Meurs! Mon ami

Где-то не так далеко от Петрограда, сокрывшись за темными ветвями деревьев, качающихся под покровительством тускнеющего октябрьского неба, прятался прямоугольный серый особняк, у коего поблизости не было ни богатого сада с душистыми цветами, ни конюшни с бесчисленными лошадьями, ни чего-либо ярко указывающего на истинный статус семьи, проживающей в этом неприметном здании. Лишь отчетливый аромат крепкого чая, смешиваясь с запахом готовящегося ужина, перекликиваясь с шорохом газеты и ненавязчивым топтаньем по светлому паркету легких женских каблуков, проникал во внешний мир, что медленно исследовался двумя подъезжающими к особняку каретами. Сиэль, округлив свои синие глаза, хмурясь и выставляя перед собой вылезающую из кареты Женю, с недоверием глядит на соседнюю карету, кучер которой вот уже любезно открывал дверцу, приглашая своего пассажира выйти. Кем же был этот таинственный пассажир, Сиэль увидеть так и не смог. Женя, привыкшая лезть ко всем и вся — даже будь оно человеком статусом выше — со своей горячей любовью к невинной тактильности, вдруг поворачивает бледное лицо господина к удивленному своему, беспокойно выслушивая сбившееся дыхание юноши, чьи брови, съехавшие к переносице, подавали окружающим знак о ворвавшейся в душу тревоге. Кучер кареты двух неуклюжих отроков был столь же неуклюж и, нелепо улыбаясь, сует свою дрожащую руку Сиэлю под нос, вымаливая два рубля за проезд, тем самым загораживая черную как смоль фигуру незнакомца, кою дворецкий Танака тут же радушно встретил на пороге. — Господин, вам нездоровится? — с беспокойством спрашивает Женя. С ужасом вздыхает: — Неужели астма?! — Нет, все в порядке! — торопливо отвечает Сиэль, выскользнув из хватки служанки, пытаясь зацепиться хоть одним любопытным глазком за приехавшего мужчину, от которого веяло воняющей сыростью хлипкой, ненадежной мнительностью. — Государь милостивый, — тут же прилетает под нос Сиэля мозолистая рука кучера, что пахла будто бы майским потертым теплом, — будьте добры, два рубля-с. — Черт возьми, — тихо шипит по-английски Сиэль, тут же вежливо переходя на русский: — Сию минуту… К тому моменту, как назойливая раскрасневшаяся Женя и нелепый жадный кучер были удовлетворены вниманием торопящегося Сиэля, дверь особняка ежеминутно захлопнулся, пустив тревожащего незнакомца внутрь. Сиэль, измученный сегодняшними переговорами с глупым и до прескверного ужаса отчаянным революционером, устало оглядел неприветливую коробку впереди, что за все долго тянущееся время так и не смог признать собственным домом. Утомляющийся вечерним осенним воздухом, в котором чувствовались нотки неожиданного приближающегося дождя, Сиэль вновь, хоть и занимался этим уже несколько раз ранее, с мнительностью обтер с продуваемого пальто все следы сегодняшнего пребывания в грязном подпольном кабаке и, кивнув Жене, провожающей кучера, с медленной неохотой, скрепя сердце, подступил к особняку, но затем остановился, так и не решившись войти в столь странное здание в одиночку. Этот дом никогда его не радовал, как радовал других членов его семьи, к примеру, Астре или Винсента. Сиэль же видел один мрак в этой неприветливой обители, по коей, холодными ночами, бродил устрашающий сквозняк, имея какую-то личную неприязнь к Сиэлю, из-за чего частенько пробивался в его комнату, заставляя и так болезненного юношу съеживаться под толстым одеялом, так и не отогреваясь до наступления утра. И лишь когда Женя двинулась в сторону особняка, Сиэль ее обогнал и невозмутимо, горделиво задрав красный от морозца нос, поплелся впереди нее. А она, умилительно хлопая редкими белесыми ресницами, лишь кротко улыбалась и позволяла своему юному господину вновь ненадолго вернуться в беззаботное ребячество, которое не обременяли ни тревога, ни страх, ни дискомфорт при виде прямоугольного серого особняка, что находился где-то не так далеко от Петрограда, сокрывшись за темными ветвями деревьев, качающихся под покровительством тускнеющего октябрьского неба, готовящегося принести гражданам ливень. Как то и происходило уже на протяжении пятнадцати лет, Сиэля на пороге встречает Танака. И пока юноша капризно ворчит, прощаясь  взглядом с Женей, которую тут же за собой поволокла неожиданно появившаяся строгая экономка, Танака успевает снять с него пальто, мягко расгладив растрепавшиеся сизые локоны. Сиэль доверительно подвигается к уху Танаки. С родственниками Сиэль имел гнусную привычку общаться шепотом, если на территории особняка появлялся незнакомец, чужак. Дворецкий пытается сменить атмосферу с мнительной и тревожащей на более благоприятную и гостеприимную, улыбаясь и в полголоса говоря: — Что-то я не заметил вашего приезда. — Тс-с-с! — шикает Сиэль, вплотную прижав указательный палец к своим губам. — Ну, немудренно. Здешние руские кэбы останавливаются на расстоянии нескольких метров от пункта назначения, из-за чего минут двадцать уж точно придется плестись до желаемого места, — устало ворчит Сиэль. Вздохнув, он решается спросить: — Что за гость к нам пожаловал? От него пахнет подозрительно. — От него пахнет разве что французскими духами «Guerlain Imperiale», юный господин, — усмехается Танака. — Не припоминаете? Ваш отец пользовался этим парфюмом, когда мы только переехали в Российскую империю. А джентльмен, пожаловавший к нам… — дворецкий оглядывается на лестницы и, заприметив кого-то, радушно вздыхает: — Ох, разве это не он же? Сердце Сиэля болезненно отмирает, будто по нему прокатились несколько повозок, набитых тяжелыми строительными материалами, когда звенящий звук аккуратных шагов наполированных дерби оказывается совсем рядом, практически позади. Терпкий цитрусовый запах «Guerlain Imperiale», что будет являться Сиэлю в самых болезненных кошмарах, ежеминутно проникает ему в ноздри, отталкивая от реальности и погружая в далекие сладострастные времена, когда реальность не ощущалась и вовсе, прошлое не имело значения, а будущее казалось злой шуткой. Дыхание Сиэля судорожно сбивается, и волнительные искры, появившееся в затуманенном взгляде, насмешливо смеются над Сиэлем, что каждой своей напряженной до сломления нервной клеткой прочувствовал появление мужчины позади, будто это был не человек и вовсе, а лишь дьявол воплоти, недавно пообедавший человеческой плотью и готовящийся поужинать новым свежим мясом, нежнейшим на вкус, измученным и юным — самим же Сиэлем Фантомхайвом. — Сэр, — улыбается Танака, мягко отпрянув от помрачневшего Сиэля, — уже побеседовали с господином Фантомхайвом? — Да, — слышится голос, подобный тянущийся смоле — липкой и вязкой, из-за чего Сиэль вздрагивает, напряженно нахмурившись, — граф Фантомхайв пригласил меня на ужин. Надеюсь, вас не затруднит порция на еще одну персону? — Ну, что вы, — любезно отвечает дворецкий, махнув рукой, облаченной в белоснежную перчатку, что Сиэль в детстве часто любил надевать на собственную крохотную руку, — что стоит заметить, уже скоро мы начнем накрывать на стол… Ах, — понимающе шепчет Танака парализованному Сиэлю, омрачненному настолько, что перед глазами показалась раздражительная пелена, — юный господин… Спрятав дрожащие руки в карманы теплых брюк, Сиэль издал тихий вздох, прерывающийся громким стуком сердца, что билось в унисон с напольными часами, стоявшими совсем рядом с незнакомцем, что вежливо, терпеливо выжидал каких-либо приветствующих слов Сиэля, чтобы затем потянуть его к себе, когтистыми лапами своими выдрав его юное сердце, пустясь в медленное дьявольское поедание его мертвой, однако еще теплой туши. Впервые Сиэль столь тревожно реагировал на незнакомца… Даже революционер, планировавший донести динамит до другой революционерской террористической группировки, не настолько загонял Фантомхайва в ужас, как это делал незнакомец, чье лицо юноша даже не видел. Ноги Сиэля готовились подкоситься, чтобы упасть навзничь, на колени, зарывшись лицом в трясущиеся руки, но он немедленно одернул себя, одернул бешеную интуицию, бившую сигнал тревоги. Выдержав кроткий взгляд Танаки, немо выпрашивающего юного господина совсем немного вежливости, Сиэль, опустив глаза, судорожно смог найти в себе силы на время заглушить страх и неприязнь к незнакомцу, медленно, но с яркой учтивостью повернувшись к нему. Взглядом Сиэль наткнулся на предоставленную рукопожатию тонкую, однако достаточно большую, элегантную руку, оснащенную в темно-синюю, как зимняя ночь, перчатку. Высоко подняв мнительные глаза, Фантомхайву предоставилось лицезреть лицо достаточно высокого, вытянутого чужака: он был невероятно красив и аккуратен во всех чертах лица; брови длинные и тонкие, они могли показаться нарисованными, оттого и несколько феминными — а то бишь идеальными; глаза лисьи, раскосы, дьявольски завораживающи своей бордовой радужкой, что была окружена сотней пушистых темных ресниц; тонкие губы словно настоящего инкуба были растянуты в доброжелательной улыбке, скрывающей за собой нечто иное, неизведанное. Красота была столько трепещущая, сколько и пугающая. — Мое имя, — произносит мужчина с легким, романтичным, будто бы французским акцентом, что казался невинным, детским, наигранным, — Себастьян Михаэлис. Сиэль Фантомхайв, верно? С неприкрытым изумлением, что искрами запрыгало в раскрытых синих глазах, Сиэль отпрянул на цыпочках от Себастьяна, что был прекрасен, словно породистый кот, внешне, а внутренне, готов был поклясться Фантомхайв, зверский, отвратительный, безжалостный и лицемерный не как какой-нибудь избалованный и глупый ребенок, а как властный, уверенный в себе, насмешливый мошенник. Танака, легко подтолкнув Сиэля, помог ему, застывшему в неловкой позе, прийти в себя. Сиэль незаметно нахмурился, вытащил из кармана нагретую бледную руку, вложив ее в массивную, длинную руку Михаэлиса. Тот незамедлительно ее пожал, обхватив столь сильно, что суставы обоих дали о себе знать щелчком открывающегося замка, и, улыбнувшись, фыркнул. Что уж говорить, ладонь Сиэля была запотевшей, и не каждому важному взрослому, с бережной проницательностью относящейся к своим перчаткам, захочется долго держать ее. — П-прошу прощения, — сипло начинает Сиэль, ближе отходя к Танаке, чуть ли не прячась за его старческой спину, — а каков род вашей деятельности? И с какой целью приезжали к моему отцу? И хоть Себастьян нисколько не смутился подобной юной заинтересованности, Танака все же, из стариковой солидарности, присущей всем в отношениях старого, проверенного годами дворецкого и взрослого состоятельного джентльмена, решил ему подсобить: — Господа, настал час ужина. Юный господин, прошу, умойтесь с дороги, а вас, господин Михаэлис, я провожу до столовой. Себастьян прошел за дворецким, оставив хмурого Сиэля одного у плотно запертых входных дверей; никакой чужак через них пройти не сможет. Верно, ведь чужак уже в укромной обители. И Сиэлю показалось, что, прежде чем оставить его в одиночестве, глаза Себастьяна небрежно блеснули ядовитым, диким, в то же время заинтересованным огоньком, из-за чего юноша поспешил добраться до уборной, где долго обливался прохладной водой, пытаясь смыть с себя всю зловонную людскую грязь, приобретенную за насыщенный проклятой смолью сегодняшний день. Ужин был спокоен и приветлив в кругу любящей семьи, и душа Сиэля немного успокоилась в этот светлый час, хоть и его организм, недомогая из-за проявляющегося невроза и голодая вот уже более двух дней, все еще не был способен принять пищу, хотя зверский голод буянил и заунывно ныл. Рэйчел, всегда скурпулезно подбирающая свой наряд по последней британской моде — то «ар-деко», то «ар-нуво», игриво вышагивающая оголенными лодыжками на кремовых каблуках с низким каблуком, в свободном, неприталенном, прямом платье-чехле с висящими рюшами, в вязаной собственными руками белой беретке, иногда с трепетной заботливостью интересовалась состоянием здоровья Сиэля и его плохим аппетитом, а он, даже не взглянув на еду, пытаясь заглушить урчание живота, улыбчиво отвечал матери, что не голоден. Рэйчел возвращалась ненадолго на свое место, к попивающему кофе Винсенту, а затем вновь вставала, поочередно обходя всех присутствующих за столом. Астре, разинув рот, редко обращал внимание на бегающую по всей длине стола мать; его восхищенный взгляд был прикован к восхищающему мистеру Михаэлису, что вел даже очень беззаботный разговор на поверхностные темы с Винсентом, но оба они выглядели так, будто бы уже, как давние хорошие приятели, вели долгие диалоги и о моде, и о политике, и о экономике. Атмосфера была безумно веселой и дружеской, точно незнакомец Себастьян был самым лучшим другом Винсента, являлся хорошим советником для Рэйчел и наблюдал за близнецами Фантомхайв с пелёнок, однако Сиэль, подгоняемый подозрениями, знал, что Винсент, несмотря на всю свою общительность, был закрыт для новых знакомств, из-за чего друг у него был один, да и то живущий ныне в Германии. Сиэлю так и хотелось написать жалобное письмо дяде Дитриху, что лучший друг его изменяет ему с каким-то посторонним демоном, чертовым, проказливо растягивая имя, Се-е-еба-а-астья-я-яно-о-ом. Абсурд! Что-то не так, и Сиэль не может поверить, что отец тоже так не думает. — Мистер Михаэлис! — вдруг, жаждя внимания удивительного взрослого, восклицает Астре. Сначала Себастьян ловит на себе мнительный взгляд тут же отвернувшегося Сиэля, только потом поворачивается к Астре. — Мистер Михаэлис, а чем вы занимаетесь? Вы ведь тоже из Британской империи, да? Из-за вашего акцента, — смешливо подмигивает Астре, — можно подумать, что вы француз, но лишь знаток поймет, что вы слишком глухо произносите слова для француза. — Ох, — вздыхает Себастьян, приподняв брови, — меня раскрыли! У вас удивительные дети, мистер Фантомхайв. Такой грамотностью не все блещут в столь юном возрасте. Кто же занимался их обучением? — С переездом в Россию, — отвечает Винсент, — у меня появилось куда больше свободного времени, чем было до этого, ибо мне больше не приходилось пару раз в день объезжать графство ради проверки. Так что обучением моих сыновей занимался их отец — то бишь я, собственной персоной, — горделиво хмыкает он, а заметив грозный взгляд жены, немедленно смущается, — ну и их мать, конечно же, тоже. — Надо отдать должное и мальчикам, — потрепала по голове Астре Рэйчел, — они также занимались и самообучением. Сиэль и вовсе иногда до самой поздней ночи засиживается в библиотеке. Эти ненавязчивые слова проникают в самое сердце Сиэля, обливая теплой и пускай неосознанным, пускай мимолетным, но признанием. Легкая улыбка Сиэля тут же исчезает с лунного его лика, когда он замечает прикованный к себе ехидный взгляд мистера Михаэлиса и его инкубовскую улыбка, полную чревоугодного, зверского вожделения. За окном раскаты грома. Сиэль хмурится, спрятав взгляд; его только что похваленное достоинство не может вынести подобного смущающего, тревожащего унижения. Сиэль позволяет себя больше не прятаться. — Так откуда же вы, мистер Михаэлис? — с тишиной во взгляде, с язвительной мнительностью в голосе произносит Сиэль. — Англия, Уэльс? Почему сейчас вы в Российской империи? А как же связаны с моим отцом? — Сиэль, — со смешком, прикрывающим раздраженность,  прерывает сына Винсент, — слышал выражение «любопытной Варваре на базаре нос оторвали»? Это русский аналог нашей пословице «Любопытство сгубило кошку». Ты и сам знаешь, что это означает. — Ой, а кто оторвал? — с шоком вздыхает Рэйчел. — Бабай! — грозно восклицает Винсент, оголив клыки. — Почему сразу оторвали? — задумчиво говорит Астре. — Может, у нее сифилис был… Смех на столь неудобную шутку заполняет столовую, из-за чего Сиэль расстроенно вздыхает, и, кажется, на его назойливые вопросы можно закрыть глаза, но Себастьян учтиво прокашливается и, ненадолго задержав взгляд на Винсенте, начинает: — Я из Англии. Приехал в Российскую империю еще давно, будучи таким же юнцом, как и вы, Сиэль, на заработки. Я открыл ювелирную лавку в Петрограде, где я и познакомился с мистером Фантомхайвом. Почему же теперь я в гостях у вас? — Себастьян аккуратно отпивает свой чай. — Не берите в голову, — на лице Михаэлиса появляется хищная, дьявольская улыбка, на которую обращает внимание уже не только один Сиэль, но и все довольно чувствительные члены семьи Фантомхайв, — всего лишь персональная консультация. Сиэль переглядывается с отцом, немо выпрашивая веры к себе, к своей интуиции, к своим предостережениям. Винсент с непривычным для него холодом затыкает мольбы Сиэля, скептично оглядывая Себастьяна, что, кажется, был единственным, кого ничего не волновало в этот тревожащий момент. За окном словно бесконечный ливень, угнетающий своим октябрьским холодом, а внутри особняка — задумчивая тишина. Винсент немедленно берет трепещущее дело в свои руки. — Боюсь, в подобную погоду вам будет тяжело добраться до дома в Петрограде, мистер Михаэлис, — произносит Винсент, встав из-за стола, — не хотите ли остаться на ночь? — Что же вы, — с сожалением качает головой Себастьян, — мне и так очень неудобно за ужин. Однако ж, вы столь добры ко мне… — Я настаиваю, — упрямо улыбнувшись, отвечает Винсент. И это конец каким-либо спорам: наигранно-любезным уговорам и отговорам, неловким улыбкам и потираниям ладоней, как то было принято у грязных мух и чопорных аристократишек. Винсент и Себастьян еще долгое время о чем-то разговаривали в столовой, терпеливо прерываясь, когда раскаты грома и всхлипы ливня на улице шумно плясали контр-данс, а Рэйчел и ее сыновья отправились обуздать дальние углы собственного особняка в одиночку; Фантомхайвы не любили сидеть друг на друге, проводя время вместе, лишая любимых своих размеренного, спокойного одиночества. Когда Рэйчел отправилась в библиотеку, и близнецы остались наедине в коридоре на втором этаже, Сиэль схватил за руку брата, завлекая в свою комнату. Астре пытался сопротивляться, но младший брат, подгоняемый мнительностью, иногда становился сильнее обычного. Деревянная дверь громко захлопнулась в унисон с пронзительным для ушей Астре фырканьем Сиэля. Младший близнец оглянулся на старшего с грубым упреком. — Ну? — тихо произносит Сиэль, скрестив руки на груди. — Ну, что? — устало вздыхает Астре, выдавливая внимательную улыбку. — Ты опять за свое, да? — Астре, пожалуйста… Будь осторожен с этим человеком — мистером Михаэлисом, — заметив пронзительное неверие в глазах брата, Сиэль потускнел. — Я… Я впервые чувствовал подобную тревогу, стоило мне только взглянуть на него, — молния за окном сверкнула желтизной, подтверждая слова Сиэля. — Сиэль, пора взрослеть. Ну нельзя же вечно прикрывать свою «социофо-о-обию» этой паршивой интуицией! — Сиэль, заслышав слова брата, с небрежностью в движениях отворачивается от него и бредет к окну, раскрывая шторы, затем зажигая близстоящую на тумбочке керосиновую лампу. Делая все, лишь бы заглушить приторно-заботливые слова Астре. — Я не вижу в мистере Михаэлисе чего-либо плохого, а ты слишком предвзято к нему отнесся, так и не успев с ним толком познакомиться. Сиэль, все будет хорошо, верь мне! — Астре, я не поверю тебе до тех пор, пока ты не станешь верить мне. Сделай одолжение: сегодняшней ночью, крепко закрой на замок дверь в свою комнату, пожалуйста. Ты и сам знаешь, что творится в стране, и что может пролезть в наш дом под покровом ночи… Что же, — Сиэль поспешно бредет к брату, выталкивая его из комнаты, — я сделал, что должен был, предупредив тебя. Вот увидишь, Астре, когда-нибудь мои навязчивые мысли и бредовые идеи спасут тебе жизнь! Астре же был куда более атлетичен и сильнее, чем Сиэль, потому остановить его толчки из помещения оказалось достаточно простой задачей. Грубый, прямолинейный Астре, обращающийся учтиво разве что со своей семьей и ближайшим окружением, неожиданно утерял черту смягчать свои слова, обращенные к младшему брату, из-за чего, недовольно сверкнув глазами, громко и неожиданно угрюмо начал: — Будь добр, перескажи мне все плохие черты, которые ты столь лестно отметил в мистере Михаэлисе! Как по мне, он удивительный джентльмен. Галантный и умный, а ведь отец уже давно не принимал подобных гостей, когда мне бы, как и тебе, уже давно было полезно завести общение со взрослыми и собеседниками, для нашего же развития это чрезвычайно…! — Астре затих, заметив во взгляде брата презрительное раздражение. — Полезно, и не смей этого отрицать… — Как ты смеешь обвинять меня в ребячестве, ведя себя настолько инфантильно? — злобно воскликнул Сиэль, недовольно вскинув руками. — Так вот почему ты выгораживаешь этого проклятого Михаэлиса: жаждешь подружиться с ним, о, идиот! Если так сильно скучаешь по общению с кем-нибудь — как то было в Англии, когда мы дружили с Элизабет и Эдвардом — то у тебя же есть отец, мама… У тебя же есть, — с волнительными нотками в голосе, шепчет Сиэль, прикрыв взгляд дрожащей рукой, — я, и я тоже умею разговаривать… Кто угодно, но лишь бы не он, не этот чертов незнакомец! — Мне… Мне очень грустно наблюдать за тем, как наше общение медленно начинают заполнять подобные ссоры, Сиэль, — вдыхает напряженный, обременительный воздух комнаты брата Астре. Он смотрит на свои лакированные ботинки. — Давай, как и всегда, оставаться при своем мнении и не лезть друг к другу в частную жизнь. Идет? — Астре, — мстительно бросает Сиэль в ответ, отворачиваясь от брата, что под гнетом вечно неприветливой комнаты с каждой секундой мрачнел и тускнел. Его комната всегда была залита светом, а в комнату Сиэля проникал на цыпочках один ехидный мрак, и недалекий русский лес, виднеющийся из хлипких оконцев, постоянно неустанно пялился в испуганного юношу, медленно обжирая его своим долгим взглядом, — иди к черту. Твое отношение ко мне оскорбительно. — И твое ко мне… Мое желание на удивление простое, и ты не можешь его понять. Ведь и тебе бы хотелось иметь какого-нибудь знакомого из внешнего мира? — Астре не сдерживает хмык, когда замечает вздрогнувшего брата. Тот, с тяжелыми воспоминаниями о прожитом дне, устало закрывает лицо руками. — Так ведь? — Довольно! — вдруг восклицает Сиэль, на сей раз возымев силы вытолкнуть Астре из комнаты. Он растерянно взглянул в сторону и вдруг замер, Сиэль же продолжал дерзко вещать: — Я обещал защитить вас и я сделаю это, пускай ты и не хочешь принимать мою помощь! Пускай я и параноик, и больной дурак, но я также…! Астре резко затыкает неожиданно разъяренного Сиэля взглядом, вынуждая повернуть голову вправо. Рядом стояли смущенная Женя и мистер Михаэлис, с дружелюбной улыбкой наблюдающий за спором двух иногда невероятно красноречивых юнцов с до оскорбления похожими голосами, жестами и мимикой. Сиэль тут же стыдливо опускает голову, побледнев от неожиданности, Астре с улыбкой подходит к мистеру Михаэлису, тот невозмутим, в отличии от своей компаньонши, что с беспокойством ковыляет к младшему Фантомхайву, активно жестикулируя крохотными ручонками. — Женя провожает вас до гостевой спальни? — ненавязчиво интересуется Астре. — Женя? Так вот как зовут эту очаровательную особу, — в ответ легко щебечет Себастьян. Женя, ни слова не понимая в быстрой английской речи, услужливо кивает, только заслышав свое имя. — Юный Астре, не составите ли нам компанию до моей временной обители? Наблюдательный Сиэль не может не заметить, как радостно и восхищенно искрятся глаза брата, что в детстве были загляденьем больше, чем рассвет, фарфоровые изделия или звезды, но в нынешний момент являлись впивающимся в сердце острейшим на свете колом. Астре, конечно же, соглашается на манящее предложение, и шаги его созвучны с шагами Себастьяна, будто кто-то из них подражал второму. Женя легонько постукивает раздасованного господина по плечу, несмело выдыхая ему в ухо: — А я вот… Я вот скажу своим девчонкам в комнате запереть дверь на ночь… Сиэль в ужасе застывает. Осознание слов простенькой служанки кувалдой бьет по его больной голове. — Сколько же времени вы оба стояли у моей двери? — испуганно молвит на русском Сиэль, испытующе заглядывая в голубые глаза служанки. — Какие еще мои слова… Вы оба слышали? — Я… Это я вас подслушала, — тихо признается Женя. — А… Э… А этот мужчина подошел ко мне, когда вы с господином Астре начали говорить на английском то, чего я не очень поняла… Он попросил проводить его до спальни, поэтому я должна идти, извините, барин, ей богу, извините… Женю тут же окликивает Астре. Она топает к нему маленькими шажками, нелепо опустив голову, сутулясь под провожающим взглядом Сиэля. Залившаяся яркой краской девушка светилась своим стыдом в омрачненном коридоре, усыпанном узористыми обоями. — Зеня! — с осторожной надеждой кричит Сиэль ей вслед. — Точно закроешь дверь ночью? Она вздрагивает. Ненадолго обернувшись и закусив тонкую нижнюю губу, она замечает в глазах юного господина не только удивление, но и пронзительную надежду на всего-то одно простое, легкое движение — ежесекундный поворот ключом в замочной скважине скрипучей двери, что совершенно неожиданно может оказаться защитой и оберегом, и юный Фантомхайв хотел в это честно и добросовестно верить. И он замечает в глазах Жени веру, но обращенную лишь к нему одному. К самому Сиэлю Фантомхайву и его навязчивым мыслям и бредовым идеям. Присутствие таинственного незнакомца через четыре комнаты левее не дает Сиэлю должного расслабления. Нога его невольно тряслась, когда он пытался вникнуть будто бы прозрачные и ускользающие слова и фразы книги, напоминающей о сегодняшнем роковом инциденте; губы неосознанно нашептывали разные и почти не возможные варианты развития событий, что шумным, раздражающим гулом раздавались в голове Сиэля. Ветер за омытым ливнем окном драматично завывал, сгущаясь в красках ночи, которая с каждым днем становилась все холоднее и холоднее и, будто рассвирепев, вскоре превратится в суровую русскую зиму, в которой помимо белоснежной красоты была тоска, столь приевшаяся к Сиэлю, что, будучи патриотом своей, английской, культуры и не должен был с тоской оказаться знакомым, что уж говорить о их неожиданной и устрашающей дружбе… Вынужденный трястись в немой тревоге в четырех стенах своей мрачной комнатки, Сиэль, подгоняемой скукой и голодом, пытался занять себя многими делами, но вся эта чепуха не оказалась успешным занятием, отчего Сиэлю, зарывшись в подушках и одеяле, приходилось сталкиваться лицом к лицу со своими ужасающими мыслями. Потолок будто бы оснащали маленькие черты, когда Фантомхайв вспоминал о близком присутствии дьявольского отродья — мистера Михаэлиса. Юноша пытался спрятаться от интуиции, заунывного ветра и оглушающего ливня, от страха, от тревоги, от всех пребывающих в поместье Фантомхайв, от тоскливой России, мучавшейся от войны, до боли зажмурив глаза. Но и то не спасало Сиэля, так что от тоскливой безысходности ему приходилось пялиться в окно, что в ответ пялилось подобно человеку, нагоняя жути в комнату, укрытую мраком. Сон вовсе не давался усталому Сиэлю просто так, а в эту злополучную ночь — уж тем более. Вцепившись дрожащими пальцами в ночную рубашку, Сиэль то и дело вскакивал с постели, после чего подолгу сидел на ней, деловито закинув ногу на ногу, беспокойно покусывая искусанные губы. Кто же довел его до подобного состояния? Что-то не так в этом особняке, на которую опала усыпляющая пыльца Морфея. Все ли в нем живы; от слуг, каждую ночь засыпающих в коморках, подвалах до родителей, чьи тихие покои находились в пятнадцати метрах от покоев их младшего сына что, распережившашись, зажег длинную свечу, освещая запертую входную дверь? Ливень неугомонно стучал по стеклу, а лес хищно вглядывался в дрожащую спину Сиэля, что, отчаянно вздохнув и вставив свечу — верную ночную путеводительницу для подобных же юных параноиков — в подставку для свечей, ступив босой на скрипучий деревянный пол, вновь для себя сделал очередное смелое и несколько даже безумное решение, что иногда вовсе не сходились с его характерной мнительностью. Ночной обход. Сиэль не в первый раз до подобного опускался. Порой, он будил людей, порой, его с доброй усмешкой ловили либо слуги, либо родители, втайне крутя пальцем у виска. И Сиэль, игнорируя внимание остальных, все обходил по некоторым ночам весь второй этаж, тщательно осматривая каждый угол, проверяя каждую комнату, иногда и вовсе руководствуясь не альтруизмом, а ядовитым, всепоглощающим, упертым эгоизмом, что никак не давал Сиэлю успокоиться, пока он не обойдет собственный дом, дрожа от страха и глотая будто бы железные, свинцовые комки в горле. Темнота сгущалась над хрупкой фигурой Фантомхайва, с неприязнью и страхом на лице исследующим стены у собственной двери. Будто бы вор, боявшийся оказаться пойманным, он быстро проверил, заперта ли дверь напротив — комната брата. И с резким удивлением обнаружил, что заперта. Глубоко выдохнув и смахнув капли пота с бледнеющего и краснеющего, синеющего одновременно лица, Сиэль прислонился лбом к двери, с немой благодарностью и невнятным страхом зажмурив глаза. Идти дальше чрезвычайно не хотелось, но и оставаться в одних и тех же потемках тоже казалось неприглядной и тревожащей жутью для Фантомхайва. Тревога, окутывающая трепещущее сердце, ломающийся пополам с каждой секундой скелет, дрожащие от тяжелого и глубокого дыхания легкие, громоздким молотом била по вискам юного Фантомхайва, неохотно вышагивающего вглубь коридора второго этажа. Территория, что освещала одинокая свеча, казалась невероятно малой, что казалось крайне пугающим для Сиэля. Ему казалось, что по пятам следует незнакомец — демон, инкуб, черт, жаждущий кровопролития и бесовщины, тело и кровь дрожащего от предчувствий Фантомхайва. И он вздрогнул, чуть ли не уронив горящую свечу на собственное тело, услышав доносящиеся из кабинета отца шорохи и невнятные постукивания то ли по столу, то ли по книжным шкафам. Дверь в кабинет была приоткрыта. Отважность Сиэля вдруг куда-то затерялась, укатилась, будто маленькая монетка, под стол, шкаф или кровать. Сиэль готов был показаться отцу самым жалким и униженным спасателем, нелепым ночным сторожем, неудавшимся героем — всеми дураками на свете, лишь бы оказаться в этом мрачном коридоре, наполненном бесами, не одному. — Отец? — неуверенный голос Сиэля дрогнул, когда он прошелестел в кабинет, вытянув руку со свечой, освещая теперь куда большее пространство, чем раньше.  Испытывающему взору Сиэля открылась шокированная фигура мужчины, освещаемая  канделябром, пребывающим на столе. Черты этого человека Сиэль разобрал не сразу; первым делом он обратил внимание на его бледные руки, держащие небольшую стопку бумаг. К чему отцу поздно ночью разбирать собственные документы, отчеты британскому правительству или же зашифрованные письма другим агентам? Ящики стола оказались беспорядочно, в котором соблюдался определенный порядок, перерыты. Черные волосы мужчины скрывали его нос и раскрытый от шока рот, однако глаза его ядовитые и хищные Сиэлю были видны и, к сожалению, знакомы. Сиэль оступился, прикрыв рот дрожащей рукой. Мистер Михаэлис тут же спрятал бумаги в ящик, плотно его задвинув. — Ч-что… Что вы тут делаете… — прохрипел Сиэль, будто его ежесекундно облили и кипятком, и ледяной водой. Он, боясь сделать лишнее движение или слишком громко вздохнуть, прислонился к дверному проему, не мигая пялясь в быстрые движения Себастьяна, очищающего за собой улики. — Ох, Сиэль, добрый вечер! — отмахивается Себастьян, беззаботно улыбнувшись и явно не собираясь отвечать на предыдущий вопрос Сиэля, впавшего в немой ступор. — Неожиданно видеть вас здесь… Кхм, прошу, проходите! О, умоляю, я не задумывал чего-либо плохого по отношению к вашей славной семьи! Проходите, не стойте в дверях! Давайте поговорим, — понизил голос Михаэлис, выдвинув из-под стола небольшой пуф. Сиэль, дрожащий от смятения и застывший в окутанной тревогой позе, долго переваривал в собственной голове быстрые слова и ненавязчивые движения Михаэлиса, а как переварил, тяжело сглотнув — вздрогнул, и пламя свечи его тоже вздрогнуло. Боясь того, что может случиться в случае неповиновения по отношению к учтивым словам мужчины, Сиэль, задыхаясь, отпрянул от дверного проема и неуверенными, до унизительной трусливости прерывистыми, как ходил революционер Алоис, шагами направился к пуфу, сгорая холодным пламенем под пристальным взглядом любопытных, плутовских, хитрых, уж очень дьявольских глаз Себастьяна, что, решив проявить отвлекающую харизматичность, вальяжно уселся за стол. Сиэль помедлил, прежде чем сесть на неловкий край пуфа, Себастьян же его подытожил, взмахнув элегантной рукой, облаченной в ту же темно-синюю перчатку. — Я знаю, что у такого крайне умного юноши, как вы, могут возникнуть вопросы по поводу случившегося инцидента, — говорит Себастьян, пытаясь поймать беглый взгляд Фантомхайва, — но уверяю вас, Сиэль, я и не задумывал чего-либо страшного или подозрительного, ха-ха! Понимаю, если у вас в голове пролетело уже тысяча разных опасений, ведь вы разумен и осторожен, друг мой, как же иначе, когда на дворе такие тяжелые времена… Однако, — вел приятный скорее монолог Себастьян, ведь его слова заглушались бешеным и шумным стуком отмирающего сердца Фантомхайва, — не стоит забывать, что на свете бывают еще более чем невинные люди. И в моем поступке нет ничего серьезного, позвольте… — Себастьян, доверительно ухватившись за тонкое запястье юноши, чуть ли не лег на стол, вытянувшись к самому лицу дрожащего Сиэля, заговорчески прошептав ему на ухо: — Вы ведь слышали, что я говорил во время ужина? Я — ювелирный мастер, и ваш отец пригласил меня в гости сегодняшним днем, чтобы получить персональную консультацию. Видите ли, естественно порядочному супругу захочется сделать подарок своей любимой жене, а чтобы найти камень, более всего подходящий ее глазам, вид украшения, что мог бы подчеркнуть ее самые живописные достоинства, нужен ювелир-консультант… Я пробрался в эту комнату, чтобы побольше узнать о вкусах вашего отца, матери, чтобы сделать им обоим незабываемое предложение и я не отрицаю, что мой поступок был достаточно невежествен, но, думаю, мы оба смогли бы закрыть на это глаза… Ведь это бизнес, понимаете?  — Я… Я понимаю… — вздыхает Сиэль, страшась взглянуть в испытывающий, колющий, мнительный взгляд Михаэлиса, устремленный в самое сердце юноши, в его разум и душу. — Чудненько, — отвечает Себастьян, сменив позу. Теперь он сидел на столе, в пол-оборота повернувшись к напряженному Сиэлю, прятавшему глаза в собственных руках, аккуратно сложенных на плотно сжатых между собой коленках. — Просто чудесно, что вы, будучи в таком нежном возрасте, понимаете и суть достижения многих целей, зарабатывания денег. Также и то, чтобы сохранять долголетнюю любовь, мужчине и женщине нужно делать друг другу подарочки — пускай и дорогие, пускай и вызывающие трудности, однако ж… Кстати, раз мы разговорились о любви, — повысив голос, дружелюбно улыбается Михаэлис, — то, быть может, перейдем и на юную симпатию? Мне кажется, что вы весьма-весьма близки с той служаночкой — Женей, право?  — Н-нет, мы… Просто знакомые… — хрипло выдавливает из себя Сиэль, чувствуя, как чрезвычайно унизительное и страшное положение, в котором он оказался, сдавливает его со всех сторон, навешивая на плечи и шею огромные мешки с горными булыжниками. — Ох, не надо так… — после недолгого молчания, приторно и горячо вздыхает Себастьян, заинтересованно прищурив глаза. Он слез со стола, подойдя к дрожащему и всхлипывающему Сиэлю сзади, слегка наклонившись к его липкой от холодного пота, бледной, юношеской, подрагивающей шее. — Вы слишком напряжены, юный Сиэль… Ничего нет зазорного в том, чтобы испытывать симпатию к кому-либо — к ровеснице-служанке или к нечто большему, взрослому и куда более опытному, чем вздрагивающая от шепота бледненькая девица, — руки Себастьяна мягко ложатся на плечи Сиэля, однако ему кажется, что на него с грохотом упали застывающие сгустки лавы. Себастьян мягко проходится по ключицам трясущегося Сиэля, нежно массируя и поглаживая холодную кожу. — Я заметил, как часто вы на меня поглядывали во время ужина… — вожделеющий шепот Себастьяна обжигает уши Сиэля, готового разрыдаться от ощущения беспомощности и бившемся в агонии ужасе, смешавшемся с болезненным трепетом, когда по всему юному телу, совершенно не желающему близости, распутно гуляют руки неизвестного взрослого человека, склоняющего к чему-то постыдному и больному лишь из собственной выгоды. Находясь на грани смерти, обморока, тягостного застывания, как при взгляде Медузы Горгоны, Сиэль чувствует, как Себастьян, окончательно превратившийся в мерзкую дьявольскую субстанции, обвивает, будто бы тяжелыми цепями, своими быстрыми руками оголенные участки юного тела уже под насквозь промокшей от пота рубашкой. Сиэль уже испытывал подобное ранее — сегодняшним днем, когда заключил свой своеобразный договор с революционером. И все же, факторы, отличающие то ощущение с нынешним, были на лицо: в тот момент, Сиэль и подумать не мог, что кажется беспомощным. Он мог предпринять любые попытки спасения, ибо не был скован, как сейчас, взрослой и куда более устрашающей силой, что не сравнится с обычным мальчишкой революционером, что, казалось бы, еще так давно был самым отвратительным и кровожадным врагом на свете, а сейчас, как глупо бы не звучало это отчаянное утверждение, в этом одиноком и темном кабинете в кругу запертых комнат, представлялся испуганному Фантомхайву самым родным и невинным человеком во всем тщедушном мире. Тогда Сиэль и не подумал разрушить цепи, которыми добровольно себя окутал, но в этот раз он не мог вытерпеть лишь мысли о том, что цепи вопьются в его кожу, оставив уродливые следы и кровоподтеки.  Сиэль вырвался из хватки Михаэлиса, неуклюже свалив пуф и сильно ударившись бедром о стол. Впервые за все время он растерянно заглянул в лисьи глаза Себастьяна, но так и не смог увидеть в нем отголоски человеческого и теперь, несмотря на похвалу и восхищение Астре, никогда не сможет увидеть. — Извините… Я… Я пойду… — сипло шепчет Фантомхайв, и слабый голос его дрожит от потрясений, а тело будто бы все еще облепляют множество неприятных рук — липких, шершавых, мужицких, горячих рук. Не успевает Себастьян что-либо вымолвить в ответ, Сиэль выбегает из кабинета, глотая огромные капли горячих слез и соленых соплей, глухо всхлипывая и неуклюже спотыкаясь на ходу, не веря тому, что еще способен дышать, что не умер за эти долгие минуты удушающих прикосновений. Быстрее, быстрее, быстрее! Быстрее добраться до комнаты, что казалась такой отвратительной еще час назад, но сейчас — самой надежной и светлой на свете! Быстрее захлопнуть скрипучей дверью, шумно повернуть ключом в замочной скважине, спрятаться от всего мира под одеялом, под кроватью или письменным столом! Но попавший в комнату Сиэль и тут же заперевший за собой дверь способен лишь на столь бессмысленные и выбивающие из сил действия — скатиться по двери, упасть навзничь, скрыть перекосившееся в страхе и шоке лицо в дрожащих руках, наполняющихся влажностью в слезах. Он шумно всхлипывает в глупых попытках успокоить себя, но пару неожиданных стуков в дверь заставляют его панически вздрогнуть, а затем чуть ли не вскрикнуть, если бы тонкий рот ныне не был заперт неугомонными ладонями. — Сиэль, кажется, между нами произошло недопонимание… Давайте обсудим это, пожалуйста, — говорит Себастьян, будто бы является святым. Но когда в ответ он получает одно неприступное молчание, Себастьян вдруг переменился в голосе, произнеся следующее куда более тихо и глубоко, будто бы говорив их собственным зачерненным сознанием: — Если же вы посмеете сказать своему отцу о случившемся, то, клянусь, я испепелю все, что вам дорого. Ваше сердце я сожгу, искромсаю на кусочки. Вы почувствуете такую мучительную боль, что не сравнится даже со средневековыми пытками святой инквизиции… Доброй ночи, юный Сиэль. Тихие, аккуратные шаги размеренно унесли Себастьяна от двери Сиэля, что трясясь и тихо рыдая бил себя по лицу, пытаясь «собраться с силами», «успокоиться». Отвращение и ужас, что он чувствовал сейчас, пробрались глубоко в его тело, запрятались в внутренностях, окружив то быстро бившееся, то застывающее сердце, вздымающиеся легкие и органы полости брюха, заставив их трястись и съеживаться, выворачиваться наизнанку, будто бы бабочки в животе вдруг неожиданно рассвирепели и начали с ненавистью вгрызаться в стенки живота, распыляя яд. Сиэля пробило на озноб, и если слезы больше не текли по его лицу, остались дрожь, всхлипы и долгий сдавливающий испуг, что не давал юноше заснуть, пока не кончился ливень, наступил рассвет, и некогда грозный, зловонный, вражеский лес, подобревший к несчастному ребенку, сжалился и перестал пугаться и пугать, с первыми лучами солнца заискрив пестрыми красками уходящего октября. Сиэль, впавший в не то, что бы сон, скорее в забытье у порога, ни разу не взглянул в окно ранним утром, как любил проделывать это частенько. Погода была прекрасной: после дождя, воздух стал свежим и по-настоящему осенним, а небо казалось то ли нежно-розовым, то ли нежно-желтым, что подбадривало настроение остальных членов семьи Фантомхайв и одного Михаэлиса, собравшихся вместе во время завтрака. Сиэль все так же не ел, апатично уставившись в тарелку с овсянкой, которую самолично добавил в свое меню. Он забыл ощущать голод, как и реагировать на беспокойное щебетание матери, что вновь приоделась в модном стиле «ар-деко», пока отец, тоже иногда с волнением поглядывая на своих детей, вел повседневную беседу с Себастьяном, на которого глазел Астре, с восхищением раскрыв рот. Дружелюбная атмосфера красивого утра поспевала пройти мимо внимания Сиэля, что, портя установившуюся гармонию, казался грязной, черной, слишком грустной, слишком угрюмой точкой во всем жизнерадостном настроении столовой Фантомхайвов. Завтрак близился к концу. Сиэль решился поговорить с отцом, усиленно заставив себя проигнорировать угрозы мистера Михаэлиса. Сиэль спешно, скрывая стеклянный взгляд, поймал Винсента у родительской спальни. — Отец, — тихо говорит юный Фантомхайв, то и дело оглядываясь назад, несмотря на то, что Винсент и так тщательно следил за тем, что происходит за спиной у его сына, — нужно поговорить… Ну, о мистере Михаэлисе… Он опасен! Господи, — чуть ли не стонет Сиэль, — как же он опасен…! Мне кажется, он шпион! Я… — Сиэль приподнимается на носки, чтобы наплести на ухо нахмуренному и крайне раздраженному отцу сбившейся из-за тревоги шепот: — Ночью… Сегодня ночью… Черт возьми, я видел, как он шарился в твоем кабинете! Что-то искал, все перевернул! Это же… Это же не может так продолжаться! Ты либо должен выгнать его, либо мы должны немедленно уехать из России, прошу тебя…! Винсент невесомо отстраняется от Сиэля. Некоторое время он молчит, с серьезным и с крайне усталым взглядом оглядываясь по сторонам. Он тихо встает на одно колено перед сыном, вложив его подрагивающие бледные ладони в собственные белоснежные руки. — Он заметил тебя? — спрашивает Винсент. Сиэль вздрагивает. И пока уголки его невидящих глаз наполняются жгучими слезами, Сиэль отрицательно качает головой. — Значит так, — глухо вздыхает Винсент, — то, что произошло — должно было произойти. Это дело государственной важности, что касается лишь таких взрослых дядь, как меня с мистером Михаэлисом, нашего Его Величества и русского царя. Сиэль, видишь ли… — Винсент с неким виноватым выражением лица отводит взгляд. — Нам крайне важно, чтобы мистер Михаэлис как можно дольше пробыл здесь, кем бы он ни был, чем бы ни занимался… Если он делает все то, что ты заметил сегодняшней ночью — значит, он должен продолжать это делать. Иначе нас выпрут из Российской империи быстрее, чем того пожелает британское правительство. — То есть, — шокировано вздыхает Сиэль, резко и грубо отпрянув от отца, — хочешь сказать, что ты беспомощен в этой ситуации и будешь продолжать делать то, что тебе приказывают?! Как это, плясать под чужую дудку?! — Представляешь себе, Сиэль, наша жизнь в эти времена зависит лишь от этих чертовых людей, стоящих сверху, выше иерархической ступенькой, чем мы! — устало и раздраженно восклицает Винсент, приподнимаясь. Он потирает переносицу, зажмурив глаза. — Мне крайне осточертело наше нынешнее довольно шаткое положение, но наша воля зависит лишь от воли нашего короля, а сейчас и от воли тех, кто тщательно и проворно следит за нашими действиями, пытаясь уличить в любом дурном для российского правительства поступке… Раньше я, будучи молодым, тоже опрометчиво считал, что правила, составленные людьми на самом верху, не столь важны, но сейчас я понимаю эту чертову истину: чтобы защитить свою семью, приходится выполнять любые рисковые и эгоистичные приказы, особенно во время войны…  Любое неверное движение — и мы на помойке, так что без глупостей, Сиэль! — с, однако, вовсе не характерной для себя грубостью процедил Винсент сквозь зубы. — И даже если Россия фактически плен для нас, я все еще ее уважаю. Пожалуйста, хоть раз взгляни на нее под другим углом. Сиэль панически качает головой, закрывая лицо дрожащими руками. Выхода нет! Безысходность! Одна тюрьма под покровом российского неба! Винсент с сочувствием глядит на сына и, оскорбляя и проклиная себя, тепло обнимает дрожащее тело сына, что в ступоре не понимает и половину того, что делает в нынешний момент отец. — Но обещаю тебе, я никому не позволю тронуть свою семью! Тебя никто не посмеет коснуться: ни какое-то там вшивое государственное правительство, ни мистер Михаэлис, ни революционеры… — Сиэль вздрагивает. — Прошу, перестань и заикаться о том, что что-то может произойти, пожалуйста. Это очень и очень трудно… — Винсент потрепал сына по голове. — Все будет хорошо. И, пожалуй, мистер Михаэлис останется еще на пару дней. Он должен продолжить свою работу ювелира-консультанта. Мне бы, знаешь ли, хотелось подарить твоей матери ожерелье с жемчугом, а без помощи мистера Михаэлиса мне никак-никак не обойтись. За весь оставшийся день Сиэль выпил пару раз спешно остывающий чай и съел шесть ложек супа. Сиэль больше не подходил ни к отцу, ни к брату, оставив затеи о чем-либо кричать своей семье, что не могла услышать и одного жалобного вздоха младшего сына. Себастьян все чаще флиртовал с Женей, с любопытством потрагивая ее пшеничную челочку, пока Сиэль глядел своими мутными, стеклянными, мертвыми глазами на разыгравшееся кокетство Михаэлиса и непонятливые смущенные писки Жени. Бессонными ночами Сиэль слышал, как тщательно Себастьян «консультировал» отцовский кабинет о разной бижутерии, которая могла бы подойти глазам Рэйчел и что могла бы подчеркнуть ее самые живописные достоинства. А как настал день встречи с революционером, Сиэль грубо отправил приставшую Женю «ко всем чертям» и сел в карету, отправляющуюся в Петроград, почти одновременно с Себастьяном, что сел в свою карету, отправляющуюся туда же. Себастьян, как и Сиэль, вышел на Невском проспекте, и Сиэль рванул в сторону кабака «Птичка» лишь тогда, когда внимание Михаэлиса, полностью прикованное к Фантомхайву, вдруг занял бродячий черный котенок. *** — Ну и пьянь ты оказывается, Саша! — беззлобно говорит картавая взрослая женщина — правда, не совсем официальная жена владельца «Птички», взглянув на светловолосого юношу, что не был способен усмирить поток проливавшихся хмельных слез, потому и безудержно заказывал и хлестал пиво, что несколько заказов назад ему начали приносить уже бесплатно. — Знаешь, я тебя за шкир-р-рку выгоню сейчас! — Заткнись, старая дура, — всхлипывал Алоис, размазывая сопли по грязному лицу, заглатывая пиво, — ничего ты не понимаешь!   Транси старательно прятал раскрасневшееся и опухшее от мучений лицо в рукавах своей тяжелой шинели, а живот его урчал, пока его тонкие и немеренные слезы, пропитанные алкоголем и шоком, затекали под воротник его старой рубашки. Вокруг него собирались толпы зевак, завсегдатых клиентов «Птички», что привыкли видеть Алоиса в образе комичного и часто нелепого, несколько милого и глупого юноши, из-за чего над рыданиями его частенько посмеивались, полностью поддерживая его решение забыться в алкоголе, покупая ему зачастую крепкую выпивку. Разогнать тучу мужчин и мальчишек, а также проституток, жаждущих зрелищ, столпившихся вокруг пьяного Алоиса, удалось матерой жене владельца «Птички», что вскоре начала и вовсе красноречиво, плюясь сквозь огромную щель между ее передними зубами, по-французски картавя букву «р» ругать Алоиса за его беспечность, проявленную на потеху другим посетителям. Алоис игнорировал ее слова — вернее, почти и не понимал их, а живот его все урчал и урчал, пока голове неистово болела, напрягаясь лишь от моргания красных глаз. Он не ел три дня, а пил, отдавая себе легкие передышки по ничтожным полчаса, со вчерашнего вечера, пытаясь сбежать от мыслей и сомнений, окутывающих его голову. — Сашка, уйди, — отмахивается тетка. — Хватит с тебя. — Я не смогу, слишком тяжело, — всхлипывает Алоис, потирая напряженные виски. — Я… Я не знаю, что мне делать… К-какой сегодня день? — Совсем мозги пр-р-ропил, — ворчит женщина, — втор-р-рник сегодня. — Черт…! — тихо шепчет Алоис, жмурясь от головной боли. Попробовав встать, Алоис терпит недачу, чуть ли не свалившись с табуретки. На несколько минут, юноша припадает на колени, пытаясь справиться от давления алкоголя на беззащитную голову, чьи драгоценные нервная система и клетки мозга медленно разъедались ядом, выпитом в виду того, чтобы спастись от настигающей реальности. — Революционеры не пьянчуги… — И не алкаши, — добавляет женщина, схватив за тонкое ухо Транси и потащив его к выходу. Она волокла его, будто бы безвольную игрушку, что плечами и ногами билась о стены кабака, спотыкаясь на ступеньках. Уже на улице, женщина кинула недоумевающего Алоиса в своего мужа, что, установив определенное равновесие у входа в кабак, целился стареньким ружьем в шумную ворону на крыше соседнего жилого здания. Размякший Транси угодил прямо в мужчину, невольно его толкнув, из-за чего выстрел получился не очень осторожным, неуклюжим и излишне шумным, но все равно угодил прямо в цель. Пернатая пала замертво, прямо в лужу, и темно-бордовая, будто грязная, кровь смешалась с воняющей водой из засыхающей лужи. Припавший на колени Алоис с шоком смотрел на убитую в ужасающем ступоре, и раскрасневшееся от алкоголя лицо его вдруг побледнело, а глаза превратились в огромные фарфоровые блюдца из-за сего, что стало веской причиной, из-за чего Транси решил забыться в алкоголе; к горлу подкатила тошнота, и юноша не смог не извергнуть яд из собственного организма под покровительством привыкших к подобному взрослых. — Смар-р-ри-ка, стар-р-рый хр-р-рыч, — неприветливо заголосила женщина, ударив мужчина, скрывающего свое опухшее лицо, по голове, — до чего р-р-революционер-р-ра довел! О, мальчишка теперь пьянь несусветная, ей Богу! «Сашка то, Сашка се… Сашке пиву бесплатного пр-р-ринеси, старая ведьма!»… Сашка спивается! Разъяренную женщину смог усмирить лишь громкий удар по подбородку, лестно ей прилетевший от жестоко мужа. Случайно, а может и нарочно, толкнув бедром упавшего в ступор перед трупом вороны Алоиса, владелец «Птички», бережливо подхватив под мышку ружье, затолкал затихшую жену в кабак, где, наверняка, в порыве ссор и скандалов, униженных телесных побоев и ударов, совместными усилиями больного брака, Транси решат объявить настоящий бойкот, пытаясь сохранить его юность от алкоголя. Сам же Транси, очистив почти всю голову от выпитого, сейчас мучился от боли не только физической, но и моральной. В последнее время, чем бы он ни занимался, его окутывают сомнения касательно принятых решений и совершенных действий, коими зачастую руководили его старшие товарищи, пользовавшись чистой и невинной преданностью Алоиса к социализму, а тот, заручившись старой и забытой моралью, которой учил маленького Алоиса чопорный Клод, а в редкий нынешний момент — и Микадзе, глядел на ситуацию с совершенного иного угла и ужасался. Это приводило к множеству вопросов в его голове, что никак не могли сходиться с четким мировоззрением в его голове, что когда-то привили ему в детстве. Но и обратиться одинокому Алоису было совершенно не к кому: товарищи начинали подозревать сумбурного и непонятного подростка в измене, а более не было людей, с кем бы можно было поговорить, поделиться переживаниями, что бушевали в адской пляске в больной голове… Это и было одной из причин, отчего Алоис так неожиданно решил попробовать себя в карьере алкоголика, несмотря на то, что революционное движение крайне не одобряет алкоголизм. Ряд причин, способствующих забытью с помощью отравы, был вызван совершенно недавно событием, виной которой стала слабость Алоиса перед старшими друзьями. Алоис вдруг понял, что никогда не задумывался о смерти. А как задумался, то осознал, что страшно ею брезгует, боясь ее, невзлюбив ее. И стать причиной обилию смерти лишь ради собственной выгоды, ради выгоды своей преданности к социализму — готов ли был к этому эгоцентричный Алоис, что впервые задумался о выгоде не только своей стороны, но и морально-нравственном подтексте происходящего в стране. Труп вороны… Ворона умерла. И Алоис искренне недоумевал, сколько же еще подобных, но людей, поляжет. Стоит ли революция того? Стоит ли она бесчисленных трупов? Но и оставлять все на обнищалый и распоясанный произвол нельзя, преданность социалистическому режиму, что обещал равновесие и свет, крепко сжимала обливающееся кровью слабое сердце Алоиса. Но смерть стояла в воздухе, контрастируя с тем, во что запуганный реальностью Транси был категорически влюблен. Шаткими и слабыми шагами, Алоис поплелся к птице. Из-за него — глупого мальчишки, руководимого внушениями и кулаками взрослых людей — умрут такие же птицы, животные, люди! Но как же быть? О, как же быть еще, если все твердят одно — смерть стоит будущего?! Голова Алоиса раскалывалась надвое, будто грецкий орех под давлением кухонного молоточка, когда умершее создание оказалось в дрожащих юношеских руках, на которые бессмысленно лились бессмысленные слезы. Как же быть? Как же  быть еще? — В чем провинилось умершее создание? — послышался незаинтересованный молодой голос неподалеку. — Впрочем, ты бы ее оставил на земле… Кто знает, каких болезней она переносчик. Испуганный Алоис, почти не соображавший из-за мучительной боли, оглянулся на голос, который будто бы оказался светом в самый странный и тяжелый момент, что только может прожить сознание, обремененное остатками алкоголя. Ворона моментально выпала из рук, в лужу, и брызги зловонной жижи попали на испачканную шинель Алоиса. Он моментально вытер свои слезы, стыдливо зажмурившись. Несмело подобрав невозмутимое выражение лица, Транси таки оглядел внешний вид своего оппонента — Сиэля Фантомхайва, что выглядел столь же измученно и отвратительно, сколь и сам революционер. До чего же забавно! Два сапога пара, что должны ненавидеть друг друга, а в итоге испытывающих странное, исключительно юношеское, исключительно сентиментальное притяжение друг к другу. Быть может, и не враги вовсе, а давние соперники? Лишь требующие друг с друга определенной выгоды, не более. — Мне… — хрипит Алоис. Он закрывает рот грязными руками, доставив Сиэлю определенный гигиенический дискомфорт. — Мне почти не о чем тебе рассказать… Ну, о революционерах. — Да? Ты уверен? Я видел, как ты рыдал. Лишь секунда прошла, и Алоис всхлипывает вновь, от бессилия скрыв лицо в рукавах шинели. Фантомхайв непонятливо вскидывает бровью, от утомления вздыхает, выслушивая невнятные хныканья. Сиэль долго недоумевает, куда же подевалась способность революционера почти невербально располагать к себе людей, показывая себя с достаточно статной и интересной, крайне любопытной для замызганного мальчишки стороны, а затем тяжелый запах исключительно дешевого пойла неприятно ударяет Фантомхайву по носу. Он раздраженно фыркает: — С твоей стороны не очень вежливо явиться передо мной в подобном виде. Ну, раз ты выпил, значит, точно что-то должно произойти! — требовательно восклицает Фантомхайв, постукивая кожаным ботинком. — Расскажешь все! Но, — он осторожно оглядывается по сторонам, — в кабаке. Здесь нежелательные свидетели. — Боюсь, нельзя в кабак… — с хмельной растерянностью отвечает Алоис. — Уверен? — нетерпеливо следует фраза Сиэля. — Скоро дождь начнется. — Но на небе ни облачка… — Он начнется! Боже правый, почему нельзя в кабак…?! Алоис заторможенно глядит на неуклюжие и мнительные движения Сиэля; как он смешно сию секунду оборачивается назад, пристально вглядывается в лица прохожих студентов и наоборот скрывает взгляд от мимопроходящих пьяниц. Кажется, не только Транси потерял свою статность, что была лучшим другом для обоих всего-то несколько дней назад. Похоже, у них обоих произошло то обескураживающее и чрезвычайно страшное, что ребенка, всегда держащего себя в руках, выведет из себя на несколько дней. Мнительные, облепленные болью, будто приставучими мухами и комарами, иссекающие, голодные, но отчаянные, авантюристичные взгляды юношей встретились, растерянно уставившись друг в друга. Сиэль был тем, кто нашел в себе силы оторваться первым, с некой неохотой подав Алоису белоснежный носовой платок. И тот недоверчиво принял его своими трясущимися, уродливыми, грязными пальцами с выступающими ранками, шрамами и мозолями, что тут же накрыла нежная и чистая, благоухающая слабым парфюмом ткань. Алоис с большой непривычкой прикоснулся ею к своему лицу, привыкшему к сухой и грубой бумаге нарезанной газеты.  — Не будем же мы истуканами стоять посреди улицы… Давай пойдем и найдем укромное место, где мы бы смогли выполнить то, ради чего, собственно, всю эту потеху и затеили, — произносит Сиэль, неуверенно оглядев окружающие его самого и его оппонента серые дома. — Заодно и спрячемся от дождя, — подсказывает Алоис, мнительно и с явной жадностью вернув платок обладателю. Сиэль с шоком смотрит на революционера, неверяще вздохнув. После недолгой паузы, спрятав глаза в соседнем доме, Сиэль смог выдавить из себя изумленную улыбку: — Непременно спрячемся. Спрятав лицо за приподнятый воротник пальто, Сиэль двинулся в неизвестную сторону первым, то и дело оглядываясь на плетущегося без особой заинтересованости Алоиса сзади, в конечном итоге передав ему инициативу вести за собой своего оппонента. Алоис знал закоулки Петрограда безукоризненно точно; будучи беглецом из приемного дома, Транси приходилось ночевать не только на квартирах знакомых, кабаках или трактирах, но и на улице. Потому найти извилистую дорогу к какому-либо сырому закоулку, что оснащали трещащие по швам дома, крысы, редкие забулдыги и бездомные, не составило Транси большого труда, что все же не мог до конца выкинуть недоверчивость к Сиэлю, не позволя ему идти, в итоге требовательно равняя его темп со своим темпом. Фантомхайв раздраженно хмурился, крайне скептично относясь к любым поворотам своего спутника. К любому ему шагу Фантомхайв старательно присматривался, из-за чего получал в ответ такие же мнительные, но недоуменные и немного растерянные взгляды. А затем надменный фырк, будто предосторожность Сиэля не имела ни смысла, ни связи, собственно, с тем, кто фыркал, хоть и был столь же предосторожен. Меж тем бесцветные облака сгущались над петроградскими лужами, унылые, меланхоличные, серые окна подобных же грустных домов становились еще грустнее, и даже само солнце, слабо пробивающееся сквозь тучи, становилось темнее и влажнее. Вдруг Алоис резко остановил Сиэля, заведя его в чрезвычайно маленький и грязный внутренний дворик, на чьи скромные габариты была навешена тонна мокрого белья, размеренно покачивающегомя из-за воли ветра. Сиэль с подозрением оглядел окна окружающего дома; Алоис с некой растерянностью его уверил, что здешним людям глубоко плевать на сплетни и перешептывания, как и на остальных людей в принципе. — Обнадежил, — с раздасованной усталостью отвечает Сиэль, прислонившись к трескающейся стене дома. — Ну… Ах, — вдруг широко раскрывает синие глаза юноша, впервые всмотревшись в исхудалое лицо революционера. На щеке его, будто бы случайная капля акверели, красовался светло-коричневый синяк. — У тебя на щеке… Ты точно не мог удариться, — хмыкает Сиэль. Затем догадывается: — И давно у революционеров приемлемо насилие…? — Да, меня оттодрали, — пожимает плечами Алоис. Покачиваясь, он припадает на зад, стыдливо скрывая синяк рукой. — Нечасто такое случается… Наверное, это не очень хорошо? — Это… — с жутью сглатывает Сиэль, так и не найдя в себе силы ответить. Через некоторое время, он спрашивает: — Кто тебя так? И за что? Ну, — прокашливается Фантомхайв, — мне крайне важно все знать, если это имеет отношение к моему делу… — Как жаль, — мученически закрывает руками свое лицо Транси, жмурясь от головной боли, — что имеет… Это меня наказали товарищи за то, что я не выполнил их поручение. Я про динамит, — взгляды юношей встречаются. — Но… — прерывисто вздыхает Алоис, вытирая капающие слезы. — К-какой от этого смысл? Меня все равно заставили отнести этот чертов динамит до нашей товарищеской группировки! И выперли к чертовой матери, сказав, что мой проступок можно приравнять к измене! — Черт возьми! — пугливо восклицает Сиэль, тут же прикрыв рот. Он с напряжением присел к дрожащему Алоису, с требовательным раздражением глядя на его нелепые панику и огорчение. Низким голос Фантомхайв тихо процедил: — Время и место. Время и место взрыва. Быстро! — Я-я-я не знаю-ю! — беспомощно качает головой Алоис, закрыв дрожащими руками лицо. Он непрерывно рыдает, пытаясь отползти от испуганного гнева оппонента.  — Мне ничерта не сказали! Я ничерта не знаю! Я не знаю, что правильно, а что плохо! Отстань от меня, просто отстань! — Ты бесполезный! — крикнул Сиэль. Он встает на ноги, с дикой подозрительностью осматриваясь по сторонам и ему кажется, что, жадно припадая ухом к окну, каждый житель дома выслушивал прошедший нервный диалог. Фантомхайв случайно цепляется взглядом за рыдающего над непонимаем Транси и, дав себе несколько пощечин, глубоко вздохнув, пообещал себе никогда не срываться так, как сделал это революционер. «Любое неверное движение — и мы на помойке, так что без глупостей, Сиэль!» — настырно повторялись грубые слова Винсента в голове юногл Фантомхайва, что, тяжело вздохнув вновь и чертыхнувшись, сполз по стене дома. — Успокойся… Алоис. На нос высынувшегося из собственных рук Транси упала тонкая капля начинающегося ливня, коему нужно очень малое время, чтобы набрать тяжелейшие обороты. Дрожащие от беспокойства юноши неохотно встречаются друг с другом взглядом, и у каждого из них он уставший, стоящий на грани сломленности, но такой же блещущий отчаянием, как и раньше. Они ведь не отступят. Ни за что. Ни при каких-либо обстоятельствах. Сущие идиоты, сами себе копающие могилу. — Я повел себя, — утирает слезы Алоис, — странно. Ох, черт, они продолжают капать! Чертовы слезы… — Я бы тоже заплакал, — с холодным и отчужденным, оттого кажущимся липовым спокойствием хмыкает Сиэль. — Прости, что назвал бесполезным. Это было грубо. Твоя реакция, пускай и сумбурная… Она нормальна. — Можно платок? — Дарю, — с простодушием кидает Фантомхайв, передавая платок революционеру. А затем неожиданно приходит в себя: — Капиталистическая крыса дарит подарок социалистическому кретину. Иронично. — Ты только что поделился со мной анекдотом? — с язвительной усмешкой улыбается Алоис, поднявшись на ноги. Ливень хлынул с небывалой быстротой и повеявшим холодом. Транси закутывается в провонявшую шинель. И Сиэль неосознанно повторяет за ним. Кажется, пора расходиться. Юноши готовы как можно быстрее попрощаться друг с другом, как вдруг, одновременно вздрогнув, слышат совсем рядом глухое падение на мокрый асфальт, а затем последовавшие невнятные детские бормотания, что по мере приближения к испуганным парням превратились в отчетливый немецкий говор, а то и безутешные рыдания. Алоис, побледнев, пытается разглядеть ползущую во двор маленькую и хрупкую фигуру, но окутанный в легкую неразбериху — дымку, пелену — ливень не дает этого сделать еще долгое время. Сиэль толкает локтем Алоиса, намекая о том, что кем бы ни являлось это рыдающее существо, оно точно слышало их диалог и уж точно его поняло — от неуклюжего начала до ироничного и страшного конца. Сомнения закрались в их сердца; по отношению к вопящему по-немецки существу, они оба были настроены крайне неприветливо и гневно, мнительно. Маленькими и осторожными шагами, они подобрались к неясной, огромной, но по габаритам маленькой угрозе, и открывшаяся их взору маленькая германская девочка в промокших лохмотьях, распластавшись на грязном асфальте, трясущимися ручками держась за ушибленную правую стопу, на которой словно диким цветком раскрылся свежий синяк, завидела шокированных юношей и умоляюще закричала уже на ломаном английском: — Спасите! П-пожалуйста, мне очень больно! Я совсем ничего не слышала! — закачала она головой, будто пыталась растрепать промокшие, прилипшие ко лбу,  иссиня-черные волосы. — Я… Я даже слышала, но все равно никому ничего не расскажу! — Немка… — с шоком вздыхает Сиэль. — Черт возьми, немка! — Что с ней делать?! — растерянно восклицает Алоис, томясь под мольбами зеленых детских глаз рыдающей девочки. — Мы ведь не можем просто оставить ее здесь, с ушибленной ногой! В наше-то время, когда немцев отправляют на каторгу! — Нет! — опалив холодным взглядом своего оппонента, твердо произносит Сиэль. Алоис глядит на Фантомхайва с шоком и неверящим разочарованием. — Подумай своей крошечной головой, что с нами может случиться, если мы, решившись играть в благодетеля, возьмем под опеку эту немку! Это же опасно… Я не могу этого допустить, нет-нет! В отличие от тебя, Алоис, у меня есть семья, репутацией и положением которой я рисковать не собираюсь! — А я на вашу семью плевал, — грубо кидает Алоис, подбежав к девочке. Он неуклюже погладил ее по голове, пытаясь заглушить ее мучительные рыдания, что звучали в унисон с окатывающим осенним холодом ливнем. Глядеть на безуспешные попытки революционера помочь изгою, которому уготовлена смерть в этой холодной и огромной стране, оказалось просто испытанием для Сиэля и он, выругнувшись, помог исхудавшему и слабому от голода Транси поднять девочку. Сиэль взвалил ребенка на свою спину, что не привыкла к переноске груза, пускай и чрезвычайно маленькому, болезненному и худому, подобному высохшему трупу. Алоис растерянно глядит на Сиэля. — И что теперь? — Очевидно, ей нужна медицинская помощь. Не знаешь места, куда бы можно было пронести немецкую девочку, которая, судя по всему, откуда-то сбежала во время германофобии? — с усталостью отвечает Сиэль, пытаясь сдержать кашель. — Можно было бы обойтись и без издевок! — раздраженно восклицает Алоис. Немного погодя, он нерешительно вздыхает: — В «Птичку». — Ох, ну конечно же! Помимо всякого сброда, там и немецкую беглянку радушно примут. Есть ли еще варианты? — Ах… — боязливо вздыхает Алоис. — Сиэль… А как ты относиштся к драматургии?