По образу своему

      Ташу, наверное, стоило бы называть принцессой. И, живи она в каком ни-будь из бесчисленных людских королевств, так бы и звали. Но племя выпи обитало на болотистых равнинах восточного предела, и от того Ташу звали просто дочерью верховной матери. Впрочем, принцесса и есть принцесса, как её не назови.       Её высочество сидела на полу хижины и, увлечённо ковыряя в носу, наблюдала за сборами верховной. Более красивой женщины Таша и представить себе не могла. Её мама, и без того величественно-прекрасная, в эти дни преображалась, будто сиять начинала из-под кожи ярче дневного светила. Свои длинные белые волосы она тщательно промазывала смесью из помёта летучей мыши с секретом течной выдры, а после заплетала их в сотни мелких косичек, что так изящно ниспадали её покатые плечи. Длинный прямой нос, предмет неприкрытой зависти многих женщин племени, она покрывала охрой разведённой на облепиховом масле, отчего он ещё больше выделялся на её прекрасной, болотной ряски цветом, гладкой коже. Повседневную загубную кость, мама меняла на праздничную, потяжелее, и нижняя губа отвисая полностью открывала восхищённым взглядам ровные жёлтые зубы.       Таша, затолкав палец поглубже, мечтала что вот ещё пару-тройку зим и она тоже выйдет на праздник выбора, и даже, ну почему бы и нет, будет стоять следом за мамой и второй во всём племени выбирать себе мужчину для весны. А пока, она выколупала из носа долго не поддававшуюся козявицу, и, засунув её в рот, посеменила за мамой. Праздник же. Весна. Не время размышлять, время жить и веселиться. В этот день взрослые женщины выпи будут избирать себе мужчин, которые помогут продолжить род, и к следующему таянью снега посёлок наполнится писклявыми детскими воплями. И это будет хорошо. Таше нравились дети. Немощные, сморщено-зелёные они напоминали весенние почки на вербе, из которых, если духи добры будут, может не только листва проклюнуться, но и ветвь крепкая.       Да, последние годы племени не везло — в основном рождались одни мальчики. А мальчики оно что, красивые конечно, сильные и пахнут приятно, но не умеют они новых выпей рождать, и оттого для племени показателем процветания служить не могут. Ну и старухи древние, некоторым аж за пятьдесят зим перевалило, сказывали, что плохая примета то когда много мальчиков рождается, но в приметы Таша верила слабо. Кабы не сказать, вовсе не верила.       Мама говорила ей, что не слушают духи примет, что нужно просто брать и делать, а болотные туманы уж тебе помогут, если не против совести деяние твое будет конечно.       Ну, собственно говоря, так она и поступила, чтоб ситуацию исправить не стала молить духов о милости, а взяла да и выменяла трёх мужчин из племени кулика на пять возов вяленой рыбы. И хоть бы кто слово супротив сказал, нет, может и хотели, но когда увидали их таких сильных да красивых, все возражения отпали. И это не о рыбах сейчас.       Особенно один Таше понравился, беловолосый и с кожей тёмной как нижние хвоинки у ели. Мама на этот год его собиралась себе взять, но потом- то, небось, возражать не станет. Для дочери ведь не пожалеет, верно? Тем паче Таша не перепёлка глупая и в охоте и в учёбе старание являет. И даже мама, её ценит, а это очень много значит.       Вот с такими мыслями радостными Таша на праздник и явилась. Ну а что далее всё не по обычаю пошло, так то не её вина. Принцесса просто на красавчика того белокурого засмотрелась, на его кожу тёмную, на нос длинный аж до подбородка свисающий, да на глаза жёлтые наглые и дерзкие. Оттого первой и увидала, как стрела ему затылок пробила и с осколками зубов наружу выскочила. А дальше уж и всё равно было — кто чего увидал, стрелы на народ выпи с неба посыпались, и приспособы странные, из дерева да вервия сделанные, горшки с огнём метать принялись. Известно, что болотное дерево да мох сырой огня не любят, не держат его. Только то такой огонь был что и на воде горел растекаясь. А после они пришли. Другие.       Шаман заорал, слюной забрызгал и из трясины туман сгущаясь, полез. Вонью тинной по мозгам ударил да и иссяк в огне колдовском сгораючи. А те, другие вниз с холмов пошли, копья поперёд себя выставив. И что интересно мужчины все. Страшные, уродливые, с кожей бледною как пузо у лягушонка и с носами короче, чем мизинчик у мальчонки годовалого. А рожи у них волосом заросшие и на теле одёжа блескучая, крепкая о которую стрелы и копья с костяными наконечниками ломаются.       Верховная-то враз сообразила к чему дело клонится да команду подала на исход. И по той команде девки молодые, что первую кровь ещё не сбросили, ребятню без разбору на плотики покидали да вброд через трясину, по тропке тайной ринулись. Покуда мужики да бабы старшие в кровь с недругом биться стали. Многие уйти успели, но не Таша. И не от отваги глупой, а из страху. Попросту ноги у неё будто ледком осенним заморозило — стоит глазами, выпученными лупает, а с места сойти не может.       Так и не ушла, погнали её пришлые в клетку вместе с молодняком, что старшие спасти не сумели. Стояла Таша в клетке той и смотрела на то, как шамана сжигают, к священной берёзе привязав, и слушала, как орёт мама на копья вздетая, бранью непотребной врагов покрывая. Она бы с радостью глаза закрыла да уши заткнула, чтобы не видеть и не слышать этого ужаса, но не получалось. Так же как не получилось убежать.       Потом уже, когда закончилось всё, клетки на возы погрузили, и здоровенные битюги поволокли их прочь из родных болот. А победители рядом шагали, задорно хохоча и переговариваясь. Язык у них странным оказался — вроде как общий, но с непривычным выговором.       Вот из тех разговоров Таша новое слово и услышала. Тролль. Это она, стало быть. А пришлые человеками оказались.