...зовут меня края, что гибнут и горят.

— Мы не собираемся бежать? — Нет. Гримм сказал это, как отрезал, сидя в головной повозке рядом с притихшей Мирабеллой. Испытанный временем, караван катился вверх по мощеной улице, чуть покачиваясь; вместе с ним покачивались багровые светильники под «потолком» повозки, мир снаружи и нервная устойчивость беглой принцессы и Маэстро, в очередной раз оказавшегося в самой гуще очередной истории, о которой потом будет невозможно молчать, и Король будет до посинения измываться, что пора писать мемуары. Рабочее название — «Слабоумие и отвага, или Покой нам только снится». Гримм с каменным лицом отвечал, что согласен на это, только если на книге будет напечатана приписка: «после прочтения сжечь, но лучше до». — Почему? Маэстро потер мнимую переносицу кончиками когтей и глубоко вздохнул, мысленно считая до десяти. Кто угодно из Труппы сразу же понял бы, что лезть дальше — дурная идея, но Мирабелла таковым не являлась. Пока что. — Слушай, — Гримм повернулся к ней целиком так резко, что беглянка невольно дернулась, — давай я объясню, что происходит, на пальцах. Ты, — он едва не ткнул ее пальцем в грудь, — решила сбежать от своего папаши-самодура и пришла ко мне. Ты вынудила меня взять тебя под мою протекцию. Угадай, что по этому поводу думает твой отец. — …Э-э-э, он недоволен?.. — осторожно предположила принцесса. — В точку. — констатировал Гримм с выражением лица таким, что кирпич обзавидовался бы. — Более чем. Посему твой достопочтенный отче вызвал меня во дворец, как ты помнишь, устроил там мне допрос с пристрастием, а после по факту едва ли не попытался убить. — Мирабелла сбледнула бы, если умела, но бабочки не умеют, поэтому она только опасно покачнулась. — И торжественно мне пообещал, что если я ему тебя не выдам, никто из Труппы не доживет до заката. — И что вы ему сказали? — пролепетала она. Гримм посмотрел на нее так, будто та сказала что-то очень-очень глупое. — Право же, очевидно, что я отказал! И ты теперь спрашиваешь, собираемся ли мы бежать. — И вы ответили мне «нет». — Мирабелла, судя по ее пустому выражению лица, перестала понимать логику действий совершенно. Гримм смерил ее взглядом, не нашел понимания в глазах напротив, вздохнул еще раз — глубже и более хрипло, — и продолжил: — Мирабелла. Если твой папа не идиот, — на что я, признаться честно, медленно, но верно перестаю уповать, — он не станет исполнять свою угрозу и даст нам уйти. — Это на него не похоже. — тихо уронила Мирабелла. — Он упрям и всегда идет до конца. — Вот! Ты начинаешь улавливать логику сценария! Поэтому, если он все же решит упорствовать и возомнить себя бессмертным, — а он решит, — я вынужден буду сделать, что должно. — Вы его убьете?! — принцесса, кажется, снова надумала падать в обморок. Гримм покосился на нее почти угрюмо — и фыркнул: — Вздор. Если бы я хотел его убить, — он морщится, — то сделал бы это еще в тронном зале, когда он позвал стражу, и наша жизнь сейчас была бы во много раз проще и спокойнее. — Но вы не стали. Почему? Гримм, кажется, подавился. — Потому что ты не хотела бы, чтобы я убил твоего отца. — отбрил он. — Это во-первых. Во-вторых, — Маэстро складывает руки, — существуют определенные… принципы, которых я придерживаюсь. Видишь ли, я — очень мирное создание… Мирабелла прыснула, тут же неумело пытаясь замаскировать смех кашлем. Гримм осуждающе покосился на нее, но ухмылку в уголке зубастой пасти сдержать все же не смог. — Простите. — поправляется она. — Просто все это тяжело соотнести с молвой, которая про вас ходит. — Молва может судачить, что ей заблагорассудится, меня она не заботит нисколько. А принцип, которого я придерживаюсь, — Гримм чуть наклоняет рогатую голову, и фарфоровой край белой, как кость, маски чуть поблескивает на солнце, — состоит в том, что мы — и я в частности, — никогда и ни на кого не нападаем первыми. У нас есть одно довольно конкретное предназначение: следить, чтобы Ритуал проходил гладко, и цикл не прерывался. — Но про вас говорят… — начала было бабочка, но Гримм скрещивает сухие руки под плащом так, будто ему холодно, от этого становится похож на большую злую растрепанную птицу — и перебивает очень раздраженно: — Нам нет никакого дела до того, что за шашни водят смертные! Но все из них почему-то каждый раз оказываются обратного мнения, — он делает широкий жест рукой, — и вот уже не ты суешь нос в их дела, а они в твои. Шутка вот в чем, Мира, — Мастер поворачивается к ней: — Я мирный ровно до того момента, пока чьи-либо действия не угрожают Ритуалу и Труппе напрямую. Защищать их — моя обязанность как Маэстро. — он на мгновение касается своей грудины. — Ритуал священен. Помешавший Ритуалу должен умереть. Фраза повисает в воздухе, тяжелая, как запах ладана. Гримм не торопится продолжать: только тяжело молчит, давая только что озвученному факту осесть в сознании и сверля взглядом стенку шатра повозки — долго, почти с десяток секунд. — …И твой отец об этом знает. — наконец продолжает он. — Первое и единственное предупреждение я дал ему в тронном зале, слегка потрепав его цепных псов. В его интересах не делать глупостей, потому что второго не будет. — Что вы сделаете?.. — Что должно, чтобы защитить Труппу. — он сверкнул взглядом в полумраке. — Я умертвлю всех, кого он за нами пошлет, кем бы они ни были. — Гримм понижает голос: — И поверь мне, я не буду об этом сожалеть. Воцарившееся молчание нарушать никто не посмел. После пары минут Маэстро дернул плечом, отодвинул завесь и выбрался к Брумму на козлы — видимо, следить за обстановкой. Мирабелла не стала следовать за ним. Погони на удивление не было — хотя Гримм, признаться честно, ее вполне ожидал: после разыгранного Паулем спектакля во дворце и криков о том, что не сносить им всем головы, тишина и спокойствие казались неестественными. Вопил, как резаный, чтобы припугнуть? Да вряд ли — кричащий Фогельвейде не страшный, даже когда пытается. А если не напугать и не всерьез — то зачем? Вопросов оставалось больше, чем ответов. Тем не менее, до городской стены доехали без происшествий; легко проехали мимо стражи на выезде — без единого вопроса и даже косого взгляда, миновали фруктовые сады за городским рвом, проехали цветочные поля. Потянулась жиденькая длинная, наполовину одревесневшая поросль — что-то вроде рощицы, густо заросшей кустами. Всю дорогу Маэстро молчал, сканируя придорожье взглядом, пока наконец не изрек хмуро: — Что-то не так. — В смысле? — Мирабелла осторожно высовывается из-за завеси. — Вроде как мы оторвались, погони нет, все хор… — …Или Пауль хочет, чтобы мы думали, что все хорошо. — мрачно перебивает ее Гримм, тут же поворачиваясь: — Брумм, друг мой, — ты веришь в то, что король-истеричка отпустит нас на все четыре стороны со своей наследницей просто потому, что я красиво его обставил в его же дворце, — Маэстро делает замысловатый жест рукой и едко хмыкает, — а потом он торжественно пообещал нас всех прикончить? — Мне думается, Мастер, — Брумм, покачивающийся на облучке, пожал плечами, но из-за практически полного отсутствия видимого намека на то, что живые называют шеей, это не очень заметно, — что это не в его стиле. — То-то же. Не его амплуа. — Гримм бубнит под нос, которого у него нет: — Чего у Пауля никогда не было, так это способности признать поражение. Он ждет. — Или у вас паранойя. — А ты вообще помалкивай, виновница торжества! В кустах что-то зашевелилось. Скакун в упряжи фыркнул, почуяв неладное, и остановился, нервно переступая на месте. В опасной близости звякнуло металлом и зашуршало хитином; Мирабелла видит, как предупредительно сужаются до щелочек алые зрачки, а сам Маэстро подбирается, как гончая, готовая к броску. …Вж-ж-ж-дзынь! Она не успела даже ахнуть: арбалетный болт, коротко взвизгнув разрезаемым оперением воздухом, пронесся почти у самого лица, нацеленный в… — Маэстро! — вырвалось у нее. Как в плохом водевиле, из кустов вываливаются стражники — трое из них арбалетчики; двое сразу же поднимаются в воздух, пока третий взводит арбалет (должно быть, и есть стрелявший). Все быстро, точно, выверено, как по книжке. Мира, совершенно теряясь и ощущая, как в груди поднимается паника, метнулась взглядом к подстреленному Гримму. Она и сама не знает, чего ждала: крови, того, что тот начнет задыхаться и хватать ртом воздух, сваливаясь на бок — так смерть от стрелы обыкновенно изображают в театре. Но Гримм только с выражением невероятной скуки схватился за арбалетный болт, нелепо торчащий из ткани на груди — и выдрал его из плаща одним слитным движением, даже не поморщившись. Отряхнулся, как будто его только что жалень укусил, а не пытались застрелить. На плаще — ни стрелки, ни вмятины. Мирабелла резко почувствовала себя ни то паникершей, ни то идиоткой, ни то всем сразу. Забыла, с кем имеет дело. — Засада. — упавшим голосом сообщил Гримм, поворачиваясь к Мирабелле и брезгливо бросая болт на землю. — Какая скука. И спрыгнул с повозки. Мирабелла хотела было потянуться за ним — остановить, сказать «не ходи», «стой», «они же вооружены», еще какую-нибудь наивную глупость, — но Брумм, резко сделавшийся очень молчаливым и серьезным, одним слитным движением короткой лапки неожиданно сильно пихнул ее в повозку, задергивая штору. — Уважаемые! — оглядываясь и отмечая, что их любезно подперли со всех сторон, начал Гримм бесконечно уставшим голосом: — Я знаю, кто и зачем вас сюда послал, в чем вам глубоко соболезную, и потому говорю последний раз: уходите. Вернитесь во дворец. Передайте вашему королю, что он начинает изрядно действовать мне на нервы, — он складывает руки, — и, как я уже говорил, закончится это все крайне скверно, если он не последует моему совету. — Ты нам угрожаешь, что ли? — отозвался сверху один из арбалетчиков. — Скажем так: я великодушно предлагаю вам остаться в живых. — замораживающим тоном произносит Гримм. — Смеешься, что ли? Нас десяток. Вас горстка, вы безоружны. Так что прикуси язык, Гримм, он у тебя невероятно длинный. — капитан осклабился: — Взять их! Что было дальше, Мирабелла, подглядывающая в щелочку задернутой шторы, предпочла бы не видеть. Воздух задрожал так, будто кто-то открыл гигантскую заслонку в плавильню: дохнуло сухим и горячим, дерущим глотку при каждом вдохе, как ветер в пустыне, но Брумм, сидящий на козлах, не шелохнулся, даже когда порыв зашевелил мех на его воротнике. Не потому ли, что это — не первый, и, вероятно, не последний раз, когда Маэстро приходится показывать, что бывает, когда кто-то тыкает палкой дракона, с которым не в состоянии сладить? — Я вас предупреждал. — произнес Гримм шершавым голосом откуда-то спереди. — Я честно пытался по-хорошему, но вы упорствуете. — и, отступая в облако пудрово-красного дыма, роняет: — Что ж, да будет так. Взметнулись, костенея, полы плаща. Еще через секунду запела сталь. Гримм, судя по всему, воспринимал всю эту какофонию, как какой-то извращенный вид музыки: раз, два, три, увернуться от удара пикой, четыре, — пассе, еще один бесполезный арбалетный выстрел задевает изящные черные рога по касательной, — пять, шесть, семь, пируэт, кто-то закричал. Раскалившаяся броня потекла ручейками расплавленного металла сквозь черные когтистые пальцы. — Он не дерется, — в каком-то забытии констатирует Мирабелла шепотом, — он танцует. Ей очень хочется оторвать взгляд, забиться в повозку, спрятаться, съежиться, стать как можно более маленькой, чтобы выбросить этот кошмар из хорошенькой головки, кровь и смерть видевшей только в театральных постановках — но не получается. Гримм, увернувшись от копья, свободной рукой с неожиданной силой воткнул арбалетный болт в плечо еще одному стражнику; другому просто накрыл лицо рукой. Нечеловеческий гортанный крик бабочки, в агонии скребущей чужую кисть пальцами, пытаясь ее спихнуть, пока маска трескается и чернеет, а хитин коробится от жара, шкварча запекающимся ихором, Мирабелла будет слышать в кошмарах до конца своих дней. — Уйди в повозку. — уронил Брумм тихо, не поворачивая головы. — Ради своего же блага. Мира, вырванная из транса, юркнула обратно раньше, чем он успел закончить предложение. Сжимаясь в комок и обнимая колени руками, лишь бы не слышать смерти и ужаса снаружи, она просидела, замотавшись в дорожный плащ, пахнущий гарью и сандалом, кажется, целую вечность. А потом в проеме, отодвигая шторку когтем, появился Гримм — уставший, в ихоре и пыли, но целый и невредимый. — Все закончилось. — констатировал он. Мирабелла отрывисто кивнула — и не стала выглядывать на улицу проверить. Дальше ехали в полном молчании.

***

Они остановились только к вечеру, когда солнце зацепило краем горизонт, стремительно погружаясь в темноту, и весь мир вспыхнул рыжим и малиновым напоследок, приветствуя надвигающиеся сумерки. Гримм зачем-то направил караван к остовам какого-то здания, одиноко громоздившегося в на вид заброшенном районе столичного пригорода. — Заночуем здесь. — распорядился он, спрыгивая с облучка и направляясь к воротам. — Разве не опасно ночевать в таком месте? — Бояться нужно живых, а не старых заброшенных зданий, — не преминул съязвить Гримм, — они хотя бы не пытаются тебя убить. Кроме всего прочего, у этой развалины есть сад — скорее всего, там есть, чем поживиться, — он ничуть не переменился в лице, — и здесь есть вода. — Откуда вы знаете? Маэстро оборачивается на нее и несколько секунд молчит, меряя неожиданно тяжелым взглядом. Каким-то задним умом Мирабелла понимает, что угодила вопросом в самое яблочко — сама того не зная, задела какую-то струну, которая теперь тяжело и гулко вибрировала в чужой душе. — …Я здесь учился. — наконец отвечает Гримм глухо, отворачиваясь и подходя к заржавевшим остовам ворот, чтобы их открыть. Створки надсадно заскрипели, жалуясь на отсутствие внимания и свою тяжелую судьбу. — Это здание бывшего театрального училища. — Но оно же… — Мирабелла тоже спешилась и теперь, запрокинув голову, рассматривала темную громаду, взирающую на них сверху вниз пустыми глазницами окон. — В столице, в черте города, да. — Гримм отряхнул руки. — Но это — старый корпус. Здесь его открыл на свои деньги какой-то меценат — фамилию запамятовал. Выстроил на средства из своего кармана, говорят, «во имя развития искусства». — Маэстро усмехается, но как-то невесело; солнце село, и теперь в темноте сумерек светились лишь алые щелочки его глаз. — Брумм, Святая — возьмите Учеников и разведите костер. Тут должно быть полно деревянного хлама, в топливе недостатка не будет. — Мастер поднимается по щербатым ступенькам. — Я пойду, осмотрю здание, чтобы ночь прошла без сюрпризов. Мира потерянным взглядом скользнула по членам Труппы, принявшимся за работу. Повернулась обратно: Гримм исчез в темном дверном проеме — его хрупкую фигурку почти тут же проглотила темнота внутри. Признаться честно, на его месте Мирабелла не решилась бы вот так вот просто зайти в незнакомое здание, да еще и заброшенное — но Гримма, судя по всему, эта перспектива не пугала совсем. — Иди сюда. — подозвал ее Брумм, вырывая из размышлений. Рядом Мрачный ученик — смешной дух, похожий на неряшливо сшитую плюшевую игрушку, — сваливал в кучу сухие ветки. Второй расчищал площадку для кострища, обкладывая ее камешками и обломками кирпичей. Сам Брумм уже нашел в карманах огниво и теперь придирчиво его осматривал. — Да? — Огонь разводить умеешь? Мира беспомощно помотала головой. — И что, даже в саду никогда костров не разводили? — не поверил он. — По словам Маэстро, у вас целый лес вокруг дворца. — Никогда. Говорят, это плохо для зелени. — она потупила глаза. — Несчастная душа, — посочувствовал один из Учеников ехидно, за что тут же получил тычку хворостиной от Брумма и обиженно замолчал. — Придется тебя учить. Смотри, — аккордеонист выудил откуда-то из-за пазухи смятую и сложенную в несколько раз афишу, содранную неведомо где, — сначала растопка. Потом, — поверх брошенной бумаги он на удивление проворно для такого коротышки составил хворостинки шалашиком, — щепочки помельче. Теперь, — чиркнул огнивом, высекая искры; Мира тихонько взвизгнула, подбирая подол, — зажигаем… Костер занялся быстро, благо, стояла сушь. — Теперь ты будешь подбрасывать ветки. Сначала те, что поменьше. Потом, как займется — все равно какие, только много сразу не наваливай, затушишь. Поняла? — Поняла. — Ну, молодец. — Брумм поворошил угли веточкой. — А теперь ступай. В следующий раз разводить будешь ты, а это считай уроком. Или, как любит говорить Мастер — демонстрацией, мр-м. Под «ступай», очевидно, подразумевалось «в повозку», однако Мирабелла решила, что если место назначения не уточнялось, а она теперь предоставлена сама себе — идти она может, куда заблагорассудится. Например, искать Гримма, хотя если так-то подумать, ее он с собой не звал… С другой стороны, он не говорил обратного, да и простое любопытство, что что весь-из-себя-Маэстро забыл в такое время в какой-то заброшке практически посреди нигде. Поколебавшись еще с минуту, Мирабелла, собрав остатки своего мужества в кулак, переступила порог и скрылась в темном дверном проеме. Корпус внутри являл собой зрелище довольно жалкое: останки былой славы, пыль, паутина, выбитые стекла, вывороченные оконные рамы и угрожающе завывающий ветер под высоким темным потолком. Она пожалела, что сюда сунулась, почти мгновенно: не видно почти ничего, а хоть какого-нибудь фонаря Мирабелла прихватить с собой не сообразила, хотя надо бы. Очевидно, корпус пришел в запустение много лет назад; если оно так, то для всеми богами забытого здания он выглядел все же довольно прилично, Мирабелла ожидала увидеть законченную разруху. — Мастер? — позвала она неуверенно, шагая по длинному коридору. — Гримм? За спиной что-то зашевелилось. Подпрыгнув с перепугу чуть ли не до потолка с испуганным визгом, Мирабелла, поджав крылья, обернулась так резко, что едва не свернула себе шею. Сзади ожидаемо обнаружился Маэстро — немного пыльный и с бесконечной усталостью в глазах. — Я не просил тебя за мной идти. — хмуро отозвался он. — Тебе в лагере не сиделось? — Вас долго не было, — тут же соврала Мирабелла первое, что пришло в голову. Так себе отговорка, конечно: с момента ухода Гримма до окончания спонтанного мастер-класса от Брумма прошло самое большее минут десять. Маэстро, судя по всему, сказкой тоже не впечатлился, но ничего не сказал — только развернулся и зашагал прочь. Не мудрствуя лукаво, Мирабелла направилась за ним. — С чего это вам взбрело в голову ночью бродить по руинам своего училища? — Захотелось проветриться. — Гримм даже не обернулся. — Странные у вас локации для прогулок… Кстати, я все хотела спросить: откуда вы? — не унималась Мирабелла, решив, видимо, вытряхнуть из него все ответы всенепременно сегодня вечером и ни секундой позже. — Вы не жук, не бог, — Мирабелла всматривается в него так, будто впервые в жизни увидела, — …вы бабочка? — Это важно? — Гримм глядит на нее через плечо, толкая скрипучую дверь и перешагивая порог зала и обломок балки. — Важно. — В таком случае, я родом из прошлого. — отвечает Гримм глухо и вдруг останавливается так резко, что Мирабелла влетает в его сухую спину, не успев затормозить: — И вообще, — Маэстро чуть оборачивается, — не устраивай мне допросов с пристрастием. Я этого не люблю, а чрезмерное любопытство тяжело назвать хорошими манерами, которым тебя, маленькая бабочка, вроде как должны были обучить. Они стоят в пыли и полумраке разрушенного зрительного зала и молчат. Гримм задирает голову, рассматривая заросший пылью и паутиной высокий потолок. Роспись выцвела от времени и подстерлась. — Где это мы? — Ты хотела стать актрисой, — неожиданно говорит он, не опуская головы. — Хотела, но… — Тогда слушай. Я выступал здесь. Очень давно, когда был совсем молодым. — он не оборачивается. — Я был одним из лучших, — рассохшиеся половицы скрипят под его ногами, — «гениальным», но мне кажется, это преувеличение. — Мастер усмехается. — Я просто любил сцену, только и всего. Видимо, этого хватало — я часто получал главные роли, мне говорили «талант», что я подаю надежды. Что ж… Мирабелла идет следом за ним, зачем-то трогая лапкой пыльные спинки кресел зрительного зала, и боится даже дышать. Гримм в ее присутствии, равно как и при Труппе, никогда не заговаривал о себе: не давал намеков, не разбрасывался воспоминаниями — разве что о каких-то переделках, в которые его впутывала судьба, или прошлых выступлениях, но о себе и своем прошлом — никогда. Складывалось впечатление, будто его и не было, этого прошлого. Теперь оказалось, что было. И кто здесь, чтобы выслушать этот внезапный прилив сантиментов? Не кто-то из коллег-попутчиков, которые рядом уже, кажется, целую вечность — а какая-то маленькая бабочка, видимо, вконец досадившая ему вопросами или расковырявшая старую рану, не знавшая жизни и никогда доселе не покидавшая пределов дворца. Как чуднО, однако, устроена эта жизнь. — Многим за это я не нравился, как водится. — Гримм присаживается на подлокотник, скрипнувший под его весом. — И вот — конец второго семестра второго курса, мы играем аттестационный спектакль, — он обводит когтистой дланью помещение, — в зале не протолкнуться, преподаватели, родители, сокурсники — словом, аншлаг. Как сейчас помню: кажется, это была «Жизнь есть сон». — он усмехается сам себе. — Пророческий получился выбор репертуара, ничего не скажешь. Тебе знаком сюжет? — Да, но… это довольно старая постановка, — Мира чуть наклонила голову набок, но Гримм только улыбается-скалит зубастую пасть: — Тогда она была еще свежей. — Погодите-ка. Но если вы — бабочка, — думает она вслух, — и учились здесь, то… Гримм молча останавливает ее жестом прежде, чем она успевает закончить свою мысль. — В третьем акте кто-то столкнул стойку со сценическим светом, пока я читал монолог. — он отворачивается, дергая плечом. — Я не успел увернуться. И все. Больше Мире ничего не нужно слышать: все щелкнуло, как сложившаяся головоломка, и без всяких слов, ее будто под дых ударили этой сухой констатацией факта. Едва не умереть прямо на сцене. Потерять крылья. Позор, позор для кого угодно из их рода: это как художнику остаться без рук, певцу — без голоса, композитору — без слуха. — И как вы…? — Гримм отмахивается — не с раздражением, скорее с усталым смирением: — Ближние всегда смеются и издеваются надо всем, отличным от стандарта. Ты и сама все понимаешь: «сегодня — Бог, а завтра — прах». Виновника нашли. — Маэстро усмехается. — Он был сыном того самого мецената. Дело замяли. Занавес. Всем моим блистательным перспективам пришел конец — никому не нужен калека. И когда я думал, что уже не выдержу — пришел Он. Гримм помнит это так, будто все случилось вчера. Ночью здание училища всегда дышало иначе: скрипело в темноте половицами, вздыхало незакрытыми окнами, шуршало ночными бдениями готовящихся к репетициям. На чердак корпуса вела узкая хлипкая лестница, и Гримму было совсем все равно, не свалится ли он с нее. Он помнит затхлое помещение с единственным слуховым окном и дверью на крышу. Помнит, как увидел два алых глаза в пыльном зеркале за своим плечом. — Чего ты желаешь? — спросил тогда Он. — Смерти. — Чтобы — что? — Чтобы они пожалели о том, что сделали. — Смертные, чуднЫе смертные! — Он взрывается смехом. — Они не жалеют живого, с чего ты взял, что пожалеют мертвого? Гримм сжал зубы до боли в челюсти. — Они отняли у тебя всё, что делало тебя тобой. — голос шершавый, не то бархат, не то наждачка. — Они втоптали твой талант в грязь. Они смеются над тобой — и теперь ты собираешься доставить им удовольствие, окончив партитуру самой жалкой развязкой из всех возможных? Лучше бы ты желал мести. — Кто ты? — оборачиваясь на зеркало, вопрошает Гримм почти разозленно. — Какое тебе дело до моей «партитуры»? — Как вы там говорите? Ах да: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». — из мрака выступила фигура — алая, как смерть, блистательная и страшная, как пожар, пожирающий целые города без остатка: — Послушай, если ты и в самом деле желаешь умереть — Я не стану препятствовать. — Он присаживается прямо на воздух по ту сторону стекла. — Но если нет… — Я не желаю мести. — оборвал он: — Я желаю будущего, что у меня отняли. — Я могу тебе его предоставить. Полагаю, у Меня есть для тебя еще одна роль. Гримм тогда еще не знал, что Король приходит всегда на запах боли и страданий — как акула, почуявшая в воде кровь; как гончая, взявшая след. — Что ты хочешь взамен? — Ничего. — Король наклоняет рогатую голову, улыбаясь лукаво своей страшной зубастой пастью. — Или все. Все, что тебе больше не нужно: твое старое амплуа, к которому ты больше никогда не вернешься. Мне нужен сосуд. Ты подходишь. …Мирабелла смотрит на него снизу вверх, не мигая. — И вы согласились? — Да. — коротко отвечает Гримм, не вынимая рук из-под плаща. — Не раздумывая. — Почему? — А мне было, что терять, — он косится на на нее, — чтобы осторожничать лишний раз? Когда на другой чаше весов — перспектива покинуть этот мир, любая опция на ее фоне будет хороша. Мирабелла не нашлась, что ответить. Гримм, в общем-то, был прав. По-своему. — И вы никогда не жалели? — Мне не о чем сожалеть. — сухо отзывается Маэстро. — Сожалеют обыкновенно об упущенных возможностях; такой привычки за собой не имею. — Но… вы стоите теперь посреди зала, — она задирает голову к темному потолку и растягивает слова, будто силясь найти нужные, — где когда-то бурлила жизнь, а теперь тут только пыль да забытье. — Мира невольно ловит себя на том, что начала копировать его стиль речи — вот так дела, в Труппе пару суток, а уже нахваталась от предводителя местного дворянства. — У вас нет ни дома, ни семьи. Вы практически бессмертны. Все, с кем вы учились и кто учил вас, мертвы — их давно поглотило время, — и вы переживете всех, кто встретится вам на пути, потому как все мы смертны. — она замирает: — Так каково это, Маэстро? Как это — стоять на руинах того, что когда-то было твоим всем, пока едва не стало погибелью — и осознавать, что вы — должно быть, единственный, кто еще помнит его живым? Гримм смотрит на нее, не мигая. Скрипит в сумраке рассыхающийся пол. Завывает в щелях случайный сквозняк. — …Я встретил путника, — наконец говорит он пространно вместо ответа, отворачиваясь, — он шел из стран далеких и мне сказал: вдали, где вечность сторожит пустыни тишину, среди песков глубоких, — его голос, тоже глубокий и шершавый, разносится под щербатыми сводами, — обломок статуи распавшейся лежит. Она слушает, не перебивая. Боится даже дышать. — Из полустертых черт сквозит надменный пламень — желанье заставлять весь мир себе служить, — Гримм, кажется, ее вообще не замечает и идет между рядов поломанных кресел, и черно-красный плащ волочится вслед за ним, — ваятель опытный вложил в бездушный камень те страсти, что смогли столетья пережить… И сохранил слова обломок изваянья, — одним на удивление невесомым прыжком он взбирается на покосившуюся сцену — и широким, пышным жестом раскидывает руки, будто бы снова играет постановку, которой никогда не суждено было быть сыгранной до конца: — «Я — Озимандия, могучий царь царей! — его голос звенит под сводами. — Взгляните на мои великие деянья, владыки всех времен, всех стран и всех морей!»… Тишина продавливает барабанные перепонки и звенит, как тонко натянутая струна. Гримм складывает руки. Налетевший сквозняк тихонько колышет полу его плаща. И когда Мирабелле кажется, что он уже не заговорит снова, Маэстро роняет тихонько: — Кругом нет ничего. — и ей на мгновение чудится в его голосе новое, незнакомое чувство: тоска. — Глубокое молчанье. Пустыня мертвая, — Гримм задирает голову: — …И небеса над ней. Она стояла — в потрясенном молчании. Он таким же легким прыжком спустился — ступая неслышно, как смерть. — Вот так это чувствуется. — прошелестел он, поравнявшись с ней. — Но жизнь, Мирабелла, есть передача огня, а не поклонение пеплу. А теперь идем. Здесь холодно.