Когда из пламенного горна

На борту «ПС-41» было холодно, так что Герман Шефер отбросил бесполезные попытки задремать и плотнее запахнул шинель, но проклятущий магнитогорский мороз всё равно пробирал до костей. Глупо мерзнуть в почтовом самолете на жестком сиденье, когда есть предусмотрительно подготовленный спецвагон с ресторанным меню, услужливой, все понимающей прислугой и удобнейшей мягкой кроватью. Вагон, который так и не пригодился! Шефер поморщился, словно все зубы разом заныли, вспомнив, какие надежды с этой постелью связывал, как предвкушал долгую поездку в Ленинград с прекрасным принцем Валентином Загорским. Он бы не давил, не настаивал. Не той Валечка породы, не из тех, что жесткость любят. С ним мягко надо, деликатно, осторожно, чтобы не напугать снова, чтобы не ринулся опять сломя голову через всю страну. Да что уж теперь-то! Шефер скрипнул от досады зубами и в который раз спросил себя, что на него нашло? Какая дурь накатила, заставила выпустить из зубов законную добычу. Ведь не жалость же! Кого жалеть? Юного дурачка, не понимающего, что для него лучше. Потерявшего все: и комфорт, и безопасность, и сцену — ради чего? Он рассеянно потер лицо, провел пальцами по шраму, пересекающему щеку, подумал: неужто так отвратителен? Так противен — и сценой Загорского не подкупил, а уж что для танцовщика значит сцена, Шефер понимал. Впервые с возможностями, открывающимися для человека с соответствующим положением, его познакомил коллега, узнав о пристрастиях Шефера к юным изящным созданиям, усмехнулся понимающе и пригласил в Ленинградский Малый театр на премьеру, и в специально для них подготовленной ложе под вино и закуску вполголоса рассказал о представленных на сцене экземплярах. Кто стоит усилий, кто нет, кто скучен, кто дерзок. Ну, а если совсем уж свежатинки захочется, можно и в балетное училище наведаться, проинспектировать творческую молодежь на предмет правильного патриотического воспитания. Сказал и лукаво блеснул зелёными, как крыжовник, глазами. Шефер, опешивший немного от непривычных откровений, обдумывал услышанное, потягивая вино. А сослуживец, глядя на сцену, разочарованно махнул рукой: — Ну какая нелепица, все же: совмещать колхоз и балет! Не ожидал от Шостаковича. Они потом еще не раз вместе проводили культурный досуг, даже как-то попытались поделить приглянувшуюся обоим певицу, обладающую прекрасным меццо-сопрано. Но второй раз Шефер опыт повторить не стремился. На это были две причины. Во-первых, необходимость делиться чем-то даже не особо ему нужным, раздражала неимоверно. А во-вторых, поймал себя на мысли, что белокожий, зеленоглазый, обладающий звериной хищной гибкостью коллега привлекает гораздо больше, чем пышные прелести сопрано. Но сослуживец с бесовской улыбкой и зелеными лисьими глазами был недоступен. Сейчас Шефер своего бы не упустил, но тогда всё, что мог себе позволить — взгляд украдкой на гибкую фигуру в ладно сидящей форме, представить каково это, ухватить за темно-рыжие волосы на затылке, вынуждая запрокинуть голову и поцеловать. Ну а потом… Впрочем, опасным мыслям Шефер ходу не давал. Сослуживец был старше, опытнее, окружала его аура особой чувственности, щекочущая ноздри, и он совершенно точно имел покровителя. Так что перерасти опасному увлечению в нечто более серьезное Шефер не позволил, тем более что скоро их пути разошлись, а любовь к балету осталась, как и привычка следить за юными дарованиями. Изредка выбирал себе кого-нибудь, с мальчиками был щедр, будущее каждого пытался устроить, но никем так и не увлекся по-настоящему. Игрушки, они и есть игрушки: хрупкие, изящные, все порхают себе, как их всерьез-то воспринимать? А однажды увидел парящего над сценой совершенного неземного мальчика с удивительными фиалковыми глазами. Увидел и подумал: — Это моё будет. Однако, обычный сценарий: пригрозить или, наоборот, посулить что-нибудь, не подходил. Восходящая звезда Валентин Загорский в трамплине не нуждался, хватало работоспособности и таланта, а угрозы были невозможны, это тебе не провинциал без связей и прописки. Отец Загорского — военинженер первого ранга, тут и зубы можно обломать. Пришлось бы отступиться не солоно хлебавши, но помог случай. Узнав, что Загорский-старший попал под следствие, Шефер свой шанс не упустил, и сначала пошло точь-в- точь, как мечталось. В допросной камере Валечка, нежный, бледный, не отводя удивительных фиалковых глаз, слушал, боясь пропустить хотя бы слово. А Шефер смотрел, как испуганно подрагивают длинные черные ресницы, как сжимаются тонкие пальцы, и внутри все замирало от сладостного предчувствия. Скоро, совсем скоро всё это: и ресницы, и пальцы, и хрупкие ключицы, и бледные губы — все-все будет принадлежать только ему. Решил времени не терять, и сказал напрямую, как теперь для Валентина дела обстоят. Объяснил, что он — единственная его надежда на нормальную жизнь. Врать не стал, пообещал, что не обидит, торопить не станет, посулил возвращение в театр, и цену назвал без экивоков. Валентин не спорил, со всем соглашался, Шеферу показалось, что его не столько ужаснуло предложение стать любовником мужчины, офицера НКВД, сколько тот факт, что прекрасная, сияющая мишурой и блестками жизнь, рухнула. И он больше не восходящая звезда советского балета, а никто, меньше, чем никто. Тем больнее по самолюбию ударил внезапный глупый побег. Дознаться, кто помог строптивцу, труда не составило, куда скрылся, тоже выяснилось быстро. Шефер был уверен, надо просто немного подождать, запастись терпением и все. Взвоет от тоски мальчишка, от бедности, от несбывшихся мечтаний, от непривычных тягот — сам прибежит, еще и прощение вымаливать будет. Но за месяцы в ледяном, продуваемом всеми ветрами Магнитогорске, нежный балетный мальчик обзавелся непроницаемой броней такой же ледяной, как весь этот чертов город. Он больше не боялся, не сжимался, не трепетал ресницами. Это злило и раздражало, но новый Валентин, похожий на ледяного принца, был почти пугающе прекрасен и также непреклонен. Именно эта неумолимая непреклонность и остановила. Ни угрозы, ни посулы не подействовали бы, оставалось только ломать, а ломать мальчишку окончательно Шефер не хотел. Вот кому бы он с превеликим удовольствием свернул шею, так это самоназванному защитничку, рыцарю в шоферской кожанке. Вспомнив, как наглец смотрел в глаза — самоуверенно, без страха, Шефер сжал зазудевшие кулаки. Пожалел, что сдержался тогда на лестнице, не придушил гаденыша. Чтобы не смел так смотреть, словно неприкасаемый, словно он в этой жизни что-то решает. Шефер даже позволил себе слабость, представил, как он ухватил бы щенка за шиворот, как встряхнул бы, давая крепкую оплеуху. Но тут же одернул себя, что толку теперь впустую зубами щелкать? Из аэропорта поехал сразу на Лубянку. В пустую квартиру возвращаться не хотелось, злое разочарование требовало выхода, а службу свою он любил, нравилось чувствовать себя волком, который глупое человеческое стадо от самого себя бережет. Стадо-то нуждается в твердой руке и хлысте, а вот пряник вовсе не обязателен. Как научатся верные решения принимать и слушаться, вот тогда и пряник достать можно, но, как говорил поэт Некрасов: вот только «жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе» На службе Шефера ценили, даже в неспокойные тридцатые он уцелел, впрочем, не без помощи коллеги, любителя балета. А сейчас был ценим и любим начальством за то, что ошибок не допускал, за то, что из всех предложенных вариантов выбирал верный. На Германа Шефера всегда можно было положиться. Секрет его успеха был прост: не доверяй никому — хочешь, чтобы было сделано хорошо — сделай сам. Инициативу он в своих подчиненных не приветствовал. Есть приказ, есть команда, выполняй, а инициативу на бабе проявляй. Нынешний начальник, майор Акимов, его взгляды полностью разделял, так что они сработались. Шефер Акимова уважал и доверял ему настолько, насколько вообще можно было кому-то доверять в их ведомстве. — Хорошо, что заехал, — начальник прошелся по кабинету. — Помощь твоя нужна. Он глянул на замершего у двери Шефера, махнул рукой. — Ты проходи. Садись. Шефер сел, удивленный таким приемом, обычно майор был строг, рубил с плеча, впрочем, все его резкости были хорошо продуманы и ни разу прямодушный и обманчиво грубоватый Акимов не сказал в запальчивости ничего лишнего. Но сейчас он и впрямь был в замешательстве, прошелся по кабинету, поправил воротничок френча, повернулся к Шеферу, откашлялся. — Дело деликатное. Я тебе приказывать не стану, попрошу по-дружески, понимаешь? Шефер не понимал, но ничем настороженности не выдал, только кивнул коротко: — Понимаю, товарищ майор. Тот усмехнулся. — Ничерта ты не понимаешь, Герман. У тебя же семьи-то нет? Бобылем все? «А то не знаешь?» — подумал Шефер, но ответил давно припасенной дежурной фразой: — Служение делу коммунизма товарищ майор, не терпит полумер! Не считаю правильным отвлекаться на семью. Тот выслушал серьезно, лишь уголки губ дрогнули не в улыбке даже — в намеке на саркастическую улыбку. — Ну-ну… Как у тебя все правильно. Политически грамотно. А у меня сестрица есть родная. Женщина хорошая, но баба она и есть баба! Сын у нее… Пацан хороший, но дури в голове много! Связался с компанией таких же оболтусов! Таскаются по Арбату, пьют, танцы эти дурные пляшут. И болтают! Вот теперь Шефер начал понимать. Болтать можно разное, можно и дяде майору на срок наболтать, если за языком не следить. — Ага, теперь правильно понимаешь, — майор снова прошелся по кабинету, совершенно не свойственным ему ранее жестом потер поблескивавшую в свете лампы лысину. — И, главное, они ж в компании этой все сопляки, пороху не нюхали, жизни не знают! Потом-то сообразят, что к чему да… — он махнул рукой. « … да только потом может и не наступить, если найдется в этой беззаботной компании хоть один расчетливый, а может излишне принципиальный и идейный» — додумал про себя Шефер и удивился, как это его начальник допустил подобный просчет. — Я хотел с племянником потолковать по-мужски, — продолжил тот, словно подслушав его мысли, продолжил майор. — Думал пристрою его в часть где-нибудь подальше, а когда дурь выйдет, верну в Москву, буду держать при себе, человеком сделаю. Он снова замолчал, в этот раз пауза была наполнена досадой, из чего Шефер сделал вывод, что идеальный майорский план сорвался. — Сестра не позволила! Пацан — единственный, свет в окошке! Тряслась над ним, носилась как курица с яйцом: мальчик — натура творческая, чувствительная, ранимая! Вот и доносилась! Донянчилась! И главное, всерьез тряхануть эту золотую, — он скривился, — молодежь, нельзя. Сам понимаешь. Шефер понимал: в такой компании майорский племянничек может быть не самым золотым мальчиком, на ком-то слой позолоты потолще будет. — Так что ты их навести и припугни щенка, чтобы понял, наконец, что нельзя тявкать все, что в голову взбредет! А то пластинки эти, книги, журналы… Шмотки. Шефер помолчал, обдумывая. — Почему я, товарищ майор? — А кто еще? Ты, Герман, человек неглупый, знаешь, где надавить, где отпустить. Ну и сколько мы с тобой в одной упряжке-то? — Ясно, — быть пугалом при майорском племянничке хотелось меньше всего, а отказаться не выйдет. Начальник понимающе покивает, извинится за неуместную просьбу, но запомнит. А при случае и припомнит. — Сделаю, — и пошел к двери, но на выходе как черт его за язык потянул. — Товарищ майор, а этот ваш племянник творческий, он случайно не в балете?.. Лицо майора окаменело, щека нервно дернулась: — Нет! — рявкнул он, хлопая кулаком по столу. — Журналист он будущий! Квартира на Старом Арбате нашлась сразу: из распахнутых окон неслось печальное и тягучее: «Я не знаю, кому и зачем это нужно…» Культурно отдыхает, значит, золотая молодежь. Отдыхает и ничуть не боится высланного из страны певца слушать. Шефер вышел из машины, одернул френч и прошел в подъезд мимо замершего с метлой навытяжку дворника. Дверь приоткрыта, музыка лилась из нее, отражаясь от стен. Прошел через прихожую в гостиную, остановился в дверях. Огромная светлая комната, у окна стол, уставленный бутылками и тарелками. Тут же среди недоеденного и недопитого валяются журналы, пластинки. Отдыхающая компания поначалу не обратила на него никакого внимания, так что он смог спокойно, не спеша их рассмотреть: две девушки, платья на всех явно не фабрики «Большевичка», обнаженные плечи, груди, затянутые талии, фильдеперсовые чулки. Неестественные томные позы. Мальчишки в костюмчиках. Один развалился в кресле. Второй на диване с бокалом в одной руке и толстым томиком в другой. Третий в кресле у окна, вытянув длинные ноги. На него и внимания не обратили, все взгляды были прикованы к одной из девушек, та, прижав к груди руки, с подвываниями декламировала: «Слава тебе безысходная боль, Умер вчера сероглазый король» Шефер поморщился: опять эти стишата, вон и на страницах толстого томика горбоносый худой профиль. Напечатали глупую пафосную дурь, теперь безуспешно запрещают. Смотреть надо внимательнее, товарищи, какой литературе зелёный свет даёте. Детишки слушали запрещенную поэтессу. Не боятся. Наглые. Избалованные. Вспомнился холодный Магнитогорск, воодушевленные лица с обмороженными щеками, обветренными губами. Даже дерзкий комсомолец, и тот вызывал больше симпатии, чем эта компания. Шефер вспомнил бледного до прозрачности, дурного упрямца Загорского. И унылую комнатушку в общежитии, заставленную узкими койками. Внутри плеснуло злостью: номенклатурные птенчики. Развлекаются. Ну-ну! Он громко хлопнул дверью, потом не спеша подошел к патефону и, не поднимая иголки, вытянул пластину. Рыдающая мелодия сорвалась на визг, в комнате стало тихо. Это была еще не та неестественная испуганная тишина, которую он хорошо знал, но на него обратили внимание. Он отшвырнул исцарапанную пластинку на пол, потом взял упаковку, повертел, рассматривая, хмыкнул негромко, со значением. На замерший молодняк, намеренно внимания вроде бы не обращал, пусть посмотрят, оценят ситуацию. Оценили, разумеется, неправильно, смотрели с недоуменным удивлением, но не испугались. Еще бы. Эти детишки бояться не привыкли. Загорский тоже сначала не боялся. Страх пришел позже. И вдруг подумалось, а может, не стоило? Угрожать, запугивать? Может, по-другому надо было? Да как по-другому то? Он с силой заставил себя сосредоточиться на происходящем, а золотая молодежь наконец отмерла: — Э-э. Товарищ, — начал тот, что понаглее, — а вы, собственно, тут зачем? — Товарищ? — Шефер улыбнулся самой неприятной своей улыбкой. — Ты мне не товарищ, молокосос. Он прошел на середину комнаты: — Отдыхаете, значит. — Качнулся с пятки на носок. — Пьете, слушаете чуждую нам музыку, читаете антисоветчину. Он медленно обводил глазами каждого и видел, как они постепенно осознают, что сегодня все может обернуться не так, как обычно. Что, раз он пришел, раз стоит тут нагло, по-хозяйски, то, наверное, имеет право и стоять, и говорить, и отчитывать. В этот раз не просто родительским гневом, упреками давно надоевшими, пропускаемыми мимо ушей, может все обернуться. Щенячья избалованность и безнаказанность сейчас отступала перед глубоко вбитым, так глубоко, что иным кажется, будто и нет его вовсе, страхом. Страхом перед тем, что вся твоя жизнь может рухнуть в одночасье, перед ужасом стать отверженным, так что теперь они стояли и слушали, боясь встретиться с ним взглядом. — Разве комсомольцы такое слушают? Читают? Или… — он вскинул брови, словно только сейчас понял, — это вам родители дали? Родители вас такому учат? Вот теперь проняло по-настоящему. Одно дело, если их самих за шалости бранят, но любой знал, что он может стать лишь причиной, чтобы подобраться к родителям. В домах этих не по-советски ярко разодетых мальчиков и девочек обсуждались и взлеты, и падения знакомых, и все понимали, что как бы ты ни был обласкан, как бы ни был приближен к САМОМУ, в любой момент можно попасть в опалу. Он уже увидел, как на побледневших лицах начало проступать понимание, чем может обернуться их веселое застолье. И исключение из комсомола, из института — еще не самое страшное. — Это просто музыка, товарищ, — прозвучало от окна, куда он намеренно не смотрел до этого момента. Непутёвый племянничек подал голос. Шефер еще раз осмотрел замершую компанию медленно, пристальным взглядом, не упуская ни одной детали, потом негромко бросил: — Все вон отсюда. Убегали молча и торопливо. На хозяина гостеприимной квартиры никто не обернулся, а Шефер развернулся, наконец, к тому, ради кого весь этот спектакль затевался, и на долю секунды растерялся так, что потерял дар речи. Майор показал ему фотографическую карточку, с которой смотрел ничем не примечательный, самый обычный мальчик. Но вживую оказалось, что мальчишка огненно-рыжий, белокожий, стройный, он стоял совсем близко, смотрел прямо, не отводя взгляда. Ярко-зелёные глаза. Как крыжовник. Словно старое наваждение вернулось, дотянулось-таки из прошлого. Впрочем, в себя Шефер пришел быстро. У того, кто впился занозой в память, взгляд был уверенный, наполненный насмешливым нахальством, в лице, в улыбке, во всем облике читалось, как этот человек любит себя, как уверен в том, что и другие тоже должны его любить. Стоящий перед Шефером мальчик не обладал и десятой долей этой непробиваемой блистательной уверенности в себе. Просто мальчик, упрямо торчащий подбородок, рот великоват для худого лица, волосы торчат непослушными рыжими перьями, и нет в нем ни изысканной ледяной грации Валентина Загорского, ни уверенного блестящего лоска старого, так и не сбывшегося наваждения. — Что ты сказал? — Шефер нарочито медленно приподнял бровь, пристально рассматривая мальчишку, тот стоял как вкопанный и тоже не сводил с Шефера взгляда. — Я сказал, что это просто музыка. И просто книги. Не надо вам так. — Просто музыка? — а майор-то прав: племянничек совсем от рук отбился. Остальная компашка быстро сообразила, что к чему, рассосались туманом, не пикнув, а он перья топорщит. — Просто музыка? Просто книги? — он шагнул к мальчишке, потом еще, вынуждая того отступить, все так делали, начинали пятится, сами того не осознавая. Но тот замер на месте, только глаза распахнул широко. — Это чуждое, противное духу любого советского человека, преданного коммунистическим идеалам, ясно? Шефер не кричал, отчетливо, со значением выговаривал каждое слово, знал, что иногда вот так тихо, почти ласково, действует сильнее крика. — Нашей стране не нужны люди, не ценящие ее идеалы, готовые променять достижения на мишуру и блестки, на западные побрякушки. Он щелкнул пренебрежительно по лацкану модного пиджачка и увидел, как в ярко-зеленых глазах появилось жалобное, почти умоляющее выражение, как задрожали ресницы. Испугался? Достаточно, или еще надавить? — У меня имя есть… Не надо тыкать, — прошелестел мальчишка. Выглядел он каким-то совсем полуобморочным, белый как стена, только на скулах два ярко-алых мазка, над верхней губой выступили бисеринки пота, но смотрел все так же безотрывно, даже, кажется, не моргал. — Что? Имя? Имя у тебя есть? — Вениамин. Акимов Вениамин. — Мальчишка хлопнул ресницами, и еще раз, отчетливо, почти по слогам, проговорил, — Вениамин. Акимов. Шефер опешил. Второй раз за эту нелепую встречу. Никто сам в здравом уме не стал бы представляться, глупость, конечно, но люди старались таиться до последнего, а этот… Может детишки не только вино пили? Употребляет племянничек гадость какую-нибудь, потому и ведет себя так? Или мальчишка просто дурачок? — Ты думаешь, я этого не знаю? — рявкнул он, — Не знаю имени? Фамилии? Места учебы? Не знаю, кто у тебя дядя? А, Вениамин Акимов? — он ухватил мальчишку за острый подбородок, вынуждая задрать-запрокинуть голову. Зеленые широко распахнутые глаза, темные зрачки увеличены. Точно мальчишка что-то принял, он даже не жмурился, не пытался вырваться. — И тебе не поможет ни твой дядюшка, ни твоя мамочка, тебе никто не сможет помочь. Потому что у меня такая работа: находить предателей, находить слабых, ненадежных; находить тех, кто, как паразиты, как сорняки приросли-проросли на теле нашей прекрасной страны, и душить их, вырывать с корнем. Так что я могу сделать с тобой всё, всё, что захочу! Я могу тебя на этом вот столе отодрать, ясно? — последнее он прорычал в бледное, покорно запрокинутое лицо. Выглядел мальчишка так, словно сейчас грохнется в обморок, и Шефер вдруг поймал себя на том, что и сам засмотрелся в неестественно блестящие яркие зеленые глаза. Он продолжал сжимать пальцами одной руки узкий подбородок. — Я задал вопрос. Ты понял меня, мальчик? — повторил, сам не зная зачем. Воспитательную беседу давно надо было закончить. Тот попытался что-то сказать, но не смог и судорожно кивнул, на тонкой шее дернулся кадык. — Я не слышу! — Шефер несильно шлепнул по розовой гладкой щеке. — Я всё понял, — темные ресницы затрепетали, мальчишка снова судорожно вздохнул и замер с приоткрытым ртом, часто и неглубоко дыша. — Вот и молодец, — Шефер одобряющим жестом погладил его по щеке, даже через перчатку чувствуя, какая она гладкая и обжигающе горячая. Мальчишка просто полыхал жаром, словно в лихорадке. — Больше никакой глупой музыки, никаких неправильных книг и журналов. Если ты еще раз попадешься мне на глаза, то очень пожалеешь об этом. Он наконец разжал пальцы и сделал шаг назад, не ожидая, что мальчишка с тихим всхлипом опустится на паркет, неловко громко стукнувшись коленками, да так и замрет, продолжая пожирать его взглядом. Шефер развернулся, но спиной чувствовал этот пристальный, полный непонятной отчаянной тоски взгляд, пока в полной тишине шел к двери. На улице он постоял немного около машины, закуривая, с наслаждением подставляя лицо холодному декабрьскому ветру, только сейчас понимая, как жарко, как невозможно душно было в просторной арбатской квартире. Двор казался совершенно вымершим. Ни орущих отчаянных арбатских пацанов, ни старушек на лавочке, даже окна плотно закрыты, дом словно притаился. Шефер усмехнулся, глубоко затягиваясь, подумал, что было в реакции мальчишки что-то не так, что-то неправильное. Казался испуганным и боялся, но это был не тот страх, к которому привык Шефер, глубинный парализующий ужас попавшего в капкан животного. Здесь было что-то иное. Что? Зеленые глаза, черные стрелки ресниц, россыпь золотых веснушек, ощущение гладкой пламенеющей кожей под пальцами. Сигарета догорела, Шефер отшвырнул окурок. Глупости. Просто рыжий насмерть перепуганный мальчишка. Ничего больше. Ничего…