Соседи по лестничной клетке

Я… Что случилось? Никак не могу придти в себя. Куда он убежал? Маку, вернись… Не убегай же от меня! Я трясу головой, прихожу в себя и чувствую, как по телу бьёт нервный озноб. Он мощными верёвками сковывает меня, ограничивая в движениях.Мне становится дурно. Я спешно вытаскиваю себя из цепких лап дезориентации и срываюсь с места. Мысли о Куромаку не дают мне покоя: я не считаю, что мои слова были резки.Скорее они просто опередили время.Перепрыгиваю через порог и цепляюсь носком кроссовка за порог, едва не падая лицом в обплёванную плитку.Я стою на лестничной клетке с пару секунд, раздумывая, куда же Маку мог сбежать, но лишь теряю драгоценное время. Как Куро теперь будет ко мне относиться? Я так много времени с ним провёл, а выглядит это так, что это было не от любви к нему, не от лживого сожаления и не от банальной привязанности. Уверен, Маку думает, что мною двигало лишь желание разоблачить и втоптать его в грязь. Сделать так, чтобы он ушёл в неё по горло, захлебнулся и утонул, барахтаясь. Теперь он будет уверен, что я его спасал только чтобы снова уронить, и переломав колени, не дать заново встать. Так, получается? Но я же хотел помочь! Отчего-то вспоминается поговорка «благими намерениями вымощена дорога в ад» и я невесело усмехаюсь. Вылетаю из подъезда и снова чуть было не спотыкаюсь об порог: ноги меня совсем не держат, трясутся, как стиральная машина. Чёрт бы его побрал! Маку нету… Я вижу только пустой двор и снующих туда-сюда людей. Как безумный вслушиваюсь в стук собственного сердца, отбивающего стаккато, и щебетание воробьёв. Он ушёл. И я готов плюнуть в этот «факт» ради сохранения своей надежды. Однако вся моя решительность — пустой звук и его отражение от стенок «ничего», заранее проколотый шарик, который пытаются накачать гелием. Я опускаюсь на лавочку, хватаясь за неё рукой. Вернётся ли он? Даже если вернётся, то теперь уже никогда ко мне не заглянет и не захочет меня видеть. И больше не пустит меня к себе, чтобы напоить чаем, и больше не пустит ради карт, и больше не пустит ради беседы по душам. Не будет ничего. И нас тоже не будет. Хотя, казалось бы, о чём мне жалеть? Жалеть надо только о том, что потерял. А теряем мы то, что имеем. Я Маку не присваивал и он вовсе не был моим. Значит, я ничего не терял, но вместо крови по венам словно стекольная крошка, а под ногтями — иглы. Я пустым взглядом гипнотизирую асфальт, схватившись за волосы и с силой оттягивая их.В глазах мутнеет: я вижу черное пятно и смахиваю непрошеные слёзы. — Ты? Кот снова у моих ног. Я с ним словно уже сросся, он стал моей родственной душой. Во все моменты моей жизни это животное было со мной: делило радость от встречи с Маку и растерянность после слов Ромео. Кот потёрся макушкой об мою ногу, вырывая меня из кокона мыслей.Он мурлыкнул, оставляя на моих штанах небольшой клок шерсти.Очевидно, его мурчание что-то да значит, просто я необразованный и пока не понимаю его. Кот ступает мягкими лапками, ловко перепрыгивая разбросанные по двору бутылки, пробираясь к подвалам. Мне они никогда не нравились… Мимо этих узких дверок в фундаменте, покрашенных в какой-то сумасшедше-зеленый цвет, словно вход в бункер какой-то. Там находились трубы, где скапливалась дождевая вода, собирались наркоманы и алкаши. За этими дверцами постоянно стояла густая тьма, а вниз уходила дряхлая, гнилая лестница. Жуть, одним словом. Подвал хорош был, когда я маленький в прятки играл, прячась в этой кромешной тьме. Кот встал, словно ожидая меня, как верный проводник. В его глазах читалось «когда этот идиот пойдет за мной?». А мне это нужно…? А ему? Что он показывает? Тем не менее, я встаю и подхожу, пиная от тихой злости стекляшки. — Мне надо следовать за тобой? Как будто он мне ответит… Я скептично приподнимаю бровь, но кот фырчит и идёт вниз, переступая мягкими лапами по ступеням. Спускаться мне туда страшно, но я иду, подсвечивая дорогу телефоном. В воздухе витает запах пыли и старых вещей, половицы противно скрипят, прогибаясь под моим весом. В самом низу меня охватывает холод. Его чёрствые пальцы сжимаются на моих плечах, царапая их и сжимая. Прокатывает волна напряжения, скапливаясь на кончиках пальцев. Я продолжаю спускаться. Кот вальяжно и бесстрашно идёт впереди меня, иногда шипя на какие-то предметы, вроде самоката или банки.Это животное оказалось смелее меня, как иронично. Куда он идет? Это пока не особо важно. Главное — не упасть и не зацепить лицом паутину. Было бы неприятно увидеть огромного паука с гигантским, в соотношении со своим телом, брюшком. Кот прыгает с последней ступени и идёт дальше. Я стараюсь осветить каждый уголок подвала.Здесь куча проходов, все заросли намертво паутиной. Её так много, что она уже перестала быть прозрачной и просто белела на всех поверхностях толстым слоем. Интересно, а кот угадывает куда идти или ведёт меня в определённом направлении? ♧ Я сбежал от него. Я сбежал, как подлый трус! Но это место было моим спасением. Я так боюсь — снова поверить и оказаться в удушающих объятиях лжи. Медленно сползаю по стене, уже не заботясь о рубашке[куда делся мой снобизм?] и хватаюсь за голову. Чёрт, как же он только до этого докопался! Зачем он вообще в это влез? Он теперь съедет отсюда или перестанет ко мне ходить, а я снова останусь ни с чем — как картёжники, которых я раньше умело обсчитывал. Я стискиваю зубы. То ли от воспоминаний, то ли от холода подвального помещения. Мы ведь так спокойно жили, почему вдруг так некстати всплыли эти факты?! Больше всего мне не хотелось быть найденным, чтобы не краснеть от стыда за себя, за свой поступок и за свою историю. Я чувствую себя униженным даже сейчас, и принимаю твердое решение: сидеть тут хоть до вечера! Вдруг я слышу тихие, осторожные шажки. Из-за угла выглядывают два янтарных глаза, внимательно рассматривая меня.Я быстро кооперируюсь и не успеваю испугаться. Быстрее, чем страх сжимает мои внутренности, я осознаю, что это кошачьи глааз смотрят на меня. Кот чёрный, слился с темнотой и бродил. Что же ты тут делаешь? Я подзываю кота и поднимаю на руки, начиная гладить. Он довольно мурчит на моих руках, а я слышу тихое шуршание чьих-то ботинок. — Вот чёрт… Куда ушёл-то? Данте? Я чувствую неприятный холодок. Блядство… Мои расчёты явно не включали в себя возможность того, что он совсем скоро поймёт куда надо идти. Я прильнул спиной к стене, как и делал до этого, но меня выдало пушистое создание в руках. Кот мяукнул, и этот звук отразился от выбеленных стен подвала. Данте остановился и наклонил голову вбок, направляя на меня фонарик. Пришлось сощуриться, поправляя сползшие очки. — Маку, ты—… — Да, — обессиленно выдал я, поднимаясь с корточек. Я не дал ему возможности договорить и вряд ли он понял, что конкретно обозначал мой ответ, однако, я заранее знал о том, какой вопрос планируется. Так было проще. Я увидел в глазах Данте смятение. Его волосы были ещё более всклочены, а щеки казались и вовсе белыми. Мне хотелось броситься к нему в объятия и укутаться чужим теплом, но я словно вмёрз в землю. Я сам сейчас — айсберг, и сам себе путеводная звезда. Как же больно. Мне захотелось провалиться под землю: дав волю своим эмоциям в квартире я больше не смог их перекрыть, замуровать как раньше, и теперь стоял, прижимая к себе кота. Глаза мои блестели, но я надеялся, что Данте спишет это на игру света. — Как ты? — он подходит ко мне как к пугливому животному и мне хочется сжаться в комочек, но вопреки своему желанию я лишь сильнее распрямляюсь. — Я.–голос мой отвратительно дрожит и я сглатываю вязкую слюну, сдерживая порыв ее сплюнуть, — плохо. Данте понимающе улыбается: я осознаю это скорее инстиктивно, нежели увидев его. Мне боязно даже поднять на него взгляд и увидеть осуждение. Я утыкаюсь взглядом в пол: пересчитываю трещины и рассматриваю носы своих ботинок, внезапно замечая пару кроссовок рядом с моей вычурной обувью. Данте стоит, покачиваясь с пятки на носок и определённо точно глядит на меня. Я чувствую его взгляд, прожигающий мою пепельную макушку. Он протягивает руку и осторожно касается моего лица, поднимая подбородок, заставляя поднять взгляд. Я гляжу на него: на его лице нет злости или неприязни, а глаза привычно озорно блестят. Данте улыбается и наклоняется чуть ближе, резко прислоняясь губами к моему лбу. Я чувствую в этом жесте всю его опеку и заботу.Он как бы говорит « я сильный, и ты можешь довериться и опереться на меня, не шатаясь неприкаянным котенком». —Данте, — всхлипываю я, повисая у него на плече, — Данте! Меня уже ничего не заботит: ни рубашка, испачканная в побелке, ни кот, куда-то чудным образом испарившийся, ни то, что я вешу на своем друге. Меня рвет на части и перемалывает в блендере, мои кости дробятся до состояния порошка.Мне так отвратно от самого себя и одновременно так хорошо.Данте держит меня за спину, выводя какие-то узоры[позже я понимаю, что это ромбики] и шепчет всякую чепуху мне на ухо, стараясь отвлечь от накатывающей истерики. Я жмусь к нему, как жаждущий, дорвавшийся до ручья, и впитываю всю его заботу и нежность как губка. Я никак не могу напитаться: сильнее стискиваю его в объятиях, льну к тёплой груди и веду носом по шее, собирая цитрусовый запах одеколона. Мне холодно и жарко — я задыхаюсь и одновременно дышу самым чистейшим кислородом. — Как зеркало, что облик отражает, так отразить могу без лишних слов твою тревогу, — бормочет Данте, ведя по моим спутанным локонам и массируя голову, — Маку, пойдем домой. Я отрываюсь от теплоты его тела и гляжу, жадно собирая по крупицам его образ. Сзади него разве что ореол не светится: в глазах тихая доброта, а на лице блаженная улыбка. Я же, заплаканный, наверняка выгляжу сейчас намного хуже. И мы тихо бредём вперёд. ◇ У меня с души словно свалился тяжёлый камень. Маку повис на моих плечах и я наконец почувствовал, что он доверяет мне всего себя. Когда я смог поцеловать его в лоб, то вся неловкость, смущение или расстерянность испарились, становясь нежностью, разлитой подобно топленому молоку. Они так неожиданно ушли, что я даже не сразу понял это. Мне так захотелось вложить в этот невинный поцелуй свою доброту к нему, дать понять, что я не враг и не хочу делать ему больно. Возникло ощущение, будто я только что закончил какую-то тяжёлую войну и сломал последнее укрепление врага. Нет, «враг» нельзя здесь использовать… Преодолел последнюю цель, взобрался на холм и поднял свой флаг. И Маку, мой милый Маку, вдруг всхлипнул, чего я никогда от него не слышал. Но это не сделало его хуже и уж тем более слабее. Скорее, наоборот. В душе залился свет гордости за такого сильного человека, как Маку. Я мог бы сказать ему тысячи слов об этом или уж банально написать балончиком яркой ядрёной краски под окном «Я тебя люблю!» Да так, чтобы все жители это увидели и ахнули. Я кладу руку ему на макушку. В животе теплится уже знакомое чувство, расползается по всему телу миллионом солнечных лучей. Я не чувствую своего страха, не чувствую страха от Маку. Мне чуется, что в одно мгновение мне близким стал не только он, но и весь мир, включая и этот грязный, сырой подвал. Я медленно растворился и стал общим воплощением любви. Как-то некстати к этому, мне вспомнился термин «Платоническая любовь» из курса философии в университете. Хотя… Именно такой я хотел считать нашу с Маку любовь. Для меня платонические отношения были примером самой искренней привязанности. Когда вы оба друг для друга — просто два живых существа, чувствуете себя одновременно старше и младше, и во всём мире не осталось никаких секретов от вас двоих. Тишина уже не кажется разрушающей, её осветлил невидимый факел, и свет у него невидимый, своеобразный, откидывающий причудливые тени. Мне сейчас хотелось признаться в своей любви, но правильные слова не лезли в голову. Я не хотел делать это простыми тремя словами. Они, как мне кажется, не отражают всю полноту чувств. Они как будто просто намалёваны на стену чёрной краской, как отметина неизвестного уличного художника, они — как порванная струна, что сейчас не к месту. А Маку будто залезает в мои мысли, поднимает голову, мягко произнося: — Я знаю, что ты хочешь сказать. Я растерялся и не знал, что ему ответить, только хлопал глазами. Маку вымученно улыбнулся, и мои глаза, привыкшие к темноте, навсегда запечатлели этот момент на манер полароидных фотографий. Сердце наполнилось такой до боли щемящей заботой и трепетностью. Я приложил руку к его щеке и знал, что сейчас могу набросится на это хрупкое тело и сжать в обьятьях, таких крепких, что наверняка, смог бы задушить. Знаете этот сильный наплыв эмоций, когда в голове становится пусто? Наверняка знаете. Когда все слова кажутся пустыми и никчёмными, и ничто не способно передать всю полноту чувств. — Да, Маку. Ты меня раскусил. Я улыбаюсь. Он проводит кончиком пальцев по моей скуле. Каждый его жест пропитан его попыткой выразить свои чувства ко мне, неловкими касаниями и мандражем.Я люблю такого Куромаку: не боящегося своих слабостей.Я преодолеваю словесный барьер и прикасаюсь к его губам. Мне показалось, что слова для такого случая будут бессмысленной болванкой. Губы у Куро тонкие и очень мягкие, а еще пахнут какими-то ягодами. Он отвечает мне такой же отдачей и обнимает за плечи, соприкасаясь своей грудной клеткой с моей. Стук его сердца отдаётся во всём моём теле перебоями и гоняет в свой ритм мою кровь по венам. Вероятно, он чувствует тоже самое. Мне кажется, мы выпали из реальности и висим в блаженной пустоте, где нет никого, кроме нас. Я полностью доверяю себя Куромаку — и пусть он сейчас вонзит мне нож в спину, я только сильнее его обниму. И я прикрываю глаза. ◇♧ Данте резко открывает глаза. Свет люминесцентной лампы бьёт и жалит, заставляет щуриться. Парень быстро моргает. Белые стены давят и заставляют придти в себя. — Простите? Данте переводит обессиленный взгляд на женщину напротив. — Да, простите… Парень упирается локтями в колени. Стул жалобно скрипит под ним. Голова кажется слишком тяжёлой и ватной. — Так, после этого было ещё что-то? — Да. Я помню, как мы забрали домой того кота. И… Мы вместе смастерили ему домик из тех коробок, которые валялись у меня в квартире после переезда. Данте сглатывает и напряженно смотрит в пол. Перед глазами у него попыло от дымки вопоминаний и всё вокруг стало одним ярким пятном. Женщина что-то отметила в своём небольшом блокноте и одёрнула край юбки-карандаша. Взгляд её был направлен на парня и она, кажется, изучала его и его состояние по движениям. — И как Маку сейчас? Она склоняет голову вбок, мягко прощупывая почву.В её глазах плещется спокойствие и волной прокатывается по кабинету. — Должно быть, хорошо. Данте пожимает плечами. Он чувствует некоторую неподъёмность конечностей и скрепляет руки «замочком», постукивая носком по ковру. — Данте… Женщина вздыхает и он отзывается кивком. — Послушай, ты ведь не просто так в этом кабинете, понимаешь? — Понимаю, — отвечает он, закусывая губу. — У тебя посттравматтческий синдром и тебе нужно его вылечить.Для этого я сейчас с тобой работаю. Психиатр постукивает ручкой по бумаге и прикрывает глаза. — Маку погиб, Данте. Тебе нужно это принять. Данте сводит брови к переносице. В его поведении чувствуется презрение с отрешенностью, как после разговора с Ромео. Он пытается вспомнить это и перебирает в голову клубок воспоминаний, разматывая его постепенно.Вот они играют в карте, затем в Монополию, а после целуются под дождем.Женщина ждёт и не мешает. — Кажется, я помню. Появляется навязчивое желание закурить и Данте не то чтобы ему противится. — Но если он умер, то я должен чувствовать что-то по отношению к этому? Парень поджигает сигару и делает затяжку, выдыхая дым. Психиатр, привычная к подобному, не говорит ему ничего, он делает так на сеансах регулярно. Она только встаёт и открывает окно, чтобы выпустить из помещения едкий дым. — А сам ты как думаешь? Данте отводит взгляд и смотрит на свои ботинки, втаптывая пепел в ковёр. — Я просто… Будто не был там. И ничего не могу сказать по этому поводу. Женщина вздыхает и снова присаживается на стул, приглаживая юбку. — Постарайся ещё раз всё детально вспомнить. Данте снова делает затяжку и откидывает голову на спинку стула, прокручивая в голове заученную наизусть историю. «В тот день я впервые переступил порог в подъезд скромной старой пятиэтажки, которая стоит здесь уже бог знает сколько. Внутри стоял запах побелки, осевшей на стенах толстым белым слоем…»