...зовут меня края, что гибнут и горят.

Медлить больше было нельзя. — Собирайте шатры. — коротко распоряжается Маэстро. — Мы уходим. …В ту ночь Гримм не спал, кажется, ни секунды: вместе с остальной Труппой возился, периодически спотыкаясь о бесполезную Мирабеллу, с поклажей, запаковывая реквизит, пожитки, таская тюки и загружая подводы. Делать все было привычно — они достаточно раз отправлялись в дорогу, чтобы мочь сняться со стоянки за одну ночь с молчаливой слаженностью тех, кто делал это уже сотню раз. Чутким и тревожным сном Гримм забылся где-то в повозке еще затемно, когда заря только-только начинала разгораться… …И, что хуже всего, проснулся не сам по себе, а от какой-то возни снаружи. С десяток секунд Гримм лежит, пялясь в импровизированный потолок: частично — из-за того, что еще не проснулся до конца; частично — потому что знает, что как только он встанет, с этой подозрительной возней надо будет разбираться, притом разбираться ему — просто потому, что больше некому. А учитывая вчерашний спектакль («Пламя, ну и трагикомедия» — раздраженно думает Гримм, проводя вниз по маске когтистой дланью, словно пытаясь стряхнуть с себя остатки сна), и то, что по сути теперь он укрывает беглую (ну ладно, еще пока нет, но в ближайшей перспективе — да) принцессу — это не к добру. И почему последнее время его жизнь стабильно представляет из себя череду невесть откуда взявшихся мелких неурядиц, которые превращаются в серьезные проблемы буквально на пустом месте? Сначала Фогельвейде со своими просьбами дурацкими, потом бабочка… Кстати о Мирабелле. Где она? Возня снаружи усиливается, и Гримму приходится все же заставить себя оторваться от нагретого местечка. Когтем брезгливо отодвинув занавеску, отделяющую устраивающие его внутренности повозки от «наружи», иметь с которой дело Гримм сейчас не имеет ни малейшего желания, он видит наконец свою головную боль на это утро: — Не велено никого пускать. — канув посохом-факелом, буркает Брумм. Четверо стражников в легкой броне — типично для Адаларда, такие доспехи не стесняют полет, но прикрывают уязвимые грудь и брюшко, — аккордеонистом, до смешного похожим на плюшевую игрушку, не впечатлились. «Пламя, за что мне все это» — мысленно простонал Гримм в который раз. Ну конечно, пришли за пропажей, за чем же еще. — Его Величество Пауль фон Фогельвейде желает видеть Маэстро, — стражник перехватывает копье, — и приказывает ему немедля явиться во дворец. — Вот когда проснется, — упрямится Брумм, — тогда и поговорите с Мастером с глазу на глаз. А сейчас — ждите. — Слушай, ты, карлик, — морщится один из стражников, хватая его за шкирку, — ты мне зубы не заговаривай-ай-й-й! …Гримм, тенью выскользнув из повозки, бесцеремонно сграбастывает вторженца за уязвимые основания крыльев, встряхивая для острастки и с удовольствием выпуская когти. — Ай-ай-ай. — голос спросонья у него низкий, сухой и шершавый, как крупные угли пополам с золой. Брумм выпадает из хватки бабочки на землю, как мешок с картошкой — и тут же ретируется в сторону, прячась за спину Маэстро; в целом, решение стратегически верное, а тактическое отступление — тоже вид ведения войны. — Еще одна подобная непристойная выходка, — вытягиваясь во весь рост и растягивая слова, очень неприветливо говорит Гримм, не обращая никакого внимания на тщетные потуги болезненно шипящего стражника вырваться, — и отсвечивать перед дамами на приемах вам будет нечем. — он чуть наклоняется к бабочке: — Я доступно изъясняюсь, уважаемый? — А-а-а! — корчится стражник; Гримм только усмехается — какая все-таки очаровательная слабость, да крылья еще и броней не прикрыть. — Выро…! Ругательство обрывается на полуслове, застревая в горле: это Гримм с превеликим удовольствием запустил когти глубже. Нежный хитин чудесных светло-бирюзовых крыльев под когтистыми пальцами начинает угрожающе хрустеть, а самые кончики когтей теперь в чем-то липком и горячем. Запах и ощущение чужого ихора на пальцах Маэстро не спутает ни с чем. — Хорошо! Хорошо! — задыхается стражник. — Я понял! — и судорожно машет своим коллегам: — Опустите оружие! — Что? — тупо спрашивает один из них. — Быстро! Стража напряженно переглядывается между собой, но пики все же опускает. Гримм сардонически хмыкает — и безо всяких церемоний просто разжимает ладонь: бабочка тут же с лязгом грянулась ему под ноги, судорожно ощупывая основания бесценных крыльев. — Не бойся, — он бросает брезгливый взгляд вниз, отряхивая руки так, будто только что чумного потрогал, — я ничего не сломал. — и добавляет: — Пока что. — Маэстро поднимает голову на троицу, видимо, еще не решившую, что им делать — бежать или, уповая на остатки своего мужества, если оно вообще было, исполнять свой воинский долг: — Что вам нужно? — он прячет руки под плащ. — Только прошу, будьте предельно кратки: боюсь, сейчас у меня нет возможности развлекать вас праздной светской беседой. — Мы прибыли по распоряжению Его Величества, — вытягивается в струнку один из стражников, — короля Адаларда Пауля Фон Фог… — Знаю я, как зовут вашего короля. — обрывает его Маэстро почти раздраженно; и почему все считают своим долгом устроить ему политический ликбез? — и то, что он «приказывает» мне явиться, я тоже слышал. — Гримм неприязненно щурится, брезгливо оттирая от чужого ихора когти. Сильно, конечно, полагать, будто корона дает Паулю право ему приказывать, но пусть глупая бабочка еще потешит себя ощущением собственного всесилия, пока может. — Потрудитесь объяснить, что ему от меня нужно. — Это нам неведомо. — выражению лица охранника позавидовала бы и скала; на мгновение Гримм задумывается, а не является ли умение скорчить такую непрошибаемую рожу одним из критериев при отборе в гвардию. — Вам было приказано явиться, это все, что нам известно. — И что, — Маэстро чуть склоняет голову, — вы даже не полюбопытствовали? — Нам платят вовсе не за то, чтобы мы совали нос не в свое дело. Что ж, справедливо, пусть и такой ответ ему не нравится. Похоже, отвертеться от встречи, которой Гримм предпочел бы избежать, сегодня не получится. Плохо. — Что ж, передайте Его Величеству, — он складывает руки, выпрямляясь, — что я явлюсь на его зов. Вы можете быть свободны. — Но… — охранники обмениваются взглядами, но Гримм, потихоньку теряющий терпение, обрывает возражение в зародыше: — Мне не нужен эскорт. — он хмурится. — А теперь я настоятельно рекомендую вам уйти, пока вся эта история не вылилась во что-нибудь скверное. Ступайте. Здравый смысл все-таки пересилил. Вслед уходящим Гримм смотрит с абсолютно непрошибаемым выражением лица, и когда те скрываются из виду — вздыхает тихонько так, будто его от одного вида королевской стражи начинает мучить головная боль. Брумм осторожно равняется с ним, перекладывая посох в другую лапку и опираясь на него, и, задрав голову, зовет несмело: — Мастер… — Да, — Гримм, смотря куда-то вдаль, не шелохнулся; даже взглядом аккордеониста не удостоил. — Вы и правда пойдете?.. — Брумм смотрит на него снизу вверх, и оттого еще больше становится похож на игрушку или чучело. — Уж не сочтите за дерзость, но… — Да. — все тем же тоном отвечает Гримм. — Пойду. — Вы уверены? На вашем месте я бы… — Ты не на моем месте, Брумм. — коротко отвечает Мастер мрачно. — Но ты прав: я бы и сам не пошел, будь на то моя воля, но коли не явлюсь, Пауль отправит сюда своих лакеев снова, — в его голосе появляются раздраженные шипящие нотки, — только на сей раз сторицей, и пока он меня не увидит, у нас будет на одну головную боль больше, чем уже есть. Иными словами, я должен идти. — он опускает взгляд на Брумма: — А пока меня нет, заканчивайте приготовления. Труппа должна быть готова сняться со стоянки в любой момент. — Что такое? — Ты все слышал сам, друг мой. — Гримм, уже было собравшийся уходить, оборачивается: — Полагаю, нам придется уходить в спешке.

***

Дворец все такой же, каким Маэстро его запомнил со своего последнего визита: большой, возмутительно помпезный и невыносимо душный. Стража на входе пропустила его безоговорочно, что странно — по обыкновению, пристать к странного вида незнакомцу в черно-красных одеждах и подозрительно красными очами любой порядочный стражник считает своим долгом. Его запомнили? Коли так, то Гримм не знает даже, радоваться ему или печалиться: аудитория определенно не та, у которой он хотел бы оставить неизгладимое впечатление о себе. — Маэстро Мрачной Труппы Гримм, — объявляет его камердинер высоким противным голосом, и Гримм чуть морщится под маской, с трудом подавляя желание вжать голову в плечи. На удивление тяжелые для такой ажурной работы створки тронного зала распахиваются — и Мастер наконец видит его. «Дело дрянь» — отстраненно подумал Гримм. Лицо у Пауля такое, будто пред его очами предстало презреннейшее из живых существ — вернее, король, корона которого чуть съехала на один бок, и ее никто не удосужился поправить, очень старается скрыть это, но… Притворство никогда не было сильной стороной Фогельвейде. Смекалка и политическое чутье? Да. Умение склонять всех вокруг к тому, чтобы делать, что ему угодно? Безусловно. Сдерживать себя? Ну… У Пауля на лице все написано, и написано там то, что Гримма абсолютно точно собираются допрашивать. И если не буквально — то просто засыпать вопросами с пристрастием. Допросы с пристрастием, как и чрезмерно любопытных живых, Гримм не любил. — Маэстро, — в тоне Пауля — гремучая смесь раздражения и напускной ледяной вежливости, — как любезно с вашей стороны почтить нас визитом. Гримм не изменился в лице ни на йоту, только алые щелки глаз оценивающе сощурились. Интонационно — ему, очевидно, дерзят; а вот к самим словам не придерешься. Впрочем, прежде чем заговорить, Гримм, отдавая дань приличиям, все равно кланяется как всегда выверенно и одинаково, и его глаза опасно поблескивают в полумраке залы. Ах вот как мы играем, значит: Пауль хочет словесную дуэль? Что ж, он ее получит. — Ваше Величество, — отвечает Маэстро тем же тоном, — могу я узнать, что вас побудило желать со мной встречи столь поспешно? — Вы и сами знаете, Мастер, — Пауль щурится почти неприязненно; где же его хваленое гостеприимство, которое он оказывал буквально несколько дней тому назад? — молва говорит, что ваша осведомленность в делах простых смертных впечатляюща, и я склонен этой молве верить. Посему не вижу смысла тратить время на объяснения. — О? Просветите же меня. — Гримм, изобразив до крайности натуральное удивление, делает несколько шагов вперед, и его плащ волочится за ним следом, неправильно темный для столь изящного залитого солнцем окружения. — Признаться честно, меня куда больше занимает моя стезя, посему на сей раз прошу простить мне мою неосведомленность. Последние несколько дней мое расписание было весьма… — он щелкает когтями, будто подбирая слова, — загруженным, так что на данный момент мне несколько затруднительно следить за ходом событий. — Маэстро складывает руки и с выражением самой невинности на лице спрашивает вкрадчиво: — Что-то случилось, Ваше Величество? Если бы бабочки умели багроветь, наверное, Пауль бы сейчас был красным, как подкладка гриммова плаща. — Мерзавец! — ожидаемо не выдержал и взвился монарх. — Я впустил тебя в свой дом, доверил тебе свою дочь, ты мне должен, а ты теперь укрываешь у себя беглую и еще имеешь наглость спрашивать, — он рывком поднимается с трона, — что случилось? Я был о тебе лучшего мнения, Гримм. — Это взаимно, Ваше Величество. — отвечает он, составляя фразы из концентрированного холода. — Я до последнего надеялся на ваше благоразумие, но, очевидно, это пустое — уповать на то, чего нет. — Гримм остается предельно вежлив, и это очень раздражает; впрочем, Пауль сам начал эту сложную игру под названием «дворцовые интрижки»: — Скажите, Ваше Величество, правильно ли я понимаю, что вы позвали меня лишь затем, — он щелкает когтями, извлекая руку из-под плаща, — чтобы прилюдно, в присутствии двора обвинить меня в преступлении, которого я не совершал? — «Не совершал»? — ощеривается Пауль. — Ты… — Не совершал. — Гримм смотрит на него неотрывно, почти испытующе. — Посягательство на жизнь наследницы престола тем или иным образом — это очень серьезное обвинение, а вы, разумеется, достаточно умны, чтобы не разбрасываться такими словами безосновательно. Если вы считаете меня виновным — можете ли вы как-то доказать мою вину? Пауль, вперившись в него тяжелым взглядом, молчит — только вздымается от тяжелого дыхания грудная пластина. Жаль только, что на Гримма прием «угрожающий взгляд» не действует. Видал он вещи и пострашнее, чем король, который пытается убить тебя взглядом. Молчание начинает затягиваться. — Доказательств у вас нет, насколько я понимаю. — Гримм складывает руки. — В таком случае я обязан напомнить вам, король Адаларда Пауль фон Фогельвейде, — из его уст это прозвучало несколько с издевкой, — что вы нарушаете законы гостеприимства, потому как только что вы меня оскорбили. Как бродячий артист, я привык ко всякому, но обвинения в краже наследницы — признаться честно, нечто новое в моем репертуаре. Потрудитесь объясниться, Ваше Величество. — Хорошо. — кажется, упоминание закона, древнего, как мир, несколько укротило гнев Пауля. — Мирабеллу уже сутки не могут найти, она как сквозь землю провалилась. — Какое отношение к этому всему имею я? — Ты был одним из последних, кто ее видел, перед тем, как она пропала. Гримм кивнул. В целом, логика понятна. — В таком случае, полагаю, мне надлежит объясниться. — Маэстро прохаживается взад-вперед, жестикулируя когтистой дланью: — Мирабелла жива, с ней все в порядке. К ее исчезновению я не имею никакого отношения, сбежала она по своей воле. В остальном, — он поднимает взгляд, в котором танцуют черти, на обесцветившегося от таких сюрпризов Пауля, — Мирабелла передает, что не собирается выходить замуж, а посему откланивается. — В смысле «откланивается». — механически отозвался король. — В прямом. — Гримм пожимает плечами. — Я покидаю это королевство, и она изъявила желание продолжить путь в моей компании. — …Что? — Пауля мелко трясет — не то от шока, не то от злости. — Это ее решение, — он делает изящный жест рукой, — не мое. Вообще — советую задуматься, что происходит у вас в семье, если ваша родная дочь, — Гримм цинично хмыкает, — предпочла бежать — а это такой риск! — и жить с бродячей труппой, чем во дворце, с титулом и почестями, исполняя волю своего отца… Но да поздно что-либо исправлять. — Гримм вскидывает голову: — Она пришла ко мне ночью, в слезах. Сказала, что ты собираешься выдать ее замуж за кого-то, кто ей противен, и умоляла меня как-то на тебя повлиять. Признаться честно, я отказал. — он усмехается. — Сказал, что не собираюсь влезать в чужие дела, но потом она упала на колени, и… — вздох сквозь стиснутые зубы: — В общем, я был вынужден согласиться. — Ты… ты… Это ты ее совратил! — срывающимся голосом выкрикивает теряющий самообладание король. — Что? Вздор и клевета! — а вот теперь Гримм действительно начинает терять терпение. — Стоит ли мне напоминать, что в твоей просьбе я отказал тебе сразу же, как и отказал ей, когда ты оставил нас наедине? — он начинает медленно приближаться к трону, как хищник, готовящийся к прыжку: — Не ты ли хотел от нее избавиться — не мытьем, так катаньем? Не ты ли пенял мне, что я тебе должен? Все это — твоя заслуга, не моя. — Маэстро раскидывает руки. — Я сдержал свое слово. Она станет частью Труппы, как вы оба и хотели. Моя совесть чиста, а в том, что ты не в силах совладать с последствиями своих же действий, вини только себя, — он чуть наклоняется к нему, — Ваше Величество. Повисает тяжелая обтекаемая тишина. Гримм, неотрывно смотря в черные глаза бабочки напротив, чувствует, что сейчас что-то сорвется. Как досадно, что дело принимает такой скверный оборот. — А теперь, дорогой Пауль, очень внимательно подумай, что ты собираешься делать дальше. — тихо предупредил Гримм. Он делает это всегда: литераторы бы сказали, что это «общее место». Молва малюет Труппу в черно-красных тонах, как стихийное бедствие, как необходимое зло. Молва превращает их в легенду, передаваемую из уст в уста, в страшилку, рассказываемую вполголоса непослушному ребенку; Маэстро однажды довелось быть свидетелем, как какая-то древняя старушка в одной захудалой деревеньке рассказывала совсем мелким еще жучатам сказку, напевно растягивая слова: «еще говорят, будто они — такие-сякие, порченные, будто у них вместо сердца — дыра и угли, дымкой рыжею золоченые, будто бы всем, кто их видел, в ночи не видать покоя…» — как дальше было, Гримм запамятовал. Смертные боялись, смертные ненавидели; смертные раз за разом не оставляли попыток перейти дорогу тому, с чем, по их же словам, сладить были не в состоянии, отвергая здравый смысл. Иногда, если фортуна улыбалась особенно лучезарно, выигрывали затеянную ими партию — Гримм с честью признавал поражение и отступал в темноту, — но чаще превращались в мертвое подтверждение, что любая страшная сказка появляется не на пустом месте. Может быть, именно поэтому Гримм, вроде как сосуд для божества, рожденный в огне и в огне же умирающий раз за разом, которому ничего не стоит стереть стоящего перед ним в порошок, раз за разом дает своим визави последнюю попытку отступиться. Выбрать другую карту. Взять другую фигуру. «Почему-то никто еще ни разу не передумал» — хмуро думает Маэстро, предупредительно ощериваясь и смотря на короля исподлобья. Гримм медлит. Секунды срываются в пустоту, как капли с окровавленного клинка. Пауль, должно быть, не отступится — слишком упрям, чтобы признать поражение. — Стража! — повышает голос Фогельвейде, нависая над ним. Как там было? Ах да. Дело дрянь, как уже было сказано. Взгляд Гримма метнулся к дверям: топот ног за створками он слышит хорошо. Еще через мгновение он взят в кольцо коллегами утренних визитеров; молодчик сзади, кстати, мог бы и не тыкать его в спину острием — плащ копьем не пробить, а неприятно все равно. — А теперь, Маэстро, — король медленно спускается по ступеням, — ты вернешь Мирабеллу во дворец, где ей самое место. Иначе, — Фогельвейде сделался до неприличного холодным и теперь растягивал слова, будто смакуя их, — ни один из твоих прихвостней не доживет до заката, и это я тебе, дорогой Мастер, обещаю. Я сказал. Гримм молчит. Формально он, стоящий теперь в кольце стражи без движения, со сложенными руками и безупречно прямой спиной, мог убить бы его прямо здесь и сейчас за подобную дерзость. Отправить к праотцам не только короля, но и его свиту за компанию — хотя бы за то, что Фогельвейде нарушил закон гостеприимства, который чтили даже в самых захудалых, диких, далеких от цивилизации местах. Но Мирабелла, скорее всего, не оценит. Маленькая бабочка, может, и не желала становиться инструментом воли отца, но вряд ли бы желала косвенно стать причиной его смерти. — Что ж. — вздохнул Маэстро. — Да будет так. И, выпуская когти, от души прошелся ими по лицу ближайшего стражника в полумаске, как озлобившийся кот. — Держи его! — взревел кто-то. Гримм времени не терял: под аккомпанемент болезненного крика и звона уроненной пики резво метнулся в сторону, подхватывая чужое оружие. Удар, блок — лезвие звякнуло по нагруднику: — Не умеешь — не берись! — схватив чужую пику, Маэстро резко дергает ее на себя; ехидно подсечкой уложив на пол клюнувшего вперед стражника, рассыпается в облаке пудрово-розового дыма, уходя из-под еще двух ударов — и благороднейшим образом дает деру из тронного зала, хлопая дверной створкой. «Как знал, что придется не уезжать, — за спиной бегут, хватают оружие и гремят дверьми, но если бы вы знали, как досадливо чертыхающемуся Гримму наплевать — вы б заплакали, — а, как сказал бы Брумм, делать ноги!» Король Кошмара где-то на задворках сознания только рассыпался низким хриплым смехом в ответ: «Ты не создан для спокойной жизни, Гримм. Никогда не был. Никогда не будешь.» «Знаю. Но это не значит, что мне нравится играть в такие пятнашки» — отмахивается он, тормозя возле входных ворот: где цепь, которая держит подъемную решетку? А, вот она, родименькая, сюда пожалуйте. Железо гудит и плавится в руках, послушно раскаляясь докрасна — нет нужды перебивать звенья, под весом решетки порвется сама; как хорошо, что Гримм, который почти что с дьяволом самим на «ты» жара совсем не боится. А вот стража пусть помучается, пытаясь открыть проход. надолго это их не задержит, но выиграет немного времени, а фора — это предел мечтаний Маэстро на данный момент. Решетка гулко далась о камень, рухнув с высоты — а в спину Гримму неслось, размываемое эхом: — Достаньте мне этого мерзавца и его поганую Труппу! — гудел под замковыми сводами голос Пауля. — И мне плевать, живыми или мертвыми!