталось. Клод недоуменно выглядывает из проема и немигающе смотрит, как Алоис, по-хозяйски развалившись на стуле опекуна, разбирает его письменный стол, наблюдательно перебирая и вчитываясь в листы из стопки только начатой пьесы. Клод проводит скользким взглядом по длинным и относительно сильным ногам юноши; когда-то они были совсем короткими, казалось, что они могут мгновенно сломаться, если сделать неверный шаг. И еще совсем недавно, в конце весны, когда Транси появился на пороге дома, чтобы утром вновь убежать, лицо его юношеское было еще столь округлое, украшенное растущими завитками пшеничных волос, будто бы цветами. И сейчас, исходя из общей худобы и прошедшего времени и взросления, Клод, сколько бы ни вглядывался в лицо Транси, так и не смог увидеть в нем того ребенка, которого подобрал в подобную же холодную пору. Совершенно отличимый молодой человек — несчастный и болезненный; избитый, как какой-то мелкий вор и оборванец; зависимый от тщедушной и навязчивой идеи, как опиумный наркоман; вспыльчивый и непостоянный, как бедная вдова с четырьмя детьми и неврастенией. Алоис вдруг непонятливо нахмурился тонкими, но лохматыми бровями, чем заставил таки подойти Клода к вопросительному себе. — Ни слова не могу понять, черт возьми… — раздраженно шепчет Транси, небрежно кинув рукопись на стол. — Хотя написано на русском, а я вроде бы его знаю… — И вся эта безграмотность лишь потому, что, будучи ребенком, ты не уделял должного внимания нашим урокам правописания, языка и арифметики, — строго ворчит Фаустус, аккуратно сложив выброшенную рукопись. — С тобой будто бы было возможно учиться! — грубо восклицает Алоис, обидчиво взглянув в холодные глаза Клода. — Стоило мне только сделать единую ошибку, ты орал на меня и называл «тупым» и «безмозглым»! Хм, знаешь ли, мой товарищ Микадзе справлялся с твоей работой куда лучше тебя! Лишь благодаря ему я могу написать свое имя. Гляди-ка! — в доказательство собственным словам, Алоис обмакивает перо в чернила и, неуклюже вытащив помятый лист из стопки черновиков, нелепыми и дрожащими, волнистыми и округлыми русскими буквами вывел заурядное имечко — Александр. Ни фамилии, ни прошлых имен. Лишь горделивое «Александр». — Почему, — спрашивает Клод, недовольно щурясь, — не пользуешься тем именем, что я дал тебе? Джеймс Маккен, как по мне, весьма тебе подходит. Алоис не отвечает, порвав черновик с собственной подписью надвое. Он комкает остатки несчастной бумаги, затем, вцепившись грязными отросшими ногтями в разорванные клочья, рвет их вновь, тем самым разрывая маленькие душу и сердце Клода в еще более уменьшенные обрывки. Спустя некоторое время тишины, Клод из ящика стола достает небольшой блокнот, исписанный карандашом. Транси естественно заинтересовывается этой новой вещицей, которую никогда не видел прежде. Клод молчаливо показывает ему содержимое блокнота; Алоис с неприязнью жмурится, когда видит один лишь французский. — Похоже на стихи. Давно ты поэзией увлекся? Собираешься отнести их в редакцию? — спрашивает Алоис. — Нет, знаешь ли, Алоис, во времена такой похабной и оскорбительной цензуры со стихами нужно будет аккуратнее, иначе найдут меня повешенного в квартире, а кем именно — ты и так знаешь. Конечно же, не собираюсь никуда относить. Я пишу их для себя, — отвечает Клод, — ради удовольствия. Представляешь? Да, не волнуйся, — усмехается Фаустус, заметив любопытное выражение лица Транси, — я обязательно переведу их для тебя. Ох, прошу прощения, забыл! И прочту тоже. Поначалу Алоис шокировано бледнеет, кривит лицо в злобной гримасе, после чего, спрятав взгляд на несколько минут, весело смеется, а как поворачивается к удивленному Фаустусу — озорливо подмигивает, освободив от собственной тяжести стул опекуна. Затем заглядывает за спину Клода; за ним неловко мнется Сиэль с явным вопросом в глазах «что же дальше?» И то верно, что же дальше? А дальше бесконечное ожидание окончания бушующего за потертым окном ливня, пробуждения сонливой Зиглинде, чтобы опросить и расспросить маленькую запутавшуюся девчонку о ее тайнах — прошлом, настоящем. Сиэлю, напряженно и скованно ожидающему, когда же высохнет его одежда и думающему, не пропахнет ли она подвальной сыростью, Клод предлагает прочесть свою рукопись с пьесой. Пока Алоис недоуменно пытается понять, почему Сиэль так легко читает на русском, сам же Сиэль сначала оказывается обескуражен подобной честью, а затем, вчитавшись, непонятливо и серьезно-угрожающе отдает рукопись обратно в руки Фаустуса, так и не осилив хотя бы пять страниц.  — Пьеса про революцию: белогвардейцев и революционеров? Так еще и написанная на русском языке? Простите, — с упреком говорит Сиэль, — вы совсем сошли с ума? Не цените свою безопасность? Что же, кто бы там ни победил, держать такое подле себя — опасно! Сожгите это, вот мой совет! — Боюсь, нет причин. Конкретно эта пьеса написана из собственных побуждений, — Клод без намека на улыбку подмигивает замолчавшему Алоису, — а пьесу, которая пишется ради прибыли, не получилось как начать, так и закончить из-за вашего неожиданного визита. Что ж, признаться честно, я не собираюсь долгое время оставаться в Российской империи. Слишком не комильфо, понимаете ли? Когда станет совсем уж паршиво или же когда кончится война, рвану во Францию. Там мой дом. И в случае победы партии, чему я правда очень сомневаюсь, — Фаустус пошуршал стопкой, — по всему миру пройдется шумнейший ропот, и за эту пьесу я получу столько денег, что, быть может, хватит и до глубокой старости. — Наверное, это… Очень хорошо… — тихо и сомнительно отвечает Сиэль, краем глаза взглянув на революционера. Алоис застыл в напряженной позе, с ненавистью вглядываясь в расчетливого Клода. Транси, прерывисто вздохнув, громкими шагами направился к выходу, раздраженно выругнувшись на русском неизвестном жаргоне. — Ты куда это? — с ошеломляющим спокойствием в голосе произносит ему вслед Фаустус.  — Покурить! — Насколько я знаю, ты не куришь? — Ничерта ты про меня не знаешь! — с расстроенностью и каплями тянущейся злобы в голосе восклицает Алоис, громко хлопнув входной дверью. Сиэль, испугавшись, что этим революционер смог потревожить сон Зиглинде, спешно к ней обернулся; увы, девчонка спала без задних ног, беззаботно посапывая. — Ну и с чего такая бурная реакция? — непонятливо шепчет Клод. — Я сказал что-то странное? Быть может, неприятное? Не понимаю. — Мне все же кажется, что понимаете? — неловко ответил Сиэль, нелепо пожавший плечами. — Я не должен это обсуждать, но уже все равно… Все таки ваши слова, как бы, — тяжелый вздох и мысли, что он вообще-то не обязан заступаться за революционера, но обостренное чувство справедливости по отношению к эксцентричному ровеснику сказало, что да, вообще-то обязан, — объяснить, прозвучали наплевательски в сторону тех, кто пострадает в ходе революции. Вы нашли выгоду в этом непростом положении, это похвально… Наверное, просто Алоис излишне альтруист? — с несвойственной попыткой разрядить обстановку, улыбается Сиэль правым уголком губ. — Не стоило было ему это рассказывать. Думаю, вы достаточно долго его знаете, чтобы понять, какие слова стоит произносить, а какие — нет. — А вы, месье Фантомхайв, с Алоисом… Точно не друзья? Просто интересно. Не находите ли ваше обращение слишком мягким к человеку, с коим у вас «исключительно деловые и выгодные отношения без дружеских мотивов»? — с надменностью и искренней заинтересованностью произносит Фаустус, чем распыляет неприятельский огонь в помрачневшей душе Сиэля. Он неприветливо фыркнул, грубо спрятав взгляд. — Тогда, быть может, пойдете и успокоите его? — Я не собираюсь выполнять за вас вашу работу. Вы поступаете инфантильно, не желая брать ответственность за ваши же опрометчивые словам. Успокойте его сами, — возмущенно приподнимает брови Сиэль, — ну же. Судя по всему, вы никогда не промышляли подобным и не планировали. Вам чрезвычайно повезло, что я не переношу взрослых людей, намеренно делающих подлость по отношению к детям. Теперь красноречиво возмущаюсь на потеху вам, что, ради какого-то глупого желания устроить бессмысленный спектакль, разозлил человека и теперь насмехается над ним в кругу людей, не желающих это бесстыдство терпеть, — со злобой в тихом и сиплом голосе, тяжело выдыхает Сиэль, воспроизводя в голове случаи взрослого безразличия к его словам. Сиэль помнит, какое унижение ощущал тогда, ощущает сейчас и не хочет продолжать ощущать. Сиэль не был тем человеком, который позволит страдать людям тем же, чем страдал и он; в его голове, преисполненной больными фантазиями, не смогла зародиться мысль, что все поголовно заслуживают унижения. Даже будь это гнусный и беспомощный, слишком буйный и вспыльчивый революционер, черт его подери! Ох уж эта эмпатия, вечно усложняющая жизнь… — Хм, как умно. Вы почти во всем правы, ей богу! — с нотками восхищения, невозмутимо говорит Клод, чему, раскрыв рот, нелепо поражается Сиэль. — Вы не учли, что я правда не предусмотрел, что эти мои слова могут его задеть и обидеть. Просто пожелал поделиться планами на будущее. Вдруг, заинтересую? — Фантомхайв мгновенно смягчает лицо, когда Клод, подперев бледную щеку рукой, с еле заметной меланхолией, о которой Фаустус даже и подумать не мог, уставился в миниатюрный глазок входной двери. — Все же поражаюсь… Как Алоис, славящийся своим гадким вкусом на людей и падкий на паршивцев, смог раздобыть настолько умного и приятного молодого человека, друга? — Он не мой друг.  — Протеже? — Нет… Еще нет. — Коллеги? — Вернее, но все еще не то. — Враги?  Сиэль долго молчит, вглядываясь — о, неужели?! — все еще горевшую керосинку. Напряженно вздохнув, Сиэль отвечает: — Нет. И, пожалуй, никогда ими и не были… Дождь, кажется, начал стихать лишь через полчаса. Все это время Алоис не появлялся в ожидающей его присутствия квартире; Клод тихо записывал невзрачные стихи в блокнот, шурша острым карандашом по грубому листу; неожиданно для себя, расслабляясь в незнакомом кресле, Сиэль сонливо наблюдал за Зиглинде. Все без толку! Уставшая девочка, взрастившая на лице тяжелые синяки под глазами, спала беспробудным сном, и вряд ли Сиэль бы смог узнать о ее прошлом сегодняшним днем. С вопросительной надеждой Фантомхайв взглянул на Клода; тот равнодушно махнул рукой. И вправду, бесчеловечный Клод, переживший холодный октябрьский ливень и частый, шумный, беспокойный гром, когда из-за сиреневых глубоких туч начало выходить спешно спускавшееся за горизонт солнце, будто бы приобрел неясную человечность на не столь долгое время, которое могло бы показаться Фантомхайву заманчивым. Переодевшись в свою одежду, слабо нагретую белесым солнцем, Сиэль обнаруживает в кармане пальто пару конфет — конечно же, глупое и ребяческое проявление дружелюбия, но жест этот почему-то Сиэлю показался невыносимо теплым, будто бы в никакущем мире не всегда идет война, будто бы не всегда обязательно тревожно осматриваться по углам, вооружившись невидимым оружием, таки не видя собственных врагов. Будто бы не всегда нужно орать о опасности, тревожно сжимаясь пополам от раздирающего страха, пробирающегося в желудок. То удушающее спокойствие, что ощущал сейчас Фантомхайв, казалось ему благодатью. Чьим-то скромным подарком, что следовал бы к теплому примирению. Быть может, этот подарок от людей, коим Сиэль не доверял? Но в чем же был смысл, если Сиэль доверие к людям давно выкинул на свалку, где оно затерялось, чтобы найти его не смог даже самый опытный сыщик Лондона… Алоис таки пришел по окончанию дождя. Он быстрым шагом прошелестел к шинели, накинул ее на плечи, молниеносно, грубо и требовательно схватил раздраженного от такой громкой настырности Сиэля и потащил его к выходу. Нежно попрощавшись с Зиглинде взглядом, Алоис обратился к Клоду твердым, обжигающим своей прохладностью, нетерпящим возражений голосом: — Не жди меня сегодня. Не жди и завтра. Не знаю, когда приду. Быть может, никогда. Завтра я только подойду к парадной, чтобы забрать Зиглинде. Ты ведь не против, если она переночует у тебя? Ох, точно, тебя никто спрашивать не станет. Приютишь, как миленький. Иди к черту, волосатое чудовище. Эти усы тебе совершенно не идут! Сиэль бы думать не мог, что Алоис может быть настолько незамедлительным, скорым, быстродействующим. Фантомхайв опомнился лишь на улице, когда Транси ослабил хватку, а то и вовсе отпустил руку оппонента; когда запах сырой мостовой ежесекундно ворвался в его ноздри; когда вечерний воздух окутал его дрожащее тело. Сиэль не сразу понял, куда ведет его Транси, но вскоре осознал, что после такого неожиданного и пытающегося показаться комфортным гостевого визита в ухоженную квартиру революционер захочет проводить своего «непонятно кого» хотя бы до Невского проспекта. Под покровом сиреневого неба, сердце Сиэля было до блаженного равнодушия спокойно, а рука тепло сжимала дешевые конфеты в кармане, и самозабвенные размеренные шаги отдавались эхом в мокром закоулке. Шумный Алоис был тих, как и весь Петроград; Сиэль утопал радушием в сегодняшних сумерках, уже себе не удивляясь, уже себе не противостоя, а лишь смиренно приняв долгожданное настроение. Первым прервать тишину удалось Фантомхайву. Он спокойно остановился, вынудив революционера остановиться тоже. — Так где ты был все это время? — задает ненавязчивый вопрос Сиэль, зная, что точно не сможет задеть вспыльчивого Транси. И не прогадал. — Сидел в парадной, — самоиронично усмехается Алоис. Он осознанно вздохнул: — Пожалуй, я должен извиниться за все эти сцены, произошедшие перед тобой… — Вовсе и не должен, — простодушно отвечает Сиэль, опустив взгляд. — Впервые за все время мне было так спокойно. Это необычная квартира… И владелец ее тоже странный тип, — Фантомхайв замечает выжидающий взгляд Алоиса. — Честно говоря, он такой нахал и сноб… Услышав то, что жаждал, Алоис яростно, не без ноток ликования, гневно и злобно продолжил за Фантомхайва: — Как же я с тобой, черт возьми, согласен! А ведь с этим грубияном мне когда-то приходилось жить! Вот ведь идиот, усы отрастил… Они ведь ему совершенно не идут, согласен?! Октябрьский ветер забирался в разумы прохожих, пока Сиэль с легким равнодушием следил за бледным от обиды и злости лицом Алоиса, жалостно ругающего собственного «непонятно кого». Какая-то престарелая дама высунулась из ветхого окна и завизжала на Транси. Он умолк и стыдливым шагом пошел вперед, потянув за собой Сиэля. Через некоторое время тихо промолвил: — За меня не так часто кто-либо заступается… Лишь мой товарищ Микадзе. Поэтому я был, — он непонятливо вздохнул, — очень удивлен, когда ты заступился за меня, ведь ты не обязан. Никто не обязан. В том доме стены из картона, а так как я сидел в парадной, то услышал весь твой диалог с Клодом. Ну, полагаю… — Алоис поворачивается к Сиэлю с чрезвычайно милой улыбкой тонких губ, и, кажется, будто сумерки превратились в рассвет, а октябрь в май. Сиэль не должен так завороженно пялиться на завораживающую улыбку чужака. Сиэль не должен испытывать то умиротворение, что испытывает сейчас. Но вскоре позволяет безразличию взять власть над собственным расслабленным телом, лишенным беспокойства и мнимой тревоги. Пускай… Хотя бы на несколько жалких секунд отдохнуть от извечной вражды. И Сиэль улыбается революционеру в ответ — спокойно, вежливо и так же мило. — Спасибо. Да, спасибо. Мой товарищ Микадзе говорит, что людей, с которыми вроде бы враждуешь, но без ненависти — надо называть «соперниками», а не врагами. Кажется, наши отношения попадают под эту категорию? А еще не против ли ты встретиться и завтра, чтобы забрать Зиглинде из рук этого ублюдка? В полдень. Где-нибудь на Невском проспекте. Это может оказаться полезной встречей для нас обоих. — Я и не знаю, что насчет первого твоего вопроса… — непонятливо заключает руки в замок Сиэль. — Если тебе будет удобно охарактеризовать именно так наши отношения, полагаю, могу дать свое согласие, как и на второй твой вопрос. Хм, а твой товарищ Микадзе что-нибудь еще тебе говорил? — задумчиво тянет Сиэль. — К примеру, о революции… — Не волнуйся! — смешливо отвечает Алоис, всунув руки в карманы шинели. Оттуда он достал две конфеты, после чего удивленно и заторможенно продолжил, развернув одну вафельную сладость и отправив ее в рот: — Если будет что рассказать — я срочно же тебе об этом сообщу. Ведь у нас договор. А единственное дельное, чему меня научило то усатое чудовище — это беспрекословному выполнению данных мною обещаний. Вернувшегося домой Сиэля долго расспрашивали, что он делал в Петрограде, когда настал долгий дождь; Сиэль с расслабленной улыбкой отвечал, что повстречал очень интересную черноволосую и зеленоглазую леди, проведя с ней время в чрезвычайно уютном заведении, откуда привез две конфеты и был с точностью  уверен, что в них нет ни капли яда. И что хотел бы повидаться с ней и завтра, на что растроганные родители дали свое бесценное добро. Подоспев прямо к ужину, Сиэль с большой охотой растущей детины съел все предложенное ему меню и, смущенно дернув за подол платья бегающей туда-сюда вдоль стола матери, с неловкостью в голосе попросил еще чая. Не заперев свою зловещую комнату на замок, Сиэль замертво упал на кровать, толком и не раздевшись. Постель ему казалась сплошной прохладной мягкостью, будто весна под покровительством переменчивого холодно-голубого неба, и впервые Сиэль почувствовал ту сдавливающую тягу спать до напряженной боли в голове, которая чувствуется только после летней или зимней бессонницы. Впервые за все мучительное время в России навеял Морфей на Сиэля такое обширное количество усыпляющей пыльцы, что Сиэль спал беспробудным сном так долго, посему проспал завтрак, а слуги и родители, заметившие эту перемену в юном Фантомхайве, просто постеснялись его будить и жалостливо пощадили его крепкий сон. Сиэль проснулся на удивление беззаботный и выспавшийся, но до омерзения простуженный — с кашлем и насморком. Тем не менее, выстояв свою позицию перед родителями, что беспокоились о здоровье младшего сына, Сиэль все равно рванул в Петроград, где, теряясь в хаотичной толпе на Невском проспекте, наполненном русскими отрывистыми словами, искал глазами знакомую золотоволосую фигуру. Фигура нашла Сиэля сама, проворно и ловко оттащив его до самых нищих закоулков, жаждя как можно быстрее увидеть ожидающую визита своих спасителей юную немку — Зиглинде Салливан. Эта же фигура оборачивалась на него крайне удивленно и испуганно каждый раз, когда он чихал или покашливал. Тем не менее, с яростью исподлобья глядя на дом опекуна, Алоис отправил больного забрать девочку, и он, пару раз шатаясь по неудобным лестницам парадной, через некоторое время вывел драматически хромающую Зиглинде. Выглядела она куда лучше, чем в прошлый раз; была досыта накормлена, причесана и помыта; на ней был старый комплект мальчишеской одежды, из-за чего она издали походила на упитанного милого оборванца с глобальными планами на сладости, что вскоре может принести из магазина его пожилая леди — бабушка, еле как проживающая на тщедушное пособие. Алоис со странным выражением лица оглядел Салливан, а затем постарался скрыть какое-то ностальгическое настроение в улыбке:  — Это моя одежда. В прошлом. Интересно, почему он ее до сих пор хранит? — Возможно, — тихо предположил Сиэль, — хотел отнести в сиротский дом, но забыл. Зиглинде, так? Как твоя нога? — Фантомхайв заглядывает в зеленые глаза Салливан и недоумевает, почему она кажется юной ведьмой из старых и далеких сказок европейского фольклора. — Попробуй пройтись без моей поддержки. Сиэль отпустил локоть Зиглинде, и она, обидчиво зажмурившись, попробовала сделать несколько шагов, громко и жалостливо «ойкая» и «айкая». Выглядела она солдатом, лишенным правой ноги. Становится не так забавно, зная, что где-то не так далеко сейчас плетутся по полям множество подобных солдатов — юных, взрослых и престарелых жертв жажды кровопролития без всякого светского гуманизма. В отличие  от скептичного, излишне серьезного, хмурого Сиэля, Алоис весело захохотал, захлопав в ладоши. Транси теплым взглядом встретился с мрачным взглядом Сиэля; они оба пытались понять, куда же спрятать Зиглинде теперь. Но ясно одно — ее немецкая речь может привести не к самому лучшему финале, из-за чего юной Зиглинде придется на некоторое время обойтись ее тщедушным и просто катастрофическим английским. Сиэль, вооружившись дружелюбной ухмылкой, предпринял первые шаги к доверию Салливан. Отведя ее во внутренний двор, остановившись в темном и сыром туннеле, Сиэль, брезгливо фыркнув, присел к ней, равняясь головами.  — Зиглинде, — говорит он, — нужно, чтобы ты рассказала нам все. О прошлом, о том, почему оказалась в такой ситуации, о своем доме. Ты ведь хочешь вернуться домой, так? Скажи, где твоя семья, родители, и мы отведем тебя к ним. Зиглинде взволнованно попятилась от Сиэля, столкнувшись спиной со стеной. Немка неуверенно покачала головой, выражая дикие сомнения и страх. Кажется, она уже долго время была напугана. Недоверие обуревали ее маленькую голову, из-за чего она, щурясь, мнительно переводила взгляд то с выжидающего лица Сиэля на обеспокоенное лицо Алоиса, то наоборот. Тяжело вздохнув, Зиглинде решилась. Шепотом, заставив юношей приблизиться к ее бледному лицу вплотную, она аккуратно начала с того, что родилась в России, в одной из немецких деревушек, ведь в России в принципе всегда было много немцев — приезжали на заработки, жили поколениями в отведенных для этого территориях; все началось с Немецкой слободы, продолжилось обширными миграциями в конце девятнадцатого и в самом начале двадцатого веках. Так и отец Зиглинде — Вольфрам Салливан — вместе с беременной женой решился приехать в Российскую империю на заработки, где ненадолго обосновался в небольшом немецком поселении. Стоит понимать, что, как и у евреев, условия проживания в немецких деревушках были не столь уж и шикарными и комфортабельными, поэтому Вольфрам, как Зиглинде исполнился год, решился переехать всей семьей в столицу, где, открыв собственное кондитерское дело, испытал большую удачу, чем и объяснилась ухоженность Зиглинде; росла она в хорошем доме близ Петрограда, в основном говорила на немецком, немного понимая и говоря на английском и русском, также ознакомляясь и с другими языками, усердно обучаясь многим наукам, особенно любимой химми.  Услугами Салливана пользовались часто, из-за чего доход был хороший. Семья приближалась к статусу мелких аристократов, как вдруг прогремела война; Зиглинде считала Россию собственным домом, не думая о том, что в нем вдруг может оказаться небезопасно, как вдруг прогремела война; Салливаны жили тихой, размеренной жизнью, как вдруг прогремела война, как и страшная германофобия. Первые пару лет войны Салливаны жили на сбережения, предусмотрительно оставленные Вольфрамом, ведь, к сожалению, работать он не мог; любая рабочая деятельность немцев была строга запрещена. В начале сентября этой осени, Вольфрам принял тревожное решение продать дом, дабы выручить прибыли, но и этого он добиться не смог. Оставшиеся сбережения оказались не то, что бы большой суммой. Перед Вольфрамом оказалось два возможных пути — либо перебраться с семьей в ближайшее немецкое поселение, где вместе или порознь можно оказаться депортированным в Сибирь или на Урал, либо перебраться в Петроград и, сменив имя, кое-как дождаться окончания войны. Все стрелки показывали на второой вариант, и Вольфрам, в панике схватившись за голову, в одинокую ночь оставил свой любимый дом и, держась за руки с двумя своими любимыми девушками — женой и дочерью, — тихими и осторожными шагами направился в Петроград, в которой Салливанов никто, по правде говоря, не ждал. И вот, начиная с конца сентября, Салливаны выживали в подпольных кабаках, часто недоедая, нелегальным путем зарабатывая на жизнь с помощью уборок или чистки обуви, или стирки чьих-либо вещей. Вольфрам как-то узнал о неком «подпольном кабаке», где можно нелегально сменить имена и документы; совершенно не задумавшись о безопасности этого заведения, Салливаны добрались до него, где совершенно случайно встретили какую-то ультреволюционную группировки, а дальше, всхлипнула Зиглинде, все в какой-то необъяснимой спешке: ворвались белогвардейцы с громкими криками и попытками повязать всех присутствующих в кабаке. Началась настоящая бойня: юные белые, юные красные наваливались друг на друга с особой безысходной жестокостью, ибо иначе они не могли, ибо таковыми были правила нынешнего времени, схожего с какой-то глупой игрой, войнушкой, в которую играют мальчишки в летнее время, стреляя из пальцев, громко улюлюкая и со злобой целясь воображаемыми ружьями в короткие ноги, напоминающими огрызки, в коротких шортах друг друга. И ведь, как ни посмотри, и белые, и красные были этими же мальчишкам, но так как жизнь, к сожалению, это вовсе не игра, юношам, вместо воображаемых, были вручены настоящие пистолеты и ножи. И детство их кончается даже не тогда, когда их впервые целует дама, ноги-огрызки покрываются черным пухом, а голос грубеет, а тогда, когда в их юношеские груди совершенно, кажется, «случайно» прилетает пуля. — Папенька сказал мне бежать, — глотая свои сопли, мямлит Зиглинде, утыкаясь в сочувствующую грудь Транси, — и я как-то улизнула.  — Когда это произошло? — упорно продолжает расспрашивать Фантомхайв, и Транси со злостью смотрит на него. Однако же нескончаемый поток слез Зиглинде не дает ей не ответить: — Т-три дня назад, не считая этот… — Зиглинде, — тяжело вздыхает Сиэль, вновь присев к ней. Он упрямо заглядывает ей в глаза, пока Алоис с легким недоумением, шоком и серьезностью, но и любопытством наблюдает за своим, так называемым, «соперником», ведь оба они понимают, какой тяжкий ответ придется девочке вытерпеть, — я обещал, что мы найдем твоих родителей. Мы это и сделаем. Глаза Зиглинде переполняются изумлением, недоверием и тревогой, но затем и слезами, и радостному неверию, и просто радостью. Алоис удивлен еще больше. Но Фантомхайв и не думает взглянуть на его шокированное лицо, когда Салливан, пытаясь сдержать изумленную улыбку, вытирает соленые слезы и сопли, с поддельной мнительностью вздыхая. Алоис резко и даже несколько грубо отдернул возмущенного от такого дикого обращения Сиэля от ахнувшей Салливан, отведя его в сторону. Испытывающие глаза хмурого Алоиса пронзительно глядят в покойную, но красноречивую душу Сиэля, тут же от революционера отступившего. — Ее семья мертва! — надрывисто шепчет Транси. — Как ты можешь давать ей такие пустые и оскорбительные обещания?! Хорошо, родители ее живы, — Алоис возмущенно прячет взгляд, — что очень маловероятно. Но где же они? Не поведем же мы ее туда, откуда ее отец приказал бежать?! Да и его, скорее всего, уже сослали сами знаете куда! — Есть, конечно же, вероятность, что их сослали… Но мы не можем знать наверняка. Отец сказал ей сбежать лишь потому, что тот кабак был опасен лишь в тот момент. Это было сделано лишь для того, чтобы Зиглинде не видела кровопролития. Возможно, ее родители тоже скрылись из перепалки, ибо невозможно, что в кабаке полегли бы поголовно все. Исходя из этого, я делаю упор на то, — с наигранной невозмутимостью произносит Сиэль, — что родители Салливан спаслись и от убийства, и от ссылки. Думаю, они ищут ее. Логичнее всего было бы искать поблизости кабака. Если бы Зиглинде ни встретила нас, ни получила бы рану — рано или поздно, ей бы пришлось возвратиться в кабак. Собственно, поэтому нам нужно проверить территорию у кабака. Алоис долго думал, либо усердно изображал мыслительный процесс, жуя тонкую нижнюю губу. Наконец он всплеснул руками, подтягивая рукава шинели, как будто неохотно соглашаясь, что позже высказал и словами. Алоис вновь оглянулся на понурую Зиглинде. — А что же будет, если ты ошибаешься? — сомнительно спрашивает Транси. — Что же, — вздыхает Сиэль, — тогда, если мы увидим поблизости опасность, то уйдем оттуда. Расскажем Зиглинде о том, что приключилось с ее родителями… И отведем ее, к примеру, к каким-нибудь твоим знакомым, которым бы понадобилась помощь лишних рук, пускай и маленьких. А таких знакомых, я знаю, у тебя невероятно много. Давай не будем стоять. Нужно двигаться. В конце-то концов, не хотелось бы вновь застать проливной дождь, а он будет, даже если сейчас на небе ни облачка. Заручившись хорошим ориентированием революционера в Петрограде и нелепыми подсказками маршрута Салливан, Сиэль повлек за собой своих оппонентов, когда сиреневые, голубые, черные грозовые тучи медленно собирались над серой столицей; похоже, дождь обещается чуть ли не каждый день на протяжении недели. Названия у того злополучного, рокового подпольного кабака не было, было лишь сокрытое за подозрительностью место, и Зиглинде неуверенным указывала пальцем на какие-то сомнительные закоулки, а Алоис с терпеливой улыбкой переспрашивал ее: «Точно ли? Ты уверена? Подумай еще раз», и тогда девочка вздыхала и указывала на более верные пути, пока Сиэль, что в итоге то перегонял остальных, то плелся позади них, размышлял над ситуацией, в которую попал, пытаясь насильно вытащить из нее какие-то моральные уроки, какой-то толк, какую-то неясную выгоду для себя, но затем понял, что чаще всего у помощи к другому нет ни толка, ни выгоды, есть лишь бескорыстность и глупая доброта. Ныне Сиэль вновь был спокоен, понимал причину этого спокойствия, пытался его поддерживать, улыбаясь Зиглинде и оказывая непонятному революционеру неподдельную вежливость, которую он запоминал, из-за чего отвечал тем же. Все это способствовало облегчению не столь уж и легкой задачи, и вскоре небольшой квадратный закоулок, окружающий дверь в кабак, был обнаружен наблюдательной Салливан. Сиэль, помолчав некоторое время, решил обойти его и осмотреть его  призрачную тишину, дав Зиглинде совет искать своих родителей с помощью того, что было принято только у них — какими-нибудь случайными, но говорящими фразами, цитатами, и Алоис, ненадолго затихнув, погрузившись в мысли, подтвердил, что это достаточно умный ход, но слегка не осторожный. Фантомхайв и с этим был согласен, но главным аргументом относительно этого хода выступила некоторая безлюдность в этом закоулке, что даже казалась странной. Некоторые совершенно случайные люди могли бы услышать слова Зиглинде, предназначенные ее родителям, но не столь оказалось бы это страшным и ужасающим, как если бы людей было больше. Зиглинде просто дико обрадовалась возможности увидеть семью; словно маленький щенок, она была быстрая и неугомонная, из-за чего, крича немецкие слова — «Mutti», «Vati», «Wo seid ihr?!», «Ich bin hier!», — заслышав которые Сиэль побледнел и испугался, быстро побежала за угол тихого двухэтажного дома, пока революционер пытался остановить Фантомхайва, беспокойно побежавшего за ней. Глухой стук. Испуганный детский вздох. Раздраженный русский мужской голос: — Это что здесь такое? Немецкий ребенок?! Сиэль прочувствовал все вражеские злость, неприветливость, усталое отвращение голоса за углом — очевидно, солдата, ибо дальнейшими звуками последовали не только заторможенный топот Салливан на одном месте, но и шорох чего-то громко трущегося о одежду — ремень, ружье, перчатки. Фантомхайв слышит струящуюся опасность за углом, перекрывающим весь обзор испуганной немки и взрослого белогвардейца, которому необходимо выполнить ряд приказов, тесно касающихся германофобии, иначе произойдет непоправимое унижение и гибель в какой-нибудь бедной богадельне; естественно, допускать мужчине подобное совершенно нельзя. Фантомхайв в шоке, что не распознал этот опасный исход событий еще у дома Фаустуса, но знает, что раз не предчувствовал — значит, эту угрозу еще может исправить. Он с тихим встревоженным шепотом оборачивается к застывшему революционеру: — Черт возьми, надо вызволять! Мы должны пойти и освободить ее… — и затем, увидев побелевшее до цвета первого снега лицо Алоиса, понял: им-то за угол чрезвычайно рискованно. Судя по всему, как понимал Сиэль, за тем углом и находится как раз таки вход в тот самый подпольный кабак, в котором устраивались революционные сходки; недавно его обнаружила белая гвардия и, совершенно естественно, будет его охранять, выжидая каких-либо случайных революционеров, не знающих о произошедших событиях, но захотевших прийти в этот кабак. Следовательно, любые юноши могут оказаться революционерами в глазах того белогвардейца за углом. И вся загвоздка в том, что один из этих юношей, прячущийся за углом от белогвардейца, и вправду был революционером. Сиэль тяжело вздохнул. Рванул вперед, наплевав на все предыдущие рассуждения, но Транси остановил его, схватив и зажав рот. Откуда у недоедающего подростка столько сил? Попытки Сиэля освободиться из дрожащих, бледных, мокрых от холодного пота, но невероятно цепких рук трясущегося Алоиса потерпели неудачу.  Захваченный в беспомощный плен, Фантомхайв беспомощно выслушивал беспомощные заикания беспомощной Зиглинде под зорким взглядом грозной фигуры белогвардейца. — П-простите… — с ощутимым акцентом пробормотала на русском Зиглинде. Судя по шагам, она медленно попятилась назад, неловко и испуганно хрустя тонкими пальцами. — Нет, нет, нет. Я все слышал. Ты — немка, не нужно пытаться это скрыть. Ты должна пойти со мной, — холодно говорит мужчина. Послышался шорох одежды, а за ним последовавший панический крик шумно брыкающейся Зиглинде. — Черт возьми, хватит орать! Стой… Послушай же! — Rette mich! Rettet ihn! Ich will zu meiner Mutter! Mama! Papa! Papa!!! — истерически вопила Зиглинде, слабыми, безвольными, истощенными ударами пытаясь отбиться от рук мужчины. Был слышен укус с усердными детскими стонами; невнятная брань белогвардейца. — Спасите! Пожалуйста…! Пожалуйста! Помогите мне!!! Глухой удар. Плач Зиглинде прекратился. Сиэль ожидает, как из-за угла потечет пахучая железом красная жижа — густая кровь, но кроме одного глухого удара ничего не последовало. Лишь один только красноречивый, вопиющий, одинокий, страшный и невыносимо холодный удар в октябрьской тишине ядовитого закоулка. Только один глухой удар, и неведомая сила тянет за собой безвольного шокированного Фантомхайва как можно дальше от этого проклятого места от высунувшегося из-за угла белогвардейца, что с громким раздражением воскликнул беглецам стоять; от оглушительной пустоты, когда-то заполненной глухим ударом. Сиэль опомнился лишь тогда, когда завелся в хриплом кашле, ноги начали изнемогать, в глазах помутнело от излишне резкой остановки. Оперевшись дрожащими руками в так же дрожащие колени, Сиэль пытался отдышаться, что давалось ему не то, что бы легко, ведь он больной астматик. Фантомхайв медленно поднял взгляд на совершенно не здоровое своей синеватой бледностью лицо революционера, что немигающими, огромными, расширенными и глазами, и глубокими зрачками испуганно, но с некой тревожной, шокированной, напрягающей заторможенностью глядел на Сиэля. Или, скорее, куда-то за Сиэля, в неизвестную невидимую дорогу от врат ада до пути тихого, но обескураженного безумностью, оснащенного бесконечными домами. Сиэль выпрямился. Он безвольно прислонился к стене жилого дома. Шныряли рядом забулдыги, студенты, простые малоимущие, но Сиэлю казалось, что рядом совершенно никого нет. Кроме трясущегося Алоиса, что все никак не мог поднять взгляд вперед или же на своего шокированного оппонента. — Что же ты натворил… — шепчет Фантомхайв.  Алоис опомнился, вздрогнув. Наконец он взглянул на Сиэля, но тут же отвел взгляд, сглотнув страх в горле. Транси, нахмурившись и понуро сложив беспокойные руки в карманы, судорожно вымолвил: — Т-ты что, теперь будешь меня винить?! Ведь я говорил, что там может быть небезопасно! К тому же, черт возьми, это невероятно опасно — просто так попасться на глаза белогвардейца! Не подумал о своей семье?! А мне ведь, — Алоис зажмурился, мучительно схватившись за голову, — попросту нельзя… Ведь я еще должен свершить революцию, поэтому…! Да и… И…! — Алоис захлебнулся в собственном противоречии, из-за чего он, долго молчав, наконец упрямо воскликнул, закрыв руками рыдающие глаза: — Ведь, в конце концов, это была твоя ошибка, посоветовать Зиглинде кричать эти паршивые немецкие слова!  — Да… Да, пожалуй, это была моя ошибка… — недолго выдержав тишину, прерывающуюся невнятными всхлипами революционера, тихо и медленно произносит измученный Сиэль, уставившись себе под ноги. Сердце его то пропускало долгие удары, то начинало безудержно биться. — Но ты не дал мне ее исправить. — Я… Я не убийца! — тревожно восклицает Алоис, дрожа всем хрупким телом. Сиэль, терпящий внутри себя настоящий ураган шока и мрака, что разрывали кости, внутренности, кровеносные сосуды в клочья, но не дающий им выглянуть наружу, с тихой наблюдательностью поглядывает беспомощно бьющегося в агонии Алоиса. — Ты это хочешь сказать, черт тебя подери?! Нет, нет, нет…! Я поступил разумно, ведь если бы ты все же побежал спасать ее, то навлек опасность не только на нас двоих, но и на наших близких, ведь так?! Да?! Боже, не молчи! Перестань молчать, скажи же хоть что-нибудь! — Я… — одними губами говорит Фантомхайв, но Алоис его слышит. — Я не могу принять твой поступок за разумный… Нет… К черту… Я хочу отказаться от своих вчерашних слов. Мы не соперники друг другу. Мы и не враги. С этого дня мы друг другу никто… Ибо я хочу прекратить наши встречи. Алоис поднимает раскрасневшиеся печальные, пробитые болью, насквозь испуганные глаза, смоченные жирными каплями слез на Сиэля, что свои глаза наоборот запрятал, тяжко нахмурившись и отойдя от стены. Он встал напротив застывшего Транси, правда, ненадолго; не выдержав, через несколько секунд Сиэль начал отступать шаткими шагами. В последний момент, тяжело и сипло вздохнув, Сиэль поднял строгий и холодный взгляд на изумленного Транси, что, бесхребетно покачав головой, нахмурился, вытирая выступающие слезы. Безуспешно. Слезы льются, будто ноябрьский ливень за окном. — Почему? — промямлил он. — Думаю, вы и так знаете, Алоис, — с легким испугом, неприязнью, пренебрежением произнес Сиэль. Это решение тяжело ему дается. Но столь беспомощный оппонент Сиэлю не дался даже за гроши. Он сам найдет защиту и спасение от революции в себе, в случайных разговорах, слухах… Но не в этом трясущемся человеке, к которому испытываешь и равнодушие, и неприязнь, и ненависть, и влечение. Ведь это совершенно не нормально! Не нормально… Это не может так продолжаться. И Сиэль, вновь отпустив прежнее спокойствие от себя, решил прекратить всякое общение с непонятным революционером, приносящее двоякие чувства, что только, как ни посмотри, мешают. — Извините… Даже, быть может, всего-то на время… Но нам стоит прекратить видеться. Надеюсь, вы меня понимаете? Был рад с вами сотрудничать. Но сейчас, ах, — Фантомхайв тяжело вздыхает, скорее отвернувшись от испытывающих глаз Алоиса, — прощайте. Сиэль быстрыми шагами направился куда-то вдаль — куда именно, быть может, и сам не понимает. Алоис встревоженно поднял уголок губ, а затем, округлив глаза, помрачнел до бела, разойдясь в громких рыданиях. Хромающими и неуклюжими шагами направляясь в «Птичку», трясущимися руками он-то хватался за голову, то прятал в них мокрое лицо. Редкие прохожие обращали на него редкое внимание, которое слонявшемуся под тяжестью тоски Алоису совершенно не было нужно или необходимо. Пересохло горло, быть может, стоит выпить? У «Птички» Алоис забывчиво высынулся из собственных рук. На его красный нос упала холодная капля откуда-то сверху; быть может, Всевышний, засмотревшись на боль Транси, случайно пролил стакан воды? Нет же, никакого Всевышнего не существует… То пошел дождь.