Последний курс

      Тяжёлый хриплый вздох, приносящий одновременно столько облегчения и боли. Антон вскакивает с кровати, тут же сгибаясь пополам от боли за грудиной, что и стала причиной его резкого пробуждения. В следующую секунду, его руку накрывает чья-то тёплая и крепкая ладонь. Арс. Конечно, это Арс.       — Тих-тих-тих, — полушёпотом проговаривает Попов. — Спокойно, дыши, дыши, — мужчина просыпается резко, от первого же шумного выдоха Шаста — он уже привык так чутко спать в последнее время. Арсению разрешали оставаться на ночь последние полторы недели, потому что у Антона стали случаться приступы паники среди сна и, как оказалось, унять их мог только Попов.       Шастун поднимает уставшие глаза с давно залёгшими под ними синяками, тут же сталкиваясь с родными, успокаивающими голубыми. На самом деле, глаза Арса тоже были до невозможности уставшими и даже слегка потухшими, но для Антона они всегда будут самыми яркими и тёплыми, не смотря на свой холодный от природы оттенок. Сердце, что бешено колотилось, начинает понемногу приходить в норму, кровь отливает от висков, в которых неприятно пульсировала — только за грудиной всё ещё немного жжёт. Не в матафорическом, а самом прямом смысле.       Последние недели были тяжёлыми и для Шаста, и для Арсения. Парень пытался бороться одновременно с двумя вещами: раком и пустотой внутри себя, которая таки намеревалась поглотить его после смерти Чебаткова. Он всё также широко улыбался, когда приходил Арс; по прежнему шутил шутки и рассуждал о том, как поедет в Париж есть круассаны с видом на Эйфелееву башню. Но каждый день, только голова касалась подушки, Шастун вскакивал от ночной тревожности, что быстро переростала в панические атаки. Они ощущались, как сверление буром внутри большой дыры, которая открывает все нервные окончания разом, пробивая короткими импульсами по всему телу, заставляя стискивать челюсти ло боли и хотеть только одного: чтобы это прекратилось. И заканчивался этот ад для парня лишь, когда он слышал тихое шептание с успокаивающими словами над ухом, чувствовал обнимающие его руки и ощущал запах кофе с парфюмом.       Арс стал спасательным кругом Антона, на деле уже давно, но сейчас — он был его последним безопасным местом.       Сейчас Антон крепко сжимает ладонь Арсения в своей, не переставая смотреть на него. Почему-то внутри у парня поялвется чувство ускользания времени. Ему хочется насытиться каждой деталью, каждым движением и секундой, потому что по ощущениям — реальность просачивается сквозь пальцы быстрее, чем Шастун может соображать.       — Антон, смотри на меня, пожалуйста. Всё в порядке, слышишь? — голос Попова заставляет Шаста выйти немного из своего оцепенения, хотя и противное чувство, что прямо сейчас он упусукает самое важное, никуда не ушло.       — Арс, я…       — Всё хорошо, солнце. Я здесь, с тобой ничего не случится, — Арсений накрывает руку Антона второй ладонью и оставляет на тонких, бледных пальцах парня поцелуй. Успокаивающий, тёплый, нужный.       Попову с каждым днём всё сложнее было смотреть на Шаста. Не потому, что он стал ему противен, нет, лишь потому, что всё ещё никак не мог помочь. Когда Арсению впервые позвонили из больницы ночью, прося срочно прийти — его сердце успело сделать несколько остановок, что явно были длиннее, чем может выдержать обычный человек. Каждый раз он вздрагивает от любого звонка на сотовый, боясь услышать с того конца телефонной трубки всего несколько слов. Боится звонка также, как и пропустить его. Попов сидел с Антоном каждую ночь, последние несколько дней даже не уезжая домой — просто оставался в палате рядом с разрешения врача, которая не говорила ничего — только коротко здоровалась и, как казалось Арсению, спешила отвести взгляд. Арс думать не хотел о причине такого поведения — нет уж, в нём должно остаться ещё хотя бы немного веры.       — Арс, пожалуйста, сядь ко мне на кровать, — тихо просит Антон — сил нет даже на то, чтобы говорить в полный голос. Арсений безоговорочно делает один шаг, ловко устраиваясь на кровати, рядом с Шастом. Тот же сразу припадает к историку, заключая в объятия, а носом, по их общей привычке, утыкается в шею. Антону мало. Мало Арса. Мало объятий. Мало времени. Всегда было и всегда будет, но сейчас эта нехватка ощущается так остро, что невольно начинает щипать глаза от выступившей влаги.       — Ты чего? — полушёпотом спрашивает Попов, медленно поглаживая рукой по спине Антона. Мужчина ощущает, как сильно и быстро колотится сердце у парня. В воздухе повисло тягучее и плотное напряжение, которое можно было резать ножом. Из-за этого труднее дышалось всем.       Антон тяжело вздыхает, стараясь унять внутреннюю дрожь и желание быть к Арсу ещё ближе, хотя ближе — некуда. Когда болеешь раком сначала боишься смерти очень сильно. Этот страх пробирается в самую середину твоего мозга, в каждую клетку, укореняясь там своими цепкими щупальцами. Он сковывает тебя, не дает думать ни о чём другом, кроме, как о своей возможной кончине. Умирать не хочется никому. Даже если кажется, что хочется — нет, это, на самом деле, нежелание жить так, как живешь конкретно в данный момент. Но умирать, по-настоящему, не хочет никто. Когда болеешь раком уже почти полгода, когда видел, как умирают люди, когда терял близких на собственных глазах — страх не уходит, ты просто принимаешь его. Миришься. Он прекращает отравлять организм, он становится такой же обыденной вещью, как и чувство голода, например. Только вместо страха смерти приходит другой. Тот, который пробивает током в момент осознания. Так, как сейчас происходило с Шастом.       Антон не боялся умереть. Антон боялся перестать жить.       — Я люблю тебя, — Шастун говорит это на выдохе, из последних сил цепляясь за две вещи: рубашку Арсения и ускользающее от него в этот момент сознание. Говорят, что человек всегда понимает, когда умирает. Антон понимает тоже, что это — его последние секунды. Парень терял сознание много раз, и каждый раз это ощущалось так, будто он проваливается во тьму навсегда, но сейчас это не было просто чувство — Шаст знал наверняка.       Спокойствие наступает вместе с осознанием. Тревога вмиг испаряется и на несколько долгих секунд Антон, наконец, ощущает умиротворение. Лёгкость. То, что было так нужно последние месяца. Недели. Шаст ощущает знакомый любимый запах, родные крепкие руки на своей спине. Понимает — счастлив. Он закрывает глаза и в этот раз не проваливается в пропасть. Антон медленно уходит. Уходит спокойным и счастливым, слыша последние слова в своей жизни, что доходят до него уже словно сквозь толщу воды:       — Я тоже люблю тебя.

***

      Почти шесть месяцев Арсений ощущал будто где-то рядом с ним всегда наготове смерть держит заряженным револьвер всего с одной пулей. Ему повезло однажды — когда Антон выкарабкался после тампонады сердца. Повезло второй — когда он чуть не задохнулся ночью. Третий стал последним. Контрольным.       Арсений жил с чувством, что она всегда находится на расстоянии вытянутой руки с этим чёртовым револьвером, чьё дуло упиралось точно ему в грудь. В ту ночь выстрел прозвучал громко, пуля прошла навылет и быстро, проделывая дыру аккурат в центре сердца, задевая все самые чувствительные и оголённые нервы, разворашивая мышцы, сухожилья, кости, рвя плоть по прямой. Арсений умер там, в палате, вместе с Антоном. Его сердце также вмиг перестало биться, только зачем-то продолжало качать кровь.       Мужчина помнит всё, как старый сон, что слегка забылся после пробуждения. Вот он ещё обнимает Антона, чувствует его сердцебиение и тепло, тонкие пальцы, стягивающие рубашку историка, а через секунду — Шастун обмякает прямо на руках Попова, и тот в страхе принимается бить Шаста по лицу, а затем с ярой силой вжимать кнопку вызова медсестры, параллельно надрывая глотку в криках: «Врача! Срочно!», не в силах сделать даже шаг от кровати Антона — Арсений не мог оставить его, ни за что. Он обещал быть с ним до конца. До самого конца.       Доктора залетают в палату с реанимационным набором, силой отталкивая Попова от кровати. Мужчина видел, как на бездыханном теле его Антона разрывают рубаху, тут же подключая дефибриллятор и как под выкрики: «Разряд!» грудная клетка парня вздымалась вверх. Перед глазами всё плыло — слёзы выступали сами по себе, застилая взор, скатываясь крупными каплями по щекам. Арсений медленно отходил назад, пока не уперся спиной в стену, по которой скатился вниз, не отрывая взгляда от реанимационной бригады, что всё пыталась запустить сердце Шастуна. В голове шум, в груди сердце перетягивает жгутами. Тогда Арс ощущал холодное дуло револьвера особенно отчётливо. Потому что оно сделало свой выстрел точно в цель ровно в два тридцать пять ночи. Когда доктор отошёл от кровати и сказал всего несколько слов, которые снились Попову в кошмарах, после которых он просыпался в липком и холодном поту. Слова, что вмиг лишают земли под ногами. Слова, которые нажимают на курок.       — Время смерти два тридцать пять. Нам жаль.       Жаль. Они сказали, что им жаль. А Арсению не жаль, ему мучительно больно. Потому что врачи думают, что только что констатировали одну смерть. На деле же их было две.       Попов не помнит себя следующие дни, пока длилась вся волокита с бумагами, оформлением. Не особо и припоминает, как организовывал похороны. Только рядом, хлюпающую носом, Марию Александровну. Когда они пришли выбирать гроб, Арсения будто ударило током. Ему флешбеками вернулись воспоминания, где Антон, ещё в начале своего лечения, сидел на кровати, жуя сладкую соломку, и решил внезапно серьёзно поговорить с историком о том, что стоит делать, если он умрёт.       flashback       — Шастун, завали лицо. Я слышать об этом не хочу, — Арсений смотрел на Антона исподлобья, сложив руки на груди.       — А-а-арс, не нуди. Это не значит, что мы готовимся к моей кончине. Это значит, что я предусмотрительный и лучше перебдеть, чем недобдеть.       — Ты за свою «предусмотрительность» получишь сейчас по заднице.       — Получу, но попозже и не за это, — Шаст хихикнул, но тут же вернул себе серьёзное выражение лица. — Так! Серьёзно. Просто послушай. Это же не панихида.       Попов тяжело вздыхает, понимая, что с Антоном спорить себе дороже. Если что-то впёр себе в голову — не отступится.       — Хорошо. Ладно.       — В общем, я не хочу, чтоб меня хоронили в гробу. Я когда-то слышал, что из праха можно сделать музыкальную пластинку. Так вот, я погуглил, и правда такое можно. Я вас умоляю, можете оставить эту пафосную церемонию прощания, но сделайте из меня музыкальную пластинку.       — Пластинку? Из праха?       — Да.       — И какой песней ты хочешь быть?       Антон задумался всего на несколько секунд.       — Sia — Snowman, — парень расплывается в улыбке, глядя, как медленно вытягивается от удивления лицо Арса.       — Серьёзно? Почему?       — Хорошая песня. И воспоминания приятные, — Шастун снова хихикает, понимая, что Попов, конечно, знает, почему эта песня.       — Хорошо. Мы сделаем из тебя пластинку, когда умрешь лет через пятьдесят, — Арс делает «пуньк» по носу Антона, улыбаясь. У самого внутри тепло становится ещё сильнее. Среди тысячи песен выбрать то, под которую они впервые поцеловались — откуда в Шастуне такой романтик интересно?       flashback       Арсений убеждает Марию Александровну ввязаться в эту затею с пластинкой. Женщина узнает в этой просьбе своего сына, поэтому практически сразу уступает. Если Антон так хотел — значит, так будет правильно. Похоронную процессию было, всё же, решено провести. Поставить могильную плиту просто в память. Антон заслуживал памяти, самой светлой из всех, о которой принято говорить.       Попов не общался ни с кем. Игнорировал все звонки и смс от Матвиенко, какие-либо сообщения по работе — тем более. Вся жизнь для него теперь ощущалась, как искусственная. Искусственная, но тем не менее такая же, сука, болезненная. Где каждый вздох доставлял неприятные ощущения в груди, где глаза вмиг наполнялись влагой, когда Арс по привычке заваривал две чашки кофе; когда взгляд зацепался за недокуренную пачку тонкого «Парламента»; когда в магазине по акции были глазурованные сырки. Каждая мелочь, напоминавшая об Антоне, резала Арсения без ножа. Кромсала его и без того распотрошённое и дырявое насквозь сердце, с каждым разом впивалась острыми шипами в горло, задевала все оголённые нервы разом. Арсений стал одной большой болевой точкой, которая снаружи выглядела абсолютно равнодушно.       Мозг мужчины, конечно, старался уберечь его психику посредством состояния шока и некой дереализации, но способности серого вещества имеют ограниченный срок действия. Оно не может спасать тебя вечность, и рано или поздно приходится столкнуться с самой жестокой вещью для человека, который потерял близкого — с реальностью. Попову она прилетает в лоб осознанием за день до похорон Шастуна. Арс сидел на балконе, рассматривая зелёную листву. Больше всего ему бы хотелось, чтобы Антон сейчас стоял рядом с ним, курил свои поганые сигареты, смешно матерился, а потом тыкался под плечо Арсения, как кот. Арсений бы хотел запускать пальцы в его шелковистые кудри и слушать рассказы Антона про то, как сильно он любит Питер, лето и его.       В жизни всё имеет свою цену. Любовь — самое дорогое удовольствие. Она превозносит тебя так высоко, заставляя испытывать чувство невероятной лёгкости и эйфории, но все же знают, что чем выше — тем больнее падать? Арсений без Антона упал быстро, резко и всмятку. Он, по ощущениям, всё застрял в том дне — четырнадцатого июня. Он всё не мог соскрести свои остатки с асфальта, по которому был размазан. Попов до Антона даже и подумать не мог, что кто-то может настолько стать частью тебя, влиться в твою жизнь, мысли, в каждую твою клеточку, заполнять собой всё — не в плохом смысле, только самом наилучшем. Не знал, что люди бывают такими — яркими, живыми, настоящими. Что умеют так заливисто смеяться, что могут смешно материться, что в свои двадцать поразительно хорошо совмещают в себе детскую наивность и вполне себе взрослую серьёзность. Не знал, что люди могут так любить. Арсений не знал, что такие люди, как Шастун — не выдумка режиссёров и писателей.       Историк не мог прикасаться к вещам парня, хотя они были везде. Его любимая рубашка в клеточку, чёрные штаны, ноутбук, гель для душа с кокосом. Арсению бы, может, хотелось уткнуться носом в какую-то вещь, что насквозь пахла Шастом, но он не мог. Не сейчас.       Антон был огнём. Во всех смыслах. Живым, настоящим, обжигающим и отдающим своё тепло тем, кто не побоится рискнуть подойти ближе. Антон был иногда колючим кактусом, закрывающимся от всех, думая, что делает только лучше. Антон был солнцем для Арсения — тёплым и ласкающим Попова в своих лучах нежности. Антон был взрывом — эмоций, жестов, интонаций. Антон был жизнью. Для Арсения — в первую очередь.       Сейчас у Арса её отняли. От него оторвали большой, очень важный кусок, оставляя там только пустоту и кровоточащие раны, что не заживут никогда. Арсению не хотелось плакать — хотелось орать, надрывать глотку до последнего из всех сил, бить кулаками стены, но физических сил не было, поэтому вся война происходила только внутри. Мозг, как последний, сука, предатель, подкидывал то и дело воспоминания об Антоне. Их первой встрече, первом нормальном разговоре, прогулках, поцелуях. Антон был во всём и везде, а Попов теперь был один — целиком и полностью.       Для Арсения солнце погасло, оставляя того в кромешной тьме.

***

      На похороны пришло немного людей, но каждый из них знал Антона лично. Для каждого из присутствующих Шастун был не просто знакомым. Он был другом, соратником, братом, любимым человеком, любящим сыном. И Арсений знал, что Антон хотел, чтобы на его похоронах собрались только самые близкие.       Никто не плакал. Не всхлипывал носом, тяжело вздыхая, едва сдерживая рыдания, как это было на похоронах у Чебаткова. Арсений оглядывал всех пришедших, отмечая про себя, что, видимо, каждый знал Антона так хорошо, что не пускались в истерики в его честь.       Рядом с Марией Александровной Попов замечает Диму, Макара и Оксану с Ирой. Все общаются с мамой Шастуна, периодически грустно ухмыляясь — видимо, от воспоминаний о самом парне. Потому что не делать этого не было возможным. Даже сейчас, когда Антона не стало — каждое напоминание о нём вместе с ужасными приступами боли и ножевыми без ножа, заставляет где-то там внутри, глубоко под этой болью, просыпаться тому самое тепло.       — Надеюсь, не помешаю? — Арс подходит тихо, кладя руку на плечо Марии Александровны. Женщина немного вздрагивает от неожиданности, но тут же выдыхает, кладя голову на плечо мужчины.       — Арсюш, нет, конечно.       — Здравствуйте, — кивает Позов.       — Дим, я больше не твой преподаватель. Просто Арсений, окей?       — Ладно, — соглашается парень.       Повисает тишина. Не неловкая, просто гнетущая. Хотя едва ли на подобном собрании она может быть другой. Нарушить это решается Оксана, что вдруг внезапно обращается к Попову.       — Арсений, а Мармеладка… Она… Ну… — девушка не знает, как правильно закончить предложение, чтобы не задеть болевые точки Арса. И зря старается, потому что провалила это задание ещё на слове «Мармеладка».       — Я заберу, но немного позже, если ты позволишь? — тучно отвечает Попов, кладя руки в карманы брюк.       — Конечно. Никаких проблем, — быстро отмахивается Окс, явно жалея, что спросила об этом.       Арсений про собаку не забыл. Просто она была дополнением к списку вещей, которые были Антона, для Антона и самими Антоном. И пока что это было сверх силы мужчины.       Церемония прошла слишком быстро. Историк практически не слушал пламенную речь о том, что Шастун теперь в лучшем мире, где его душа успокоена и прочее. Он смотрел на осунувшиеся лица собравшихся. На пустой гроб. Арсений помнил, как говорил Антону, что не будет стоять над его могилой так, как стояли родственники Жени над его. Не соврал, потому что стоять было не над чем. Этот пустой деревянный сосуд опустят под землю только ради соблюдения каких-то там традиций. У Арсения ещё далеко не стадия принятия — он, скорее, всё также застрял на стадии отрицания. А, может, он пропустил все эти сраные стадии вовсе, потому что принять тот факт, что твой самый дорогой и близкий человек ушёл навсегда — невозможно. Можно научиться с этим жить, но принять — нет.       Арсению всё ещё где-то там на подкорке кажется, что вот он вернётся домой, а там будет сидеть его зеленоглазый парнишка, который встретит широкой улыбкой, тёплыми объятиями и пьянящими поцелуями. Мужчина знал, что последнее, чего бы хотел Антон — чтобы он ставил крест на себе, потому что Попов сам обещал, что будет пробовать жить дальше в любом случае. Он знает, что боль не уйдёт, но со временем слегка притупится, знает, что сможет говорить имя Шаста вслух без дрожи в голосе, что однажды обязательно купит шоколадно-вишнёвый торт и будет слушать эту самую пластинку с новогодней песней на старом виниле.       А пока что он сидит на корточках над могильной плитой самой большой и последней любви в своей жизни, пока все вокруг расходятся. Когда-то перед его голубыми глазами были яркие и светлые зелёные, а сейчас там только холодный камень, с выбитым именем и двумя датами с короткой чёрточкой между ними.       «Вот и всё, что остаётся в конце. Грёбаный гранит и одна чёрточка», — думает сначала Арс, протягивая руку к этим выбитым буквам, медленно проводя по ним пальцами, ощущая, как их неприятно холодит.       Говорят, что мы рождаемся в одиночестве и умираем в одиночестве. Полная хуйня по мнению Арсения Попова. С ним бы согласился и Антон, который что-что, но одиноким точно не был в свои последние дни. Арс был с ним до последнего вздоха, и будет с ним всегда. Потому что есть то, что не заберет даже такая беспощадная сука, как смерть.       Любовь.       Она не даст забыть ни на секунду об Антоне. Не даст забыть его тепла и обязательно будет подпитывать Арсения, когда он начнёт справляться. Немного позднее, когда Попов поймёт, что Антон — не погас. Поймёт, что его Антон, подобно настоящему солнцу, просто опустился за горизонт, чтобы засиять уже где-то в другом месте, из которого его уже не будет видно, но определённо будет ощущаться его тепло.       И сильнее всего будет греть Арсу.       Сейчас он уходит с кладбища, не поднимая головы вверх, а поэтому не замечает, как позади него расступились тучи, уступая дорогу паре солнечных лучей.

***

«Дорогой Арс! Если ты читаешь этот файл, то, видимо, мои дела сложились не так классно, как хотелось. Я знаю, что тебе будет невероятно тяжело это читать, также, как и мне сейчас набирать этот текст, потому что это значит, что пришёл момент, который я всегда ненавидел. Прощаться. Прощания придумали грёбаные мазохисты, я серьёзно. Это трудно сделать, когда уезжаешь в другой город. Это невозможно, когда ты умираешь. Мне хочется сказать тебе ещё так много, хочется так много показать и ещё больше провести времени с тобой. Примерно вечность, если честно. Последние месяца были одновременно самыми тяжёлыми в моей жизни, но и самыми прекрасными. Я никогда не думал, что смогу кого-то так полюбить, и уж точно не предполагал, что меня полюбят в ответ. Никаких слов не хватит, чтобы описать то, насколько я до сих пор в ахуе (не бейте за мат, Арсений Сергеевич!). И никаких букв, и языков мира не хватит, чтобы описать мою благодарность тебе. Спасибо, что был со мной рядом. С начала и, я уверен, до самого конца — как и обещал. Мне жаль, что я не смог быть с тобой до конца твоей жизни, но говорю спасибо за то, что ты был со мной до конца моей. Арс, ты абсолютно точно самый невероятный человек, которого я когда-либо знал. В твоей голове целая уникальная неизведанная планета, и я бы точно хотел там однажды оказаться. Надеюсь, что после смерти хорошие Антоны попадают именно туда — на прекрасную планету имени Арсения Попова, иначе я устрою бунт в загробном мире. Мне часто не везло в жизни, но, видимо, это было всё ради того, чтобы потом я сорвал джекпот в виде высокого умного голубоглазого брюнета, что прочно засел в моём в сердце. Пожалуйста, забери Мармеладку у Оксаны, если ты всё ещё этого не сделал. Я уверен, что она станет тебе прекрасным другом и поддержкой. Не забывай её кормить и делать красивые фотки. Можешь даже завести ей отдельный инстаграм. Я знаю, что, чтобы я не просил — ты всё равно будешь расстраиваться. Всё равно уйдёшь в себя, не будешь ни с кем общаться и будешь отрицать существование какой-либо жизни за пределами своей квартиры. Поэтому я попрошу только об одном: после того, как ты перестрадаешь, пожалуйста, вставай. Попробуй жить дальше. Поезжай во Францию, ты обещал мне её показать — а я буду рядом. Не физически, даже если ты меня не будешь видеть — я всё равно всегда буду возле тебя. Потому что моя любовь точно сильнее какой-то там всратой смерти. Она определённо сильнее всего. Если ты не забыл о моей идиотской просьбе и всё-таки сделал из меня пластинку — включай её каждый раз, когда будет невмоготу. И помни, что: «Я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не брошу тебя». Ты говорил, что я солнце. Поэтому, я не говорю тебе "прощай", я просто ухожу в закат, за горизонт, отдавая весь свой свет тебе. Чтобы ты продолжал светить. Не ради меня, ради себя. Потому что ты заслуживаешь всего мира, Арс. Я тебя люблю. Всегда твой, Антон Шастун. Х».