крольчонок

смуглые круглые колени, выглядывающие в вырезе светлых джинсов, торчащие рёбра, прикрытые широкой бордовой рубашкой с чужого плеча, неловко заломленные пальцы рук, тонкие загорелые запястья в браслетах и жгучий румянец на мягких щеках. беглый взгляд мажет по сторонам, особо нигде не задерживаясь, но ловит на себе чужие вполне заинтересованные, долгие. чонгук старается не зацикливаться на них, не думать о том, как именно он выглядит со стороны, привлекает ли чужое внимание, выделяется ли из общей массы движущихся в хаотичном ритме разгорячённых тел. ему некомфортно и непривычно, он хочет поскорее вернуться домой, смыть с себя жар, оседающий на оливковой коже липкой, неприятной плёнкой, но только и делает, что прислоняется взмокшей спиной к стене и косится из-под растрёпанной белой чёлки на громкую компанию за самым большим столом. там, среди бесконечного множества пьющих и галдящих людей, он высматривает одного единственного, при взгляде на которого уже давно внутри всё сладко пережимает, живот сводит лёгкой приятной судорогой, а ладони предсказуемо начинают потеть. высокий, темноволосый, улыбающийся. с ярко выраженными острыми скулами и проколотой пухлой губой — красивый до дрожи в его предательских коленях — альфа, просто мечта. все мокрые сны чонгука в одном только лице. одеревенев от смущения, омега чувствует, как потихоньку срастается со стеной, когда видит, как чимин притягивает к себе за талию свою девушку и жадно целует, бесстыдно забираясь пальцами под короткий топ. чонгук поджимает губы и отворачивается, пытаясь проглотить внезапно вставший поперёк гланд ком. глаза жжёт от обиды. в то время как остальные отлично проводят время на танцполе, он пытается не заплакать. музыка не даёт слышать, а мучительная духота в помещении и спёртый концентрированный воздух со смешавшимися ароматами разгорячённых альф и омег не даёт дышать. светодиоды вспыхивают поочередно то тут, то там, выцепливая чужие лица и тут же теряя их в толпе. все вокруг жмутся друг к другу, горячие, потные, сексуальные, располагая к греху и пороку. и он здесь явно не к месту. даже одежду у брата одолжил вместе с его водительскими правами, чтобы в клуб пустили. и ради чего? разгорячённая выпивкой и танцами толпа с жадностью проглатывает чонгука, грубо пихая, задевая локтями, плечами, и наступая на ноги, пока кто-то сзади не прижимает его к себе. омега испуганно и брезгливо отпихивает чужие руки, уже забравшиеся под широкую рубашку, и, спотыкаясь, протискивается к выходу. вываливается на улицу. в прохладную свежесть раннего утра. у чонгука сначала зуб на зуб не попадает, он толком не понимает, что происходит. вроде не пил совсем, а голова гудит и кружится, будто с похмелья. он прижимает ладонь ко рту и приваливается к обшарпанной кирпичной стене. перед глазами всё ещё стоит сцена, где чимин целует свою девушку, наплевав на гудящую толпу друзей. целует по-взрослому, целует так, как омега ещё ни с кем не целовался. совсем рядом хлопает железная дверь, выпуская огромные клубы спёртого воздуха и спецэффектов, ползущих со сцены густым химическим облаком. чонгук отталкивается от стены и обнимает себя руками. он дёргается от резкого звука закрываемой двери, и вязкая тишина неожиданно бьёт по лихорадочно пылающим ушам, когда омега понимает, что не слышит ровным счётом ничего, кроме тихо доносящихся басов. ни шагов, ни разговоров. он не хочет оборачиваться. он хочет домой, и, желательно, чтобы брат, которому гук наврал о ночёвке у друга, не запалил. он хочет спать, и чтобы чимина сегодня во сне не увидеть. чонгук упрямо смотрит на свои кипенно-белые вансы и буквально кожей чувствует чужой сверлящий взгляд. чувствует и терпит, борется. омега просто хочет отсюда уже уйти, но почему-то продолжает упрямо стоять на месте, продуваемый холодным ветром. любопытство пересиливает, и он всё-таки косится через плечо назад. мурашки толпами разбегаются по коже до самого загривка. чонгук зябко ёжится и закусывает нижнюю, более полную, губу. — замёрз? — спрашивает незнакомец, всё это время молчаливо и цепко наблюдающий за маленьким омегой, и снимает с себя куртку. чонгук вздрагивает от чужого голоса, незнакомого, низкого и хриплого. хлопает заторможено и непонимающе своими восхитительными, по-детски пушистыми ресницами и придерживает тонкими пальцами сдуваемые ветром светлые волосы. омега зависает и даже не сразу понимает, что к нему обращаются, а татуированная рука, вообще-то, уже давно протягивает куртку. — н-нет, спасибо. альфа (чонгук даже близко представить не может, сколько тому лет, настолько неопределённо и молодо тот выглядит) хмыкает, оставляя кожанку висеть на локте и скользит любопытным взглядом по его сжавшейся на холоде фигурке. прикрывает сложенной лодочкой ладонью танцующий огонёк зажигалки. наслаждаясь порцией крепкого никотина, он перекатывает на языке ароматное послевкусие трав и, выпустив, втягивает носом ещё не успевшее раствориться облако дыма. — не маловат ещё для таких мест? — спрашивает альфа, разглядывая омегу с расстояния, которое вдруг немыслимо захотелось между ними сократить. хорошенький. даже очень. огромные влажные глазищи, чёрные и бездонные, словно две большие доверчивые бусины, пушистые тёмные ресницы, яркие, будто подведённые по контуру, напомаженные полные губы, аккуратная точка-родинка под нижней и белые, как топлёное молоко, волосы. от влипшего заинтересованного взгляда не ускользает и бледный, едва заметный шрам на округлой щеке. — не маловат, — вскидывается тут же чонгук, вздёргивая подбородок, и понимает, что где-то он уже видел этого красивого брюнета. альфа хмыкает и выдыхает разрозненную струю белёсого дыма. омега вдруг вспоминает, что этот незнакомец был близким другом чимина. и, кажется, этого незнакомца зовут тэхён. — правда что ли? для секса тоже? у чонгука шея покрывается испариной. он глотает вязкую слюну, сжимая зубы до скрипа глубоко в ушах. он чувствует неприятное тепло на лице, представляя, как оно предательски горит, вскипает, идёт пузырями под кожей. он поджимает губы, капризно изогнувшиеся очаровательной дугой, и сильнее обнимает себя руками. гук опускает взгляд, потому что смотреть в пронзительные коньячные глаза отчего-то оказывается очень тяжело. тэхён смотрит странно, изучающе, до дрожи, и просто как-то слишком для маленького и неуверенного в себе омеги. и чонгук допускает оплошность, когда снова поднимает на него глаза. в любой другой ситуации альфа бы притянул это милое личико к своей ширинке, особо не спрашивая, но тут он просто продолжает глазеть на мальчишку, как на чёртову диковинку и ждать чего-то. — я-я… тэхён вскидывает брови, заинтересовано дёргая углом рта, и делает глубокую затяжку. омега не знает, что хочет сказать, да и хочет ли вообще. зачем делает то, что делает, почему продолжает стоять напротив, ловить плавное движение чужого острого кадыка при очередном выдохе — чонгук нервно сглатывает — дышать одним воздухом, свежим, утренним, наэлектризованным. да и тэхён его с ответом особо не подгоняет, продолжая разглядывать разрумянившееся лицо и аккуратные поджатые губы. в какой-то момент омега забывает, зачем вообще пришёл сегодня в клуб. забывает про чимина и про то, что хотел сейчас из себя выдавить. он просто ловит себя на ответном и таком смущающем рассматривании чужого профиля. рельефная крепкая шея, острые скулы, что особенно сильно выделяются, когда альфа делает очередную затяжку, полные, красивого сочного персикового цвета губы, мягкие на вид, когда обхватывают смятый влажный фильтр сигареты. и глаза. прищуренные, с дьявольской хитринкой. чонгук стискивает пальцами подол рубашки, чувствуя, что та неприятно липнет к его спине. в голове лихорадочно бьётся мысль о том, почему он всё ещё продолжает стоять и смотреть, как брюнет курит, пуская к облакам крупные кольца. почему вдруг говорит то, что говорит: — нет, но я хочу научиться. — научиться? — заинтересованно тянет альфа, выпуская изо рта густые клубы дыма. конечно, тэхён был уверен, что этот малыш ещё девственник, потому и удивительно было заметить его, жмущегося у стенки и стискивающего своими тонкими пальцами рубашку, в этом рассаднике пьяных и обдолбанных людей. заметить, каким взглядом тот смотрел на его лучшего друга. — да. альфа рассеянно улыбается и думает о том, как помягче сказать этому ребёнку, что чимин любит вагины. но чонгук вдруг опережает его, огорошивает. ставит перед фактом, вызывающе дёргая подбородком, мол, чего смотришь, ну. тэхён даже теряется, потому что: — и я хочу, чтобы это сделал ты. лицо альфы в этот момент совершенно искренне вытягивается от удивления, потому что это последнее, что он ожидает услышать от этого цветочного маленького омеги, от которого едва ощутимо тянет неожиданно прорезавшейся уверенностью. альфа закашливается. дым попадает в глотку, мешает дыханию, но видит бог, дыхание — это последнее о чём он сейчас думает. уголки губ сами собой поднимаются выше, и тэхён паскудно улыбается. — с чего бы мне соглашаться? — чонгук буквально чувствует, как капля пота скатывается по кроваво-румяной щеке. он сжимает кулаки, — с чего ты вообще взял, что в моём вкусе? — я вижу, как ты смотришь на меня. альфа толкается языком в щёку, натягивая ту изнутри, и отрывается от стены, делая шаг к омеге. видит, как тот невольно шарахается назад, и едва сдерживает лезущую улыбку наружу. такой самонадеянный малыш. и так боится. взгляд ползёт по стиснутым пальцам и останавливается на испуганных чёрных глазах. — как я смотрю? тэхён уже знает, что согласится. он хочет согласиться, чёрт возьми. и кто ему, блять, запретит? — оценивающе, — говорит чонгук, не отводя огромных, как два бездонных колодца, глаз. они утягивают альфу. он моргает и окунается в них, как в талую чёрную воду. по самое горло. грудную клетку сковывает поперёк и вокруг, будто по рёбрам протянули жгут. мышцы живота напрягаются. тэхён криво улыбается и вытягивает руку, чтобы через секунду коснуться пальцами мягкой щеки. детской такой. нежной и бархатистой, как персик. омега смотрит на него, не мигая, и слышит только собственный, бьющийся в ушах загнанной птицей дикий пульс. — такой наблюдательный и рисковый малыш, — от чужой ладони пахнет сигаретами и властью. у чонгука от этого колени подкашиваются. он так хочет убежать. — многим альфам такое предлагаешь, или я у тебя первый? спрашивает тихо тэхён и улыбается по-сучьи, склоняя голову и хитро щурясь. омега не отвечает, окончательно, кажется, исчерпав лимит неожиданной наглости и самоуверенности. он не отвечает, но точно ещё пожалеет о своём внезапном и таком пугающем порыве. ведь учитель из тэхёна слишком хороший.