..И всходит солнце

"Если что, сегодня не вернусь!" Цзян Чэн безразлично пялился в экран телефона, горящий сообщением от Вэй Усяня. Он даже услышал его голос - бодрый и звонкий, с сильной шепелявостью, которая всегда казалась Цзян Чэну смешной. И вспомнил, что его голоса он не слышал очень давно. Кажется, с того дня, как отдавал ему флейту, которую Вэй Усянь забыл у Ванцзи. Неделю назад, кажется? Или все же две? Или вовсе полмесяца назад? Время шло будто бы очень быстро и очень медленно. Цзян Чэн не успевал одновременно ничего, занимаясь всем сразу, и в то же время изнывал от скуки и тоски. Вроде бы спал много - но все равно не высыпался. Вроде бы ходил в школу - но даже не помнил, о чем говорил вчера с Хуайсаном на обеде, пусть тогда, кажется, ему было интересно. Вроде бы мама разрешила ему снова заниматься спортом и ходить в бассейн, но удовольствия, как раньше, это почти не приносило. И курить стал чаще. Даже не таясь - в окно своей комнаты. Мама настолько привыкла к запаху своих сигарет, что почти не чувствует его. Раньше Цзян Чэн очень боялся, что отец словит его за курением, а сейчас волноваться было попросту не о чем. Отца он не видел, кажется, уже дней пять. Он не знал, ночует он где-то в отелях, или просто поздно приходит домой и ложится на диване, но так или иначе, еще две недели назад его присутствие было обозначено звоном тарелки, которую в него метнула мама и ее злобными криками - тогда это вызвало в нем настоящую ненависть. Ее голос - писклявый, дрожащий, пронзительный, как дешёвая флейта в самом высоком регистре - извергал такие ужасные, противные слова, которые относились будто бы не только к отцу, но и к Цзян Чэну. Отец, как всегда, молча ушёл. Мама, как обычно, закурила прямо в гостиной, чтобы в очередной раз доставить отцу дискомфорт, если он вернётся. Честно говоря, Цзян Чэн уже не помнил, почему они поссорились. Все, что ему надо было помнить - что у Вэй Усяня балл все ещё выше, пусть ему не приходится сидеть до самой ночи за уроками. Не Хуайсан на это всегда отвечал одно и то же - что нельзя учиться ночью, и хороший сон - это тоже очень важно. Впрочем, Хуайсану терять нечего - он учится, прямо скажем, плохо, но никто его не лишает ни карманных денег, ни новых шмоток, ни всяких безделушек вроде брелочков и заколок. Конечно, ему незачем сидеть за уроками допоздна. Все, что его волнует - как бы скрыть от брата то, что он снова почти ничего не съел из приготовленного ему обеда. Однако, Цзян Чэн был ему благодарен - и благодаря его отсутствию аппетита, и тому, что они всё-таки друзья, Хуайсан всегда следил за тем, чтобы его сосед по парте достаточно ел, отдавал по крайней мере половину своего обеда и одалживал - на самом деле, без нужды возвращать - деньги на проезд и на некоторые другие нужды. Цзян Чэну было противно от себя, когда вспоминал об этом - он пытался отказываться, но Хуайсан и слушать не хотел : сам совал деньги ему в карман куртки и говорил, что это сущий пустяк. Кажется, он так и не понял, что дело совсем не в том, что Цзян Чэн беспокоится, будто от таких по сути мелких трат Хуайсан останется без денег. Сейчас, глядя на сообщение от Вэй Усяня, хотелось спросить "Где ты?" или "Всё нормально?", но Цзян Чэн мог догадаться о ответах на оба вопроса. Наверняка Вэй Усянь с Лань Ванцзи. Может, смотрят фильм, может, едят, может, как-нибудь веселятся. Конечно, настолько, насколько сопоставимы слово "веселье" и Лань Ванцзи. И, конечно, у них все нормально. Цзян Чэн напечатал в ответ "Понял, скажу маме, если спросит", прекрасно понимая, что мама ни о чем не спросит. И самому лучше не напоминать. Даже Вэй Усянь, будучи дома, старался не напоминать о себе в лишний раз. Цзян Чэн иногда видел, как он оглядывается, выглядывая из-за двери, прежде чем пойти на кухню поужинать. Ему уж точно без надобности, чтобы мама в очередной раз вызверилась на него, а потом и на Цзян Чэна. Причины-то всегда найдутся. Плохо помыл посуду, не так оделся, некрасиво повесил куртку, слишком поздно пришёл из школы, закатил глаза при разговоре, не в то время лёг спать... - А-Чэн, иди сюда! - будто назло из коридора раздался мамин голос. Цзян Чэн поспешил в зал, по пути прокручивая в голове события минувшего дня: что он умудрился сделать не так? И в голову, как назло, не шло ничегошеньки. Все, о чем он думал - как противно сердце бьется прямо в горле. И тошнит - как будто сейчас его выплюнет. Мама, как обычно, сидела в кресле, раскинув уставшие ноги. Цзян Чэн невольно вспомнил праздник середины осени, когда он с папой вместе накрывали на стол, пока мама с Яньли болтали, отдыхая перед приходом гостей. Будто бы и это было пять лет назад. - Что такое? - спросил Цзян Чэн, глядя на маму. Она улыбнулась. - Ты кушал? - Д-да, я пообедал, - промямлил он, теряя всю уверенность сопротивляться привычным нападкам со стороны мамы. Наверное, он должен быть рад, что она в хорошем настроении, но страх лишь усилился. Чувство было такое, что ковер перед ним подстилают лишь за тем, чтобы потом выреднуть прямо из-под ног. - Хочешь сладкого? Давай сходим в кафе? - В кафе? - переспросил Цзян Чэн. - Тут рядом открылось неплохое местечко. Если хочешь, можем заглянуть. - Э... Ну... - Что, не хочешь? - Да нет, хочу, - пробормотал Цзян Чэн, все ещё будто на иголках от тревожного ожидания того, когда, наконец, его попытаются свалить с ног. Но мама только улыбнулась. - Давай тогда накинь что-нибудь, и сходим. Натягивая уличные штаны и свитер Цзян Чэн все ещё пытался понять, чем обусловлено такое хорошее мамино настроение. Может, рабочий день удался? Может быть сегодня она позвонила Лань Сиченю и он так расхвалил Цзян Чэна, что мама решила его наградить? Хотя Лань Сичень всегда говорит о всех только хорошее, а уж маме - тем более. Может, просто папы нет? Застыв с одной ногой в штанине Цзян Чэн вспомнил, и вспомнил ясно : когда-то давно такое поведение мамы было вполне себе обычным. Пусть в кафе она чаще ходила с Яньли, но ему за хорошие оценки она часто покупала мороженое. По выходным они всегда вместе смотрели фильмы, а ещё мама так редко на него злилась. Он забыл про это время уже давно, но сейчас, когда отца нет уже который день... Может, мама такой и останется, если его совсем не будет? Цзян Чэн спешно натянул другую штанину и хлопнул себя по щекам. Предательская мысль погасла так же быстро, как и возникла. Туда и дорога. Уж что-что, но Цзян Чэну нужна была целая семья, а не ее половина. Мама заказала ему мороженое, а себе кофе с пирожным. Она даже помнит, какой вкус его любимый. Честно говоря, Цзян Чэн сам уже подзабыл. Зато почему-то помнил, что Яньли любит ванильное, а Вэй Усянь - клубничное. И помнил, что он сам клубнику в любом виде терпеть не может. И отец почему-то часто путал их с Вэй Усянем предпочтения в еде. Собственно, в детстве это не было проблемой - подумаешь, поменяться тарелками... А мама помнит, что ему нравится мятное с шоколадной крошкой. Вкус такой яркий, будто и правда из детства, и место действительно приятное, особенно сейчас, в будний день, когда посетителей было немного. - Как ты там? В последнее время совсем не разговариваю с тобой как мама с сыном, - виновато спросила Цзы Юань. Цзян Чэн пожевал губу, переводя взгляд с маминого - такого доброго, такого красивого лица на собственную вазочку мороженого, потом на свои руки, сжимающие ткань брюк, и снова на маму, выдавливая типичное: - Все нормально. - Что интересного происходит? Как там твои друзья? Друзья? Она не собирается опять говорить, что ему нужно заканчивать общаться с Не Хуайсаном, да и Вэнь Нин какой-то странный, наверняка он из тех, кто вяжет кошкам хвосты в узел и вешает собак? А может быть, Цзян Чэну просто нужно меньше думать. - У них тоже все хорошо. Вэнь Нин поправляется, его скоро выпишут. - Как здорово. Он стрельбу любит, да? Или бокс? Совсем забыла... - смеётся мама, и ее смех такой красивый, такой мягкий и будто бы теплый и пушистый. Как же давно она не смеялась. Цзян Чэн улыбается, чувствуя, как вместе с мороженным в вазочке и его сердце будто бы подтаивает, растекаясь теплом. - Он профессионально занимается боксом, а стрельба - просто хобби. Его отчим учит. - А ты хотел бы стрельбой заняться? Занятие для настоящего мужчины. - Может быть, - отвечает Цзян Чэн, думая, что он и вправду хотел бы научиться стрелять. Достаточно давно хотел, но боялся попросить маму, чтобы разрешила ходить в тир - а теперь казалось, будто и ее слова о бесполезности его увлечения спортом были просто затянувшимся сном. А теперь, после ее слов, хотелось научиться стрелять ещё больше - ведь это занятие для настоящего мужчины. - Ты у меня уже совсем взрослый, скоро и в армию пойдешь... - с грустью отметила Цзы Юань, ковыряя вилкой пирожное, - Кто же меня защищать будет? - Ну как же... - неловко засмеялся Цзян Чэн. Хотелось спросить самое очевидное : а как же папа? Неужели он не сможет защитить маму? Он ведь высокий, выше чем Цзян Чэн и Вэй Усянь, и спортом занимается с юности, и, пусть ему и почти пятьдесят, выглядит тоже отлично. Что же с ним должно случиться? А мама все смеётся, но без радости. - У Яньли есть Цзысюань, он ее в обиду не даст, а вот у меня только ты... - А... Цзян Чэн хотел закричать на все кафе : "А как же папа? Почему ты говоришь так, будто у тебя нет мужа?" Однако все, что он мог - натянуто улыбнуться, заверяя маму в том, что всегда будет любить и защищать её. Мама улыбалась, протянула руку, чтобы погладить его по голове, отмечая, что короткая прическа ему очень идёт. Попивая свой кофе, мама говорила, как гордится им, ведь он такой умный, такой молодец - преподаватели его хвалят, другие дети на него равняются. Рассказывала, как идут дела на работе, как иногда бывает тяжело на своих плечах нести судьбу целой компании, будто нет человека, который разделяет с ней эту тяжесть, и говорила, как надеется, что в будущем Цзян Чэн будет помогать ей, а потом и возьмёт управление компанией на себя. Ведь мама вырастила настоящего мужчину, который будет ей поддержкой и опорой. Цзян Чэн улыбался, не мог не улыбаться - так давно он не слышал от мамы добрых слов, так давно не чувствовал ее прикосновений, так давно не чувствовал себя любимым сыном, но радость была с противным, горьким привкусом - неужели мама может быть такой, как раньше, такой, какой Цзян Чэн уже и забыл, что она бывает - только когда нет... Даже в своих мыслях Цзян Чэн боялся произнести это слово, вроде бы раньше казавшееся самым родным. Будто это - заклинание, которое разрушит этот чудесный сон, и мама снова станет ворчливой и угрюмой, в их доме снова воцарится тревожная тишина, Цзян Чэна снова будут ждать упреки, сравнения, бесконечная учёба в попытке доказать, что он вовсе не хуже прочих... Но там будет папа. Цзян Чэн знал, что его первым словом было слово "папа". Просматривая старые альбомы, видел, как с папой он сделал первые шаги, как папа в первый раз отвёл его в школу, как именно папа готовил для всей семьи самый вкусный обед, но... Но, может быть, стоит остаться во сне, где папы нет? Будто его никогда и не было. - Ты чего? Что случилось? - забеспокоилась мама, заметив резкую перемену в лице Цзян Чэна. Только бы она не заметила, как дрожали под столом его руки, как болезненно сжималось горло и жгло глаза. Только бы не узнала, как ему страшно от мысли о том, что, кажется, однажды действительно придётся принять решение : остаться в прекрасном сне с мамой, где он - главный и лучший мужчина ее жизни, или остаться в реальности, где у него есть живой и здоровый отец, но, кажется, такой доброй и любящей маме нет места. И как хотелось в противовес маминым словам о том, какой он сильный и стойкий, разрыдаться как маленький мальчик от одной только мысли о том, что как бы ему ни была нужна целая семья, от неё либо останется только половина, либо ему самому придётся разорваться пополам. *** Кто бы что ни говорил, но Не Минцзюэ и правда считал Мэй Тун Лин красивой. Особенно сейчас, когда она наконец надела его подарок, пусть и впервые за четыре года - платье и туфли, сделанные на заказ специально для нее. Прислонившись к дверному косяку, он следил за тем, как она с неловкой улыбкой кивает на слова одного из коллег - наверняка, он сделал ей комплимент, как изящно она выглядит в этом платье. И как красиво развевается подол, когда она поворачивается. Действительно, очень красиво. Может, поэтому с такими щенячьими глазами Ци Синь подаёт ей руку, другой принимая ее сумку с документами. Что же, это для него она так нарядилась? Даже если и для него, хуже не станет. Не Минцзюэ не мог не радоваться тому, что у ее подруги могут появиться и другие друзья, а может даже и что-то большее. Особенно после всего произошедшего - как же радостно видеть, что она, наконец, начинает жить. Он бы тоже хотел улыбнуться ей от всей души. Жаль, что уже не получится. И хорошо. Не нужно ей в очередной раз видеть его зубы. Плохо только, что она совсем не пользуется последним его подарком - лёгкой и совсем не старческой тростью. Конечно, аксессуар не самый замечательный, но уж точно куда лучше костыля. Хотя, и костыль она никогда не носила. Предпочитала терпеть боль и хромать сама, или - в определённо тяжёлые дни - держаться за кого-то. Как и сейчас, Не Минцзюэ прекрасно видел, как ее пальцы сжимаются на предплечье Ци Синя сильнее с каждым шагом. Возможно, видит и он, потому что идти стал куда медленнее. Сегодня, к тому же, как и в последние дни, холодно и пасмурно - в такие дни и её колено, и его голова беспокоили особенно сильно. Но А-Лин слишком гордая и для того, чтобы принимать обезболивающее, и для того, чтобы носить с собой трость, и для того, чтобы признать, что ей действительно слишком больно, поэтому сама же спешит вперёд, вынуждая и Ци Синя идти быстрее. И поднимает на него глаза - мол, гляди, я и так прекрасно справляюсь. И, может, Не Минцзюэ признал бы, что никакая трость ей не нужна, если бы в следующую же секунду больная нога не подогнулась и А-Лин бы не полетела навстречу полу. Но всё же пола она коснуться не успела. Хорошо, что Ци Синь успел удержать её - одной рукой все так же под руку, другой за талию, зажав ремень ее сумки в зубах. Пожалуй, теперь А-Лин должна была поблагодарить его за чудесное спасение от удара больным коленом об пол, но смотрела она вовсе не на Ци Синя. Ее огромные глубокие глаза не оторвались от глаз Не Минцзюэ ни на секунду. И если раньше в них он видел вызов и гордость, то теперь лишь отчаяние и ярость. И он прекрасно понимал, почему. Хотелось опустить взгляд, но Не Минцзюэ держался, надеясь что в его глазах она увидит все, что он хотел бы сказать. Но и слова ей нужны не были. Все, что можно было сказать, уже сказано, но лучше от этого не стало. Ци Синь аккуратно, почти с нежностью поднимает ее на ноги и с виноватым видом вынимает изо рта ремень ее сумки. Она только неловко смеётся и кивает, как болванчик, выражая благодарность. Он тоже говорит что-то. Минцзюэ не слышит, но может догадаться. Может, предлагает отвести её к врачу, чтобы осмотрели ее ногу, может, предлагает присесть. Так или иначе, она отказывается и указывает рукой в сторону, где стоит Минцзюэ. Ци Синь понимающе кивает и снова протягивает ей руку, но она отказывается. Забирает явно тяжёлую сумку и с видимым трудом ковыляет дальше сама. Не Минцзюэ вздыхает и возвращается в кабинет. Пусть он и любил А-Лин, но не понимал ее гордости и не понимал, почему она сама стремится сделать собственную жизнь тяжелее. Хотя, намного ли он лучше? Он открыл телефон, проверяя время. Улыбающееся лицо Хуайсана, перечеркнутое длинной трещиной, сегодня улыбалось как-то совсем не радостно. Надо бы попробовать с ним поговорить. Хотя бы немного. Когда он позвонил вчера, его голос звучал так грустно и потерянно, что слова "Я занят" в этот раз дались Не Минцзюэ с большим трудом, чем обычно. Но что делать? Да и Хуайсан уже совсем взрослый. Пора быть самостоятельнее и потихоньку отвыкать от постоянного надзора старшего брата. В конце-концов, может не так и долго ему осталось. Когда Мэй Тун Лин, наконец, входит в его кабинет, проходит пять минут. Брови нахмурены, кулаки сжаты - не только от злости, но и от боли. Не Минцзюэ знает наверняка, ей до ужаса больно, и сам идёт навстречу. И пожалуй, можно было ожидать, что как только он приблизился достаточно, чтобы ударить, это А-Лин и сделала. Бьёт она недостаточно быстро, и от такого удара было бы легко уклониться, но об этом Не Минцзюэ даже не думает, позволяя ударить себя прямо в скулу. Возможно, от этого ей было даже больнее, чем ему, но злости в ее лице поубавилось. - Полегчало? Она мотает головой. - Тебе больно, присядь, - говорит Не Минцзюэ, указывая на кресло, и она послушно садится. Снова смотрит прямо в глаза - и слов не нужно. Все, что можно было сказать, сказано много раз. Да и без этого он прекрасно знал, что сделал, и знал, как она отреагирует. Но, пожалуй, свое решение не поменял бы, даже зная, что спустя столько лет она не забудет и не простит. Пусть слова за эти годы и кончились, Не Минцзюэ повторяет, кажется, в сотый раз: - Мне жаль, А-Лин. И она в сотый же раз мотает головой, не отводя глаз. В сотый же раз извинения не приняты. Пора бы с этим смириться. - В любом случае, хорошо что ты здесь. Ещё немного, и я выбью нам ордер на арест Сюэ Яна. В ближайшие несколько дней. Не Минцзюэ бессовестно переводит тему, как и обычно после попыток поговорить и распутать, наконец, этот клубок недопонимания и проблем, накопившихся между ними. Их разговоры все равно оканчиваются одним и тем же. Может, и пытаться бесполезно. Все равно она упирается рогами, а он каждый раз сдаётся и начинает говорить о другом, даже не важно, о чем именно. А Мэй Тун Лин, кажется, этого и ждала. Минцзюэ даже показалось, что она едва заметно улыбнулась. Будто и не было ничего. Она заинтересованно поворачивает голову и смотрит на Минцзюэ с таким удивлением, будто впервые слышит имя "Сюэ Ян". - "Он же не в стране". - По документам да, но всё ведёт к нему. Я не говорю, что он виноват, однако очевидно знает достаточно, чтобы заинтересовать нас. Только не говори, что тебе его жалко. А-Лин мотает головой, но лицо ее выглядит ещё мрачнее, чем обычно. - Скажи спасибо Ци Синю, - говорит Не Минцзюэ, зная, что А-Лин это заинтересует ещё сильнее. - Пока ты отлеживалась дома, мы с ним перебрали некоторые документы, включая те, которые ты забыла положить в нужную папку. Уже не помнишь? Об одном работнике таможни. По лицу Мэй Тун Лин было видно, что про работника таможни она помнит даже очень хорошо. Она виновато склонила голову. Не Минцзюэ присел перед ней на корточки, заглядывая в глаза. - Это твоё собирательство... Не думаешь, что надо что-то с этим сделать? Я же не всегда смогу... Прежде, чем он успевает договорить, она бьёт его снова, на этот раз в бровь. Тут же отдергивает руку и шипит от боли. Не Минцзюэ смеётся, сжимая в своей руке её ладонь. - Дурочка. Самой же больно. Она отворачивается, поджимая губы. Может, Минцзюэ показалось, что от обиды, но обидно ей не было. Лишь бы только он не увидел, как она побледнела, додумывая его слова о работнике таможни. О, его незаконченное дело она помнила прекрасно. Если совсем кратко, то за определенную взятку он мог организовать проникновение в страну так, что официально прибывшим человек не будет. Взять этого работника, а там и узнать, не помогал ли он одному человеку по имени Сюэ Ян - дело времени. И, учитывая слова Минцзюэ о ордере на арест Сюэ Яна, скорее всего таможенник уже либо в обработке, либо сдался. Вот что называется отсутствие в три дня! Не Минцзюэ говорил ей ещё что-то, но она не слушала. Неужели и вправду скоро возьмут Сюэ Яна? И ещё Ци Синь залез в ее бумаги, наверняка с указки Минцзюэ! Может, это и к лучшему, что его арестуют? Ведь они получат ордер на арест, наверняка получат, и тогда все закончится... Он ведь никогда не давал ей спокойной жизни. Мэй Тун Лин поворачивается к Не Минцзюэ, видит созревающий яркий синяк на его лице и хочет опустить глаза, чувствуя вину за содеянное, но смотрит дальше, и видит припухшие от недостатка сна красные глаза с полопавшимися от боли в голове капиллярами, ещё сильнее запавшие щеки... Аккуратно высвободив свою руку из хватки его пальцев, говорит : - "Иди домой." - Что? - Не Минцзюэ переспрашивает так, будто мог не понять. На этот раз бессовестно перевести тему нужно Мэй Тун Лин, но Не Минцзюэ оказывается ещё более упертым, если дело касается его личного здоровья. - "Домой. Отдохни. Поспи. Я сама закончу со всем." - Нет, я никуда не пойду. Рабочий день ещё не окончен. - "Ты работал за нас двоих очень долго. Пожалуйста, отдохни. Сегодня и завтра." Не Минцзюэ хмурится. Спать ему наверняка хочется, как и отдохнуть, но долг не отпускает его никогда. Он привык брать все на себя и это, пожалуй, А-Лин могла назвать одновременно и его главным плюсом, и его главным минусом. - Я вовсе не устал, - Не Минцзюэ бессовестно врет, и Мэй Тун Лин хочется врезать ему снова. -"Ты думаешь, я не справлюсь?" - Нет, я так не думаю. Просто не хочу взваливать все на тебя. - "Остальные мне помогут. Ци Синь, Сун Лань. Я же не одна тут". Не Минцзюэ, очевидно, непреклонен, и Мэй Тун Лин решается на финальный выпад. - "Хуайсан наверняка скучает без тебя. Как давно вы не виделись?" - Дня три, или четыре... Не помню... Не Минцзюэ трет затылок с тяжёлым вздохом. Мэй Тун Лин касается его плеча. - "Иди домой. Всего два дня. Отдохни, пожалуйста". Не Минцзюэ качает головой, но по выражению его лица А-Лин понимает, что победа на её стороне. - Ты только пиши, если вдруг что... По любому поводу. Я тут же приеду. Мэй Тун Лин кивает, прекрасно понимая, что писать ему не собирается. Что она, сама не сможет справиться с получением ордера? Так или иначе, она не одна, да и, честно говоря, будет приятно знать, что именно ее подпись будет стоять под документом, который, наконец, отправит Сюэ Яна туда, где ему место. Будет на один болтливый язык меньше. *** Все-таки память у Хуайсана была немного лучше, чем у Не Минцзюэ, а поэтому он прекрасно помнил, что не виделись они вовсе не три дня, а почти неделю. Поэтому, придя домой в этот вечер, видеть чужое пальто на вешалке для него было пусть и радостно, но странновато и немного тревожно. С чего бы брату возвращаться так рано? Разувшись и сняв куртку, он громко позвал : - Дагэ? Ответа не последовало. Может, он в душе? Пройдя дальше в гостиную, Хуайсан быстро нашёл брата, правда вовсе не в том положении, в котором привык его видеть. Минцзюэ лежал на диване лицом вниз, половиной тела уже свешиваясь на пол. На столике стояла бутылка вина - откуда, дагэ же не пьет? Одет он был в домашние штаны, но остался в рабочей рубашке, галстук валялся на полу под журнальным столиком. Хуайсан присел, чтобы поднять его, и так и остался сидеть на полу, глядя на брата, тихо похрюкивающего во сне. Он что, пьяный? Ушёл с работы раньше чтобы напиться? Что же такого должно было случиться? Поборов подступающий приступ тревоги , Хуайсан все же присмотрелся и обнаружил, что бутылка не открыта и даже не распечатана. И от брата алкоголем не пахло. Выходит, просто заснул? Хуайсан подполз ближе и провел рукой по широкой спине. - Дагэ, просыпайся... - прошептал он недостаточно громко, чтобы разбудить хоть кого-то. Не Минцзюэ, тем не менее, подскочил как ужаленый, сдавив предплечье Хуайсана крепкой хваткой, неприятно выкрутив его, и лишь потом открыл глаза. Не Хуайсан заскулил: - Пусти, больно... - Извини, - отпустив его руку пробормотал Не Минцзюэ, морщась от света, - Который час? - Что у тебя на лице? - Хуайсан проигнорировал его вопрос, протягивая руку, чтобы коснуться налившегося кровью синяка. Не Минцзюэ отстранился, с неохотой буркнув: - Ударился. Который час? - Эм... Без четверти девять. - Почему ты так поздно? - с привычной строгостью спросил Минцзюэ. Хуайсан поспешил оправдаться : - Зашли с друзьями в кафе... Извини, что не предупредил, я думал, ты ещё на работе. - Взял выходной. - Пора бы. Ты слишком много работаешь. Действительно слишком много. Может, дело в непривычно долгой разлуке, но Минцзюэ выглядел действительно измученным. Да и вид у него был малость безумный - наполовину расстегнутая мятая рубашка с растянутыми трениками, трехдневная небритость и огромный синяк под глазом. Казалось, он даже немного похудел, но Хуайсан, пусть раньше часто подкалывал брата из-за его веса и габаритов, предпочёл не упоминать об этом сейчас. - А откуда вино? - спросил, наконец, Хуайсан. Не Минцзюэ махнул рукой : - А-Лин дала, чтоб к синяку приложил. Даже на работе у нее заначка есть, представляешь? - он усмехнулся. - Правда, толку мало - неудобно, да и бутылка нагрелась быстро. - Тогда поставлю в холодильник. - И достань там ещё курицу с картошкой. Поужинаем. Хуайсан тяжело вздохнул, глядя на то, как брат устало потягивается и поправляет сбившееся с дивана покрывало. Уж что-что, а больше всего он не понимал того, как Минцзюэ, приходя домой в лучшем случае в одиннадцать вечера, успевает готовить не только обед Хуайсану в школу, но и завтрак с ужином. Честно говоря, Не Хуайсану было немного стыдно от того, что он не мог съесть и половины приготовленного и либо делился с друзьями, либо - об этом даже думать не хотелось - выбрасывал. - Тут ещё с завтрака немного осталось... - виновато бормочет Хуайсан, и Минцзюэ кивает. - Тоже доставай. Я бы целого быка сейчас съел. И в подтверждение своих слов с верхней полки, где обычно хранил сладости, Не Минцзюэ вытащил плитку шоколада, которую съел в мгновение ока, даже водой не запив, и снова вытянул руку в поисках чего-то ещё. Хуайсан тяжело вздохнул : - Сладкое до ужина? Брат промычал в ответ что-то нечленораздельное и Хуайсан усмехнулся. А он ещё беспокоился! С такой-то диетой Минцзюэ никогда не похудеет. Хотя, может и лучше быть зависимым от сладостей, чем от алкоголя или того хуже... Стоя перед открытым холодильником с бутылкой вина в руках, Хуайсан спросил : - Слушай, а ты хоть когда-то пил? - Ну ясное дело, пробовал. - Не понравилось? - Опасно. Лучше не привыкать к такому. Пожалуй, тут он прав. Пусть об этом говорить Хуайсан и не любил, но он прекрасно знал о пристрастии А-Лин к алкоголю и понимал, чем может обернуться безобидное "пиво по пятницам". Решение брата не пить алкоголь совсем, чтобы не подвергать себя лишнему риску он, конечно, уважал, но, только увидев бутылку, в его голове родилась довольно приятная - по крайней мере предположительно - мысль. - Дагэ, а у меня идея. - М? - промычал Минцзюэ. Хуайсан всплеснул руками : - Хватит уже жевать! Я тебе предлагаю поужинать вместе. - А ты думал, мы тут в шахматы играть будем? - Да я не об этом! Как ужин в ресторане. Можем даже выпить. Не хочешь? - А пить-то зачем? - Допустим, за встречу. - Всего-то три дня не виделись. - Неделю. - Допустим. - Не хочешь? Будет весело! Хочешь, я сам накрою на стол? Судя по лицу Не Минцзюэ, энтузиазма идея Хуайсана в нем не вызвала. Однако, условия принял: - Сам все сделаю. А ты иди пока в душ, или куда тебе там надо... Не торопись, короче. Иди-иди, давай. Как и было сказано, Хуайсан не торопился. Принял душ, помыл и высушил голову - когда-то он даже засек время : чтобы помыть и высушить волосы, ему требовалось ровно пятьдесят четыре минуты. Заплел косу, переоделся и, считая каждую ступеньку, спустился вниз. Брат не обманул - сделал все в лучшем виде. Хуайсан и не ожидал такого ответственного подхода. Расстелил белую скатерть, достал из неприкосновенной полки серванта расписные тарелки и родительский свадебный сервиз. Даже свечу зажег - одну из таких, которые обычно зажигал Хуайсан, чтобы расслабиться в ванной, где иногда и засыпал. Минцзюэ свечи конфисковал и тихонько жёг сам - ему этот запах помогал заснуть. Хуайсан усмехнулся : - А ты романтик, оказывается. Брат шутку не оценил, продолжая с суровым видом помешивать овощи в сковороде. Он и переодеться успел - рубашка сменилась на мастерку, в которой ему всегда было жарко, но видимо не настолько, чтобы пересилить его страх показать кому-то свои предплечья. Ванчжун говорила, что там у него какие-то ужасные шрамы. Хуайсан ничего такого не помнил. Хотя ему уже случилось видеть брата без одежды, но вовсе не на его руки он тогда смотрел, если честно. Зато очень хорошо успел запомнить его румяную вздымающуюся грудь, по которой стекали капли воды. Хуайсан почувствовал, как его щеки заалели. Какой стыд! Вот уж точно, воспоминания, которыми стоит гордиться! Из мыслей его вывел хлопок открывающейся бутылки и легкий стук, с которым брат поставил ее на стол. - Поедим, наконец? - спросил он. - Конечно, только...Давай теперь я о тебе позабочусь? Собственные слова показались странными, и Хуайсан глупо хихикнул, вызвав ответный смешок и у Минцзюэ. - Ну попробуй. Не менее бессовестно, чем в собственных мыслях, Хуайсан вёл себя с алкоголем. Лишь на половину понимая, что делает, он наливал Минцзюэ полный бокал, а себе лишь на два пальца, и пил по капле, разводя бессмысленные беседы за едой и глядя, как брат опрокидывает в себя вино, словно рюмки водки. - Ты нормально себя чувствуешь? - прервав очередной рассказ о школьных буднях спросил Хуайсан. Минцзюэ потёр шею - заметно покрасневшую - и ровным голосом ответил : - Вполне. Что ты там говорил? - Ты все равно не слушаешь, - буркнул Хуайсан, снова наполняя бокал брата до краёв. И Не Минцзюэ снова выпивает залпом, кажется, даже не чувствуя вкуса. - Слушаю. Мне интересно. Еда почти съедена, вина осталось совсем немного на донышке, и, честно говоря, Хуайсан, выпивший в лучшем случае один полный бокал, чувствовал легкость в голове и ощущал, как путаются мысли и заплетается язык. Брат выглядит таким же, как обычно - серьёзный, собранный, внимательный - только необычно румяный от линии роста волос до шеи. Интересно, а сколько ему надо выпить, чтобы напиться? У Хуайсана думать получалось уже не очень хорошо. Мысли скакали с того, почему брат сегодня так легко согласился выпить, на то, о чем все-таки только что шёл разговор и действительно ли брат остался трезвым, несмотря на то, сколько выпил. - Ну? Ты продолжать собираешься? - спрашивает Минцзюэ, выводя Хуайсана из раздумий. Тот бормочет: - Я устал. - А кто не устал? - усмехается Минцзюэ в ответ и кивает в сторону дивана. - Присядь, раз устал. Я пока посуду уберу. Хуайсан послушно пересаживается, наблюдая, как брат моет посуду, перестилает скатерть, и его движения такие привычные и четкие, что в его трезвости уже и сомнений не остаётся. Хуайсан чувствует, что расстроен, пусть и только на треть понимает, почему. Необычно только то, как долго и как печально Минцзюэ разглядывает родительские бокалы, с какой любовью протирает их, прежде чем снова убрать в запретный ящик серванта, где они и дальше будут пылиться. Стоит и долго смотрит на них через стекло, и на мгновение кажется таким уязвимым, что перестает быть похожим на себя. Но мгновение кончается быстро. Вытерев руки полотенцем, Не Минцзюэ зовёт: - Хуайсан. - Что такое? - Мне нужно услышать твоё мнение. - Да-да, конечно. Не Минцзюэ подходит и садится на диван рядом. Даже не придвигаясь ближе Хуайсан ощущает жар, идущий от его тела. - Как ты думаешь, - медленно начинает Минцзюэ, глядя себе под ноги, - Что хуже? Заставить жить того, кто хочет умереть или заставить умереть того, кто хочет жить? - Ты чего это такое спрашиваешь? - Просто ответь. Хуайсан даже не задумывается,уверенно отвечая: - Думаю, второе. - Вот и я так думал. Наверное, ошибся. Хуайсан уставился на брата, ожидая объяснений, но он объясняться не торопился. - Все чего-то боятся. Помню, сидели мы с друзьями и обсуждали, кто чего боится. В профессии, я имею ввиду. Хуайсан снова уставился на Минцзюэ вопросительным взглядом, но тот даже не заметил. Кажется, как и не заметил того, как перевёл тему. - И чего ты боялся? Не Минцзюэ поднимает глаза на Хуайсана и безрадостно улыбается. Его улыбка, ничем не скованная, напоминала скорее звериный оскал и внушала какое-то странное ощущение. Хуайсан заметил, кажется, впервые за жизнь, какие у брата острые и большие зубы. Он усмехается: - Я... Да неважно. Все равно не смог этого избежать. А вечер тогда был такой солнечный, тёплый... Весна вовсю цвела. Правда, земля ещё холодная была, но деревья распустились, - Не Минцзюэ смотрел куда-то выше серванта, но проследив за его взглядом, Хуайсан понял, что смотрит он в никуда. Будто из-за алкоголя или необычной странности этого дня какие-то проводки, соединяющие его брата с реальностью, оторвались. Будто бы он снова там - в тот тёплый весенний вечер - смотрит на своих живых и здоровых друзей и улыбается. И снова по спине пробегает холодок от того, какая странная, хищная у него улыбка. - И пятница была. В общем, день просто отличный. Мы все радовались, шутили, обсуждали, что будем делать на выходных. Ю Цзинь новой юбкой хвастала, уж очень наши девочки ценили возможность надеть что-то, кроме формы, Цзунхуэй пускал слюни от мыслей о Ю Цзинь в юбке, мы с Петей смеялись над ними... А вот А-Лин, она в тот день была очень угрюмой. Не хотела с нами вести разговор. Ни тогда, когда мы ни о чем трындели, ни когда Петя спросил, не боимся ли мы. Убивать, умирать... Долго об этом говорили, а она молчала. Только потом сказала, что если только ей чего-то ампутируют, то сама себя в тот же день пристрелит. В другой день подумал бы, что шутит, но тогда ей точно не до шуток было. Не Минцзюэ замолчал снова. Его лицо и шея были уже совершенно красными, и жар успел дойти уже до кистей рук. - Я помнил об этом, пусть и думал, что духу на то, чтобы высадить себе мозги, ей не хватит. Но, чтоб меня, когда осколок попал ей в ногу, я соврал, что ранение сантиметров на десять выше колена. В два раза больше бинта использовал, чтобы не поняла подвоха. Как ты можешь догадаться, осколок въехал ей ровнехонько в колено. В правое. - Разве А-Лин не с детства хромает? - спросил, наконец, Хуайсан, вспомнив то, что дагэ говорил ему раньше. Не Минцзюэ в ответ фыркнул: - Это кто тебе такое сказал? Она ж бальные танцы танцевала. А в военку бег тоже сдавать нужно. Туда, думаешь, хромую бы взяли? Брат усмехнулся, все так же глядя куда-то над сервантом. Хуайсан предпочёл больше ничего не спрашивать. Одно он понял точно - брат, пусть и выглядит как обычно, все-таки пьяный в стельку и лучше его не перебивать. - На своей спине ее тащил по пустыне день и ночь. Врачей просил, как мог, только не ампутируйте ногу, пускай болеть будет, пускай хромает, только не отрезайте. Там, пока А-Лин оклемалась и поняла, что правая нога у нее теперь только чтоб как тряпку за собой волочить, разозлилась на меня, две недели к себе не подпускала. Не ела ничего. Но духу на самоубийство у неё не хватало. А сейчас и того, что было, поубавилось. Но теперь иногда думаю, может, стоило бы... - Не стоило бы. Ты все сделал правильно, - произнёс Хуайсан, аккуратно касаясь плеча брата через мягкую, толстую ткань мастерки. Это будто бы вернуло Минцзюэ в реальность - он поморщился, тряхнул головой и дернул плечом, сбрасывая с себя руку Хуайсана. - Жарко, - пояснил он. Действительно, выглядел Минцзюэ так, будто сидит не в гостиной с хорошо работающей вентиляцией, а в парилке. Румяное лицо блестело от пота, а от всего его тела шёл непреодолимый жар. Хуайсан сказал то, что показалось ему наиболее логичным : - Так разденься. Не Минцзюэ смертельно боялся того, что кто-то увидит его без одежды. Это Хуайсан знал прекрасно. Почему тогда сказал это - не знал. Как и не знал того, почему не удивился, когда брат расстегнул молнию мастерки и, стянув ее с себя, кинул на спинку дивана. Ткань нижней майки угрожающе натянулась на сильной груди с очередным тяжёлым вздохом, и Хуайсан почувствовал, что его рот наполняется слюной, хотя он только что поел. - Я теперь другого боюсь, - произнёс Не Минцзюэ. Хуайсан быстро закивал. - Да? - Что когда-то А-Лин перестанет быть трусихой. - А она разве трусиха? - Ещё какая, - усмехнулся Не Минцзюэ. Хуайсан отметил про себя, что сегодня брат радует его не только разговорчивостью, но и улыбками. Пусть и такими... Зубастыми. - Она всего боится. Всегда такой была. Боится принимать решения, занимать доминирующую позицию, выбирать что-то, даже если это выбор между рыбой и курицей. Но больше всего она боится встретиться со своими проблемами лицом к лицу. Я думаю, это даже на выбор специальности повлияло. Не смогла бы она, как я, на передовой. Ни разу в жизни в рукопашном бою не была, а если бы там оказалась, то умерла бы скорее от страха. Легче быть одним из маленьких недвижимых кустов на той стороне склона, которые часовые на посту уже давным-давно пересчитали. Они не поймут - не будет ни криков, ни стонов - когда часовые попадают один за другим только с тихим хлопком, похожим... - Не Минцзюэ щелкает пальцем по бутылке вина, - На звук вылетающей пробки. Не заметят, как один из недвижимых кустов станет движимым на столько, сколько нужно, чтобы перезарядить винтовку. И вряд ли заметят в суматохе, наступившей, когда никто на посту не предупредил об атаке, что одного из кустиков уже и нет. Вот такая она. Никогда за всю жизнь не промахнулась. Ее ведь отец стрелять учил. С детства. Будто готовил - пусть и сам не знал, к чему. Но наверняка знал, что она такая - может принять решение только издалека, лёжа на земле с тряпкой на голове и кустом на спине. Поэтому и не хватит ей ни сил, ни воли, чтобы оборвать себе жизнь. Знаю, что хочет, но не сможет. И, надеюсь, никогда она смелости не наберётся. Иначе - даже не сомневайся - ты только дай ей в руки что-то острое, стреляющее или ядовитое, ха-ха. Не Минцзюэ хлопнул себя по колену, разразившись смехом, но Хуайсану смеяться не хотелось. Он хотел бы сказать что-то, но слов найти не мог. Как вообще реагировать на такие признания? И, действительно, что за ужас у брата на руке? Пожалуй, можно снова собой гордиться - конечно, до этого брат держал руки скрещенными на груди, но на этой самой груди Хуайсан и сосредоточил всё свое внимание до этой секунды. Пожалуй, сейчас даже слова Бай Ванчжун о том, что его руки выглядят ужасно, не казались такими уж жестокими. Левое предплечье пересекали длинные, рваные полосы шрамов - горизонтальные и диагональные, с наклоном вправо или влево. Хуайсан протянул руку, чтобы коснуться их раньше, чем успел понять, что делает. Не Минцзюэ выглядел уже сонным и мало что понимающим, но прикосновение к руке заставило его будто на месте подпрыгнуть и резко, как школьник, прячущий экран телефона от родителей, прижать руку к груди, букркнув: - Не смотри. - Дагэ, это... Что? В голове сразу всплыли кажущиеся уже далекими воспоминания о глубоких порезах на руках Вэнь Нина, которые он наносил себе сам. Шёпотом Вэнь Нин признался, что это помогает ему контролировать себя, пусть Хуайсан так и не сумел найти корреляцию между двумя. Хотя ещё позже Вэнь Нин усмехнулся, говоря, что все остальные тоже наносят себе вред в той или иной степени. И, в целом, он прав : Цзян Чэн всегда не досыпает, Хуайсан может целый день не есть, Вэй Усянь тянется к экстриму и опасным ситуациям... Минцзюэ тоже любит себя истязать своей же ответственностью, с этим Хуайсан смирился, но такие раны? - Ты сам это? - вопрос пугает даже больше, чем безразличный кивок в ответ. Однако прежде, чем Хуайсан успевает задать главный вопрос - зачем? - Минцзюэ понимает ход его мысли и спешит оправдаться: - Да ты не подумай, я членовредительством не занимаюсь. Это карта. - Какая ещё карта? - Благодаря которой мы с А-Лин не заблудились к чертям в пустыне. Так уж вышло, что больше нечего было делать. Под рукой только булавка была. Неудобно ей вот это вот... Ужас как неудобно, - ворчит Минцзюэ, разглядывая рвано зажившие края ран, будто неровно вспаханные борозды на пашне. Хуайсан морщится, но все же спрашивает : - Зачем? - Глупый что ли? Везли в закрытом бусе, оружия при себе, конечно, не было, отняли. Как дорогу обратную найти, если вдруг? А вот, - Не Минцзюэ обводит пальцем горизонтальные полосы, - Черта за каждые двадцать секунд. Каждая минута отмечена более длинной. Диагональ - это поворот. Понял? Хуайсан слабо кивнул, сдерживая накативший рвотный позыв от мысли, как какой-то булавкой брат методично вспарывал себе руку, отсчитывая секунды. Пугали даже не сами раны - а безразличие, с которым Минцзюэ говорил о них. - Очень больно было? Минцзюэ усмехается. Хуайсан и сам уже понял, что вопрос идиотский, но критического мышления с каждой секундой в нем оставалось все меньше и меньше. - Да какая разница... - ворчит Минцзюэ, прикрывая предплечье ладонью, - Хватит уже пялиться. - Прости. Не Минцзюэ потягивается, прикрыв глаза. - Я пойду спать. - Уже? Хуайсан бросает взгляд на часы и понимает, что время уже как раз-таки подходящее, но поговорить хотелось ещё. О прошлом, о его самочувствии, и о найденных в доме А-Лин вещах... Сейчас брат удивительно честный и разговорчивый, так что спать отпускать его совсем не хотелось. Хотя, может, это из-за вопроса про шрамы? Он вскакивает с дивана и молча следует за Минцзюэ по коридору в его комнату. Только скользнув за дверь, Хуайсан, наконец, говорит: - Прости меня, пожалуйста. - Ничего страшного. Не Минцзюэ садится на кровать, медленно моргает и морщится от света. Хуайсан присаживается рядом и снова спрашивает : - Точно? - Какой-то ты приставучий сегодня. - Прости... -Да ничего страшного. А ты это что, со мной сегодня лечь хочешь? Голос Минцзюэ звучит так обыденно, что Хуайсан чувствует, как его лицо стремительно краснеет. Собственный голос дрожит, когда он спрашивает : - А можно? - Раз спросил, значит можно. - Тогда хочу, конечно. - Ну раздевайся, - устало бросает Минцзюэ и прежде чем Хуайсан успевает спросить хоть что-то, раздевается сам, оставаясь только в нижнем белье. Уже слабо работающий мозг от алкоголя и усталости все же сообщает Хуайсану, что есть в этом что-то странное. - А т-ты зачем так? - бормочет Хуайсан, не в силах сфокусировать взгляд ни на чем, кроме румяной горячей кожи брата, покрытой шрамами. Все происходящее кажется каким-то неправильным и странным, как во сне, и Хуайсану и правда на секунду кажется, что он уже спит. - Я спать ложиться собираюсь, - ворчит Минцзюэ, подходит к Хуайсану вплотную и машет рукой перед его лицом, - Ты что мне все на грудь пялишься? - Я задумался... - пытается оправдаться Хуайсан, стыдливо опуская взгляд . Что, брат всегда замечал, как он заглядывается на него? Какой стыд, о чем он только думал? - Ага, - без интереса кивает Минцзюэ и повторяет, - Раздевайся. - Э... - Не томи, я лечь хочу. - Ну я... Конечно, стоило бы сразу сказать просто "я не привык спать без одежды" или "мне будет холодно без футболки", но все, что смог Хуайсан - это послушно поднять руки, когда брат самостоятельно стянул с него футболку, как с маленького ребёнка. - Делов-то. А ломался так, как будто я на твою невинность покушаюсь, - засмеялся Минцзюэ, заставив Хуайсана еще сильнее покраснеть от странности ситуации. И снова - от непривычного ощущения отсутствия на себе одежды. Команды лечь в кровать он предпочел не дожидаться и сам забрался под одеяло до самых ушей. Краем глаза он видел фигуру брата и, чтоб его, не мог, ну просто не мог не пялиться - у него такие сильные и мускулистые бедра, что их так и хотелось потрогать. Спина, руки, плечи - так красиво мышцы перекатываются под кожей, когда он поводит плечами, сводя лопатки. Минцзюэ потянулся к выключателю - и Хуайсан едва сдержался, чтобы не попросить его не выключать свет. Еще не насмотрелся. Хотя, честно говоря, в своем состоянии Хуайсан прекрасно понимал, что не сможет насмотреться никогда. Особенно сейчас. Они же будут спать рядом. В одной кровати. Почти голые. И, пусть и в разной степени, но пьяные. И Хуайсан весьма отчётливо ощущал свои желания. Потрогать, погладить, обнять его. Или поцеловать. Или... Впрочем, что угодно, если только брат этого захочет. Интересно, а он хочет? Рот наполнился слюной от одной только мысли о том, как все может произойти. И - врать себе Хуайсан даже не пытался - пусть он и боялся, и стеснялся, но очень хотел бы, чтобы произошло хотя бы что-то из того, о чем он мог подумать. Ведь, скорее всего, такого шанса больше не представится. В наступившей темноте он отчетливо слышал шаги Минцзюэ за спиной и скрип кровати, тяжело осевшей под его весом.Глаза к темноте ещё не привыкли, но даже видь он сейчас что-то, поворачиваться бы не стал. Спиной он ощущал жар чужого тела. Слышал его дыхание. Совсем рядом. Кажется, в сантиметрах тридцати. Так близко, что даже тянуться не надо. - Ты чего дорожишь? - спрашивает Минцзюэ, заставляя вздрогнуть снова. Хуайсан бормочет: - Мне холодно... К сожалению, жар, сжигающий изнутри, не грел снаружи, и Хуайсан чувствовал, как от холода волоски на шее встают дыбом. - Ну давай тогда погрею. Прежде, чем до Хуайсана успел дойти смысл сказанного, огромная горячая рука обхватила его поперек корпуса и потянула назад, пока не впечатала спиной в крепкую грудь. - Спина всегда больше всего мерзнет. Вот так быстро согреешься, - заботливо шепчет Минцзюэ, и его низкий голос звучит у самого уха, опаляя горячим дыханием с запахом вина. Теплее действительно стало, вот только задрожал Хуайсан сильнее прежнего. Кожа брата, грубоватая и горячая, ощущалась практически обжигающей и немного колючей от жестких волос, покрывающих его тело. Одна рука обхватила его поперек груди, давила своей тяжестью, впечатывая ещё сильнее в такое горячее - мать твою, во всех смыслах - тело старшего брата. Их тела соприкасались слишком тесно, куда теснее, чем можно было счесть нормальным - хотя сегодня они уже очень далеко ушли за границу "нормального". И Хуайсан бы соврал, если бы сказал, что ему не нравилось. В объятиях брата так тепло, так спокойно и уютно - так правильно, несмотря на все странности. - Почему мы перестали спать вместе? - бормочет Хуайсан в полудреме. Горячий голос Минцзюэ снова щекочет его ухо, заставляя дрожать. - Как будто я против. Мне с тобой рядом лучше спится. - Правда? - Ага. - Давай тогда... Почаще это делать? - шепчет Хуайсан, и, когда слышит над ухом одобрительное мычание, лишь на половину понимает, что даже если брат и ответил положительно, вряд ли наутро об этом вспомнит. Но, может быть, даже лучше, если он ни о чем не вспомнит. И, когда брат говорит "спокойной ночи" Хуайсан решается спросить: - А поцелуй на ночь? - Маленький, что ли? - усмехается Минцзюэ. Но прежде чем Хуайсан успевает заворчать в ответ, кровать скрипит снова, и тёплые сухие губы брата касаются его щеки. Хуайсан невольно подаётся бедрами назад, чувствуя, как от этого брат вздыхает особенно глубоко. Минцзюэ целует его снова и шепчет: - Ты так сладко пахнешь. - Наверное, гель для душа... Хуайсан задерживает дыхание, когда чувствует, как брат касается носом его шеи и принюхивается. - Как кокосовые конфеты... - Да, близко. - Ну как вкусно-то, - бормочет Минцзюэ, шумно втягивая воздух, - Вот будешь спать, откушу кусок и съем. - Можешь... Попробовать, - Хуайсан едва ворочает языком, когда произносит это. Минцзюэ в ответ снова смеётся, но его голос звучит ещё ниже, чем обычно : - Не шути так. Его губы снова касаются щеки, на границе с челюстью, и Хуайсан снова чувствует, как брат касается носом его шеи, слышит, как он вздыхает. Хуайсан запрокидывает голову, повторяя : - Пожалуйста, попробуй. Горячие губы касаются его шеи, а руки прижимают к себе ещё ближе. Хуайсан снова подаётся бедрами назад и снова слышит тяжёлый вздох, на этот раз прямо на своей коже. Брат снова целует его, и вслед за губами Хуайсан ощущает, как яремную вену щекочет влажный язык, и прикусывает губу, сдерживая стон. Колючая от мозолей ладонь гладит его грудь, грубовато, но приятно касаясь сосков, и, когда Хуайсан снова извивается, подавая бедра назад, то слышит шипение : - Не ерзай так. Хуайсан мычит в ответ, ещё сильнее закусывая губу, чтобы не застонать, когда брат вылизывает его шею, тяжело дыша прямо над ухом. Никто не смог бы их услышать, но Хуайсан старался не издать не звука, словно боясь, что он действительно спит и может случайно проснуться. Пусть и колючая ладонь Минцзюэ, теперь поглаживающая его бедра, ощущалась очень даже реально. Как и его острые зубы, впивающиеся в изгиб шеи. Хуайсан выгибается в спине и не успевает подавить рвущийся из горла стон. Шея пульсирует от странного влажного ощущения - неужели прокусил до крови? - Такой сладкий, - шепчет Минцзюэ, зализывая след укуса и - Хуайсан ощутил это вполне явно - слизывая кровь. Его будто током прошибло от одной мысли о том, что брату, кажется, понравился вкус его... Крови? - Попробуй ещё, - стонет Хуайсан, вопреки словам Минцзюэ снова выгибаясь в спине, крепче прижимаясь к нему бедрами. Зубы брата впиваются в тонкую кожу ключицы и, на этот раз точно, - прокусывают ее до крови. Губы и язык касаются раны, слизывая кровь и будто вознаграждая лаской за послушание. - Дагэ... Пожалуйста, - просит Хуайсан, сам не понимая, чего хочет - завершения или продолжения. Туманный от алкоголя и похоти разум не пытался ни фильтровать, ни оправдывать происходящее. Хуайсан понимал лишь то, что легкая боль в шее ему нравится даже больше поцелуев. - Ну хорошо...- пьяно смеётся Минцзюэ, и Хуайсан снова трясётся в догадках о том, что означает его смех. Однако, всё, что он чувствует - разочарование и печаль, когда брат, в очередной раз поцеловав его в шею, снова усмехается и шепчет : - Больше так не буду. Спокойной ночи. Хуайсан пусть и чувствовал себя куда более трезвым, хотел чего угодно, но только не завершения того, что ему казалось прелюдией, а брату, похоже - игрой, пусть и такой странной. Хотелось бы попросить его не прекращать, что бы ни случилось дальше, но когда Хуайсан смог набраться смелости, за спиной уже слышался храп. Легкая боль в шее не утихала, подкрепляя мысль о том, что брат действительно прокусил ему кожу до крови. При этом вжимая в себя всем телом. При этом будучи в одном нижнем белье. Сонливость как рукой сняло - Хуайсан думал только о том, что это могло значить для Минцзюэ, и можно ли было эту ситуацию вообще воспринять как глупую игру. Еще и это его "больше так не буду..." Он что, правда думал, что Хуайсану это не понравилось? Тяжёлая рука поперек корпуса теперь ощущалась пусть и приятно, но чужеродно и странно, заставив в очередной раз вспомнить : они, черт возьми, братья. Более того, взрослый человек и подросток. Как до такого вообще дошло? Хуайсан в очередной раз подумал, что было бы лучше, если брат наутро обо всем забудет. А если нет... Лучше включить дурачка и говорить, что ничего точно не было и ему, наверное, приснилось. Хотя разве станет лучше от того, что ему, якобы, всего лишь приснилось, как они занимались такими вещами? Да какая разница! Главное, чтобы он ни о чем не вспомнил. Хуайсан попытался выползти из крепких объятий, но это оказалось делом не из лёгких. Каждая его попытка вырваться заставляла брата во сне лишь сильнее прижимать его к себе. Хуайсан в очередной раз проклял собственную слабость - он не мог даже попросту скинуть с себя руку брата. "Вылезти, видимо, не удастся до самого утра" - подумал он, уже не надеясь освободиться, когда, как назло, над ухом снова раздался голос : - Чего ты все ерзаешь? - Мне... В туалет надо, - пробормотал Хуайсан и это, на удивление, сработало - брат выпустил его из объятий, пробурчав в полудреме: - Дорогу обратно найдёшь? Хуайсан хмыкнул, понимая, что возвращаться точно не собирается. Так тихо, как мог, натянул свою футболку, проскользнул за дверь и выдохнул лишь оказавшись за дверью собственной комнаты. Волнение отступило мгновенно, его место снова заняла сонливость - Хуайсан рухнул на кровать, предпочитая и свет не включать. В конце-концов, последнее, что ему сейчас хотелось видеть, это возможные следы на своей шее. Если они и остались, разобраться с ними можно и завтра. Как угодно. Главное только, чтобы брат ни о чем не вспомнил.