Когда из пламенного горна

В четырнадцать Венька поехал в Крым, и под ласковым южным солнцем, под вкрадчивый шепот волн закончилась его жизнь. Нет, Венька, конечно, дышал, ходил, говорил, даже усиленно поглощал витамины тоннами на радость маме, но это были последние судороги, агония умирающего в муках организма. — Венечка, ты что-то бледненький? — обеспокоенно спрашивала мама, а Венька только мрачно усмехался про себя: знала бы мама… знала бы… Отвернулась бы от порочного испорченного сына? Выгнала бы из дома? Или отправила в больницу? Тихую палату с мягкими стенами? Вообще-то в роковую, как писали в романах, поездку, они летом не собирались, мама сказала, что в библиотеке, в которой служила директором, начался долгожданный ремонт и она хотела за всем проследить лично. Венька не расстроился: в Доме Пионеров как раз открыли кружок журналистики. Мама принесла старенькую печатную машинку, и он с упоением выстукивал на замечательно-звонких клавишах заметки. Твердо решил, что будет как знаменитый Михаил Кольцов, который и в гражданскую воевал, в Революции участвовал, а сейчас работал в одном из лучших журналов, в Крокодиле. У них дома хранилась вся подшивка, хоть дяде Юре это и не нравилось. Венька уже задумал первую большую статью о борьбе с вражескими интервентами, шпионами. Он обязательно напишет про захватывающие погони на спец транспорте, про перестрелки, надо только дядю Юру расспросить, чтобы материалом поделился. Вечером долго не мог заснуть, составлял план будущей статьи, вспоминал выражение покрасивее, когда хлопнула входная дверь, послышались шаги и голоса. Он хотел было пройти в гостиную, поздороваться с дядей, рассказать о статье, но услышал маму: — Что же будет, Юрочка?.. С нами что будет? Один-единственный раз Венька слышал, чтобы мама говорила таким дрожащим, словно вот-вот заплакать собралась, голосом. Это когда он с мальчишками поспорил, что зонт вполне может сойти за парашют, они собрались на крыше дома, чтобы эксперимент провести. Володька, лучший друг, притащил из дома огромный отцовский черный зонт. Эксперимент сорвался из-за дворника, который и привел Веньку домой за ухо, словно малыша какого. Впрочем, он быстро перестал негодовать, когда увидел, как побелело мамино лицо. Маму Венька любил и старался её не огорчать, дядя Юра ему давно все объяснил, про то, что он мужчина, и маму должен защищать и от трудностей оберегать. И вот у нее снова плачущий голос. — Что же теперь будет? — беспомощно переспросила она. — Ничего с вами не будет! — это уже дядя Юра. — Просто не стоит вам сейчас в Москве мелькать. На море отдохнете, пока всё не уляжется. Позагораете, фруктов поедите, я скажу, когда всё закончится. — Закончится, — тихим эхом повторила мама. — Как же так? Аресты… Я и Алексея знала, и Надежду… — А теперь забудь, что знала! И другим про вашу дружбу лучше забыть. Отсидитесь в санатории, пока мы все не вычистим. Голос у дяди Юры был незнакомый, жесткий, так что Венька передумал заходить, и тихо вернулся к себе в комнату. А утром слишком бодрая и веселая мама объявила, что они едут в Крым к морю. Санаторий был похож на сияющий белоснежный дворец среди буйно разросшейся зелёной чащи. Венька пришёл в восторг от парка, похожего на настоящие дикие джунгли, так что каждое утро после завтрака он брал изрядно потрепанный томик Дефо и отправлялся на самую дальнюю аллею, перечитать любимые страницы. С мамой встречался за ужином, она все ахала какой он бледный: и правда, к Венькиной коже загар никак не хотел прилипать. И килограммы, несмотря на усиленное, продуманное санаторными врачами питание, он тоже не набирал, оставался таким же тощим. Венька целыми днями читал, гулял и пытался писать статьи в специально взятой толстой тетради. Но однажды это налаженное, и на самом деле до зевоты скучное существование, рухнуло. В одном из самых отдаленных уголков сада, больше похожего на облагороженный лес, он увидел их: местных мальчишек. Двое собирали с земли желтые сливы, Венька уже знал, что она называется алыча, — а третий, перебираясь с ветки на ветку, бросал плоды вниз. В первую секунду Венька удивился: да кому они нужны, эти мелкие кривобокие сливки? Столы в обеденной зале ломились от сочнейших персиков, отборного винограда, инжира. — Они кислые, — вырвалось у него, и мальчишки замерли. Они нисколько не испугались и не смутились, это были местные, отчаянно-бесстрашные черноморские пацаны, загорелые дочерна. Именно с такими мама водиться запрещала категорически, и Венька всегда слушался. Тот, что был на дереве, по-кошачьи ловко спрыгнул на дорожку: — Ничего, нам и такие подойдут, — он был высокий, худой и весь какой-то жилистый, подтянутый, под опаленной загаром кожей играли мускулы, выгоревшая до бела чёлка небрежно падала на глаза, Венька вдруг почувствовал, как что-то екнуло внутри и горько-сладкая боль, тогда он не знал еще, что она теперь с ним надолго, шевельнулась в сердце. Глаза незнакомца были густого синего цвета. Он даже не знал с чем сравнить этот цвет, такой насыщенный, яркий. — Что ждешь? Сторожа звать не будешь, что ли? — паренек усмехнулся и небрежно сплюнул. — Не буду. — Ну, бывай тогда, — мальчишки повернулись и один за другим ловко перебрались через каменную ограду, а Венька стоял, смотрел, чувствовал, как внутри расползается ужасная пустота и понимал: нельзя, никак нельзя было допустить, чтобы они ушли. — Стойте!!! — отчаянно крикнул он. — Погодите! Только не уходите, ладно? Я мигом! Он вихрем понесся обратно, завтрак уже закончился, но в их комнатах — мама говорила апартаменты — в гостиной на столе был и виноград, и черешня, и персики. Венька схватил виноград, потом начал набирать персики, но никак не мог удержать все в руках. Взвыл от отчаяния, заметался по комнате, соображая, что делать. Потом ухватил с бюро свежий номер Правды, свернул огромный кулек и вывалил в него все фрукты с блюда. Назад мчался еще быстрее, не обращая внимание на колотье в боку, не глядя под ноги, только бы успеть! Успел. Мальчишки ждали его у забора, о чем-то негромко переговариваясь. — Вот… — пропыхтел Венька, пытаясь дышать хоть немного ровнее. Он с радостью отметил как у двух мальчишек загорелись глаза при виде его увесистой ноши, но ни один из них не сдвинулся с места, оба выжидательно смотрели на третьего. Венька тоже смотрел и ждал, обмирая от незнакомого сладкого предчувствия чего-то. Наконец, тот кивнул и одобрительно хмыкнул, один из мальчишек подскочил, взял из рук Веньки кулек. — Я Герка, а они — Толик и Генка, — паренек протянул руку. — Вениамин… Венька, в смысле! — Венька пожал твердую мозолистую ладонь. — Приходи завтра на пляж, вон там, где Чертов рог. — Герка снова сплюнул, и усмехнувшись добавил, — если не боишься, что мамка заругает, конечно. Венька и ответить ничего не успел, как троица исчезла, он долго еще стоял в диком уголке сада, чувствуя, как ласково и одобрительно шумят над головой деревья, и назад шел медленно, стараясь не расплескать удивительно теплое чувство, поселившееся внутри. С этого дня все часы, минуты, секунды были наполнены особенным, очень важным значением. Каждый день был драгоценен. В первый раз к Чертову рогу Венька летел как на крыльях, потом вдруг останавливался, словно налетев на невидимую стену, оглушенный мыслью, что над ним просто посмеялись, никто его не ждет, и снова бежал вприпрыжку, потому что не мог человек с такими синими-пресиними глазами врать, и вообще не мог быть подлым или злым. Его ждали, растянувшись на плоских, обточенных морем и согретых солнцем камнях. Махнули приветственно, садись, мол. И снова он ощутил непривычный приступ робости: мальчишки в потрепанных парусиновых штанах, босые — и он, в отглаженных домработницей шортах и рубашке, показался себе каким-то неуместным. Познакомились быстро, и Венька с головой окунулся в другую жизнь, незнакомую, но ужасно интересную и волнительную. Новые Венькины знакомые удивительно отличались от одноклассников. Например, знали, как развести костер с одной спички, как просмолить лодку, как выпотрошить и приготовить вкуснющую рыбу, но, когда Венька упомянул как-то графа Монте-Кристо, все трое посмотрели с недоумением, и Венька несколько дней, чуть не охрипнув, рассказывал им историю мстительного графа. А еще Толик и Генка уже работали, один помогал отцу-рыбаку, второй — матери, сдававшей комнаты приезжим. Герка рос только с отцом и мачехой, которую терпеть не мог. Они плавали на лодке далеко-далеко, так что берег превращался в невидимую призрачную линию на горизонте, и ныряли в чернильно-черную глубину. Они забирались в чужие сады, таскали огромные сладкие, куда там санаторским! персики. И это было и страшно, и весело. Венька понимал, что мама бы ужасно расстроилась, если бы узнала, как он проводит время, но ему куда важнее было мнение новых знакомых. А если совсем честно, мнение Герки. Так что все эти отчаянные самоубийственные глупости, от которых мама точно схватилась бы за сердце, Венька проделывал с новой для него, бесшабашной смелостью. Только чтоб Герка одобрительно улыбнулся скупой кривоватой улыбкой. Венька эту улыбку уже выучил наизусть, мог фотографически воспроизвести. И Венька даже не задумывался, почему так? Просто Герка такой замечательный! Смелый, отчаянный! С таким и на необитаемом острове не страшно будет, как с Робинзоном Крузо. Правда, о Дефо Герка и не слышал, а когда Венька, уже гордившийся ролью рассказчика, пересказал роман о находчивом Робинзоне, только хмыкнул. А Венька, который всегда соглашался с мамиными словами о том, что люди, которые не читают, все равно что неполноценные, подумал, что мама-то, наверное, не всегда права. А потом все изменилось. Венька уже знал, что побережье строго делится на участки, что есть своя территория и чужая, и пацаны есть свои, а есть чужие. Ему с нескрываемой гордостью рассказали о злых беспощадных драках с незваными чужаками. Венька слушал и в глубине души радовался, что не пришлось ему столкнуться с чужой компанией. А вдруг струсит? Окажется посмешищем? Но однажды столкновение произошло. Венька как всегда спешил к их месту, и еще не подойдя, услышал громкие голоса. Новеньких он немного знал, видел мельком. Длинный парень по кличке Рельса, и трое его приятелей, все старше на пару-тройку лет, напирали на Толика с Генкой. Герка был тут же. И по напряженным злым лицам, по сжатым уже кулакам было понятно: драка не за горами. А он и не дрался никогда! — под ложечкой противно затянуло, но Венька только ускорил шаг, чтобы быть там, где и должен: рядом с Геркой. — Пляж не купленный! Берег не купленный, и где хотим, там и ловим! — Купленный-не купленный, а сети свои дырявые убирайте! — Еще чего! Мамашу свою новую поучи что и кому убирать, — усмехнулся один, и Герка, посерев сквозь загар, бросился вперед на здоровенного белобрысого парня. Венька повис сзади, вцепившись на плечи. — Не надо! Он же тебя специально провоцирует! Герка яростно зарычал, пытаясь стряхнуть Веньку, но тот держал крепко: — Не надо! Не так! Их больше, мы все равно проиграем сейчас! Его полоснули злым взглядом: — А мы и не играем, это не песочница санаторская, маменькин сынок! Венька ошеломленно заморгал, было больно, но он не обиделся: просто Герка переживает. Рельса присвистнул: — А это кто у вас такой хорошенький? То-то пацаны говорят, что вы девчонку в компанию взяли. Мы думали врут люди. Девочка, тебя как звать? Иди к нам, мы не обидим. Венька понимал, что шутка эта не такая как обычно, что она взрослее, грязнее, но не позволил себе задуматься над смыслом, выпалил: — Я знаю, как решить, чей пляж! Кто с Чертова Рога прыгнет, тот пусть и сети ставит. Стало тихо. Про Рог Венька еще в санатории узнал, что опасное место, что когда-то приговоренным к смерти разрешали выбрать казнь или прыжок, и что если приговоренный оставался жив, то его отпускали, мол, так уж Бог решил или судьба. Да только никто еще не выжил, все разбивались о скалы. Мама страшно разволновалась, тут же потребовала, чтобы Венька дал честное пионерское никогда и близко к этой скале не подходить. Остальные отдыхающие только заулыбались снисходительно: аккуратно причесанный Венька с вечной книжкой в руках меньше всего походил на Сорвиголову, способного на отчаянный прыжок. — И что? Ты, что ли, первый прыгнешь? — Рельса фыркнул, остальные заухмылялись. Венька закусил губу, понимая, что сморозил глупость и всех подвел. Пауза затягивалась. И тут он даже не увидел, почувствовал, что Герка сейчас вызовется, уже набрал воздуха в грудь перед решительным вызовом, вот-вот… — И прыгну! — выпалил он, больше всего боясь, что Герка, смелый, бесстрашный Герка, вызовется на смертельный прыжок из-за его, Венькиной, глупости. — Я прыгну! Только тогда уж уговор: вы с пляжа уходите! И сети оставляете! Тощий рассмеялся было, но смешки быстро стихли: Венька, бледный, с закушенной губой, выглядел решительно. — Ну-ну… А если сдрейфишь — вымететесь отсюда. Навсегда! — Не сдрейфлю! — Если не придешь завтра, мол, мамка не пустила — залив наш, ясно! Кто-то трусливый зашептал тоненько на ухо: никто еще не смог прыгнуть с Чертова Рога, и что это выход! Мало ли, вдруг надо завтра срочно будет в Москву вернуться? Маму по работе вызовут! Ведь может же такое быть? Но Венька не стал слушать этот подленький предательский голосок. Он только крепче стиснул кулаки: — А зачем ждать завтра? Я сейчас прыгну! — Тю-ю! Прыгнет он! Ну давай! — Рельса рассмеялся, трое других подхватили смех, Толик с Генкой подавленно молчали, а Герка встал рядом с Венькой, положил руку ему на плечо, сжал крепко, ободряюще: — Завали, Рельса. Он сказал прыгнет — значит прыгнет! Потом посмотрел на Веньку: — Пошли! Покажу, как подняться! — Я с вами! — Рельса шагнул следом. — Мало ли… сжулите! Остальные остались внизу у подножия. Скала выглядела высоченной, почти отвесной, но оказалось, что есть тропинка совсем узенькая, скрытая колючим кустарником. Но Герка точно знал, куда идти, он подсказывал, пару раз Венька споткнулся и чуть не упал, но Герка был начеку и успевал его поддержать. Рельса сначала отпускал шутки, но чем выше они поднимались, тем кислее они звучали, и он замолчал, только сопел шумно, да то и дело сплевывал под ноги. Вершина открылась неожиданно, вот были отвесные, покрытые белой пылью стены, узкая извилистая тропка, и вдруг распахнулась морская гладь, сияющая под солнцем, и бескрайнее синее-синее небо. Венька ахнул, чуть не задохнувшись от обилия света и воздуха. — Как красиво! Как красиво… — можно написать об этом… — Эй! Потом налюбуешься, — Герка хмурил широкие брови. — Видишь вон уступ, с него лучше всего прыгать, надо только разбежаться как следует. Тогда о скалу не зашибешься. Венька кивнул, к горлу подступила тошнота. Он с трудом сглотнул скопившуюся во рту слюну, поморщился от горького вкуса. Посмотрел вниз и, не удержавшись, зажмурился, сердце заколотилось, коленки предательски ослабли. Надо же… А он думал это так просто, ради красного словца пишут: ноги не держат, оказывается, они и правда не держат. Рельса хмыкнул снова и сплюнул вниз: — Ну что? Теперь вниз? И надо было тащиться сюда! Венька помотал головой, говорить и не пытался, горло пересохло, его словно стиснуло тесным, накрахмаленным до хруста воротничком. Он повернулся к Рельсе спиной и сделал шаг вперед, туда где внизу равнодушно шумело море, волны разбиваясь о скалы. Венька отчетливо представил себе эти скалы, острые, изогнутые словно зубы, если удариться о такие… Увидел, как наяву: вот он прыгает неловко, неуклюже, вот летит вниз безвольной тряпичной куклой, вот ударяется о скалу, его тело от удара подпрыгивает, переворачивается, снова бьется о жесткие твердые камни, пока не падает в воду. А мама? Что с мамой будет, если он сейчас разобьется? Венька замер от страшного видения, не в силах сделать и шага, ноги словно превратились в мягкое трясущееся желе. — Ну все! Поиграли и хватит! Слышишь! Давай, к мамочке дуй! — Венька! — Герка оказывается стоял совсем близко, за спиной, он ухватил Веньку за плечо, разворачивая к себе, и близко-близко, как никогда раньше, оказались его глаза, синие, как море. А потом Герка сделал такое, отчего Венька совсем забыл про страх, про плачущую, горюющую маму, про страшные хищные черные камни внизу. Положил одну ладонь на Венькин затылок, так что по позвоночнику пробежала стайка мурашек, теплых, щекочущих… приобнял и прижался своим лбом к Венькиному: — Я точно знаю, что ты сможешь, — шепнул, обдавая Венькино лицо горячим дыханием. — Я еще когда в саду тебя увидел, подумал, что ты… ты не такой, другой… Все страхи и ужасы растаяли, растворились в синем теплом взгляде. Герка верил в него! Всегда верил. И он тоже для Герки особенный! Не такой, как другие! Венька помедлил ещё одно лишь упоительное, сладкое мгновение, купаясь в синем взгляде, потом развернулся и пошел к уступу упругим легким шагом, колени не дрожали, солнце больше не слепило глаза, а ветер дружески подталкивал в спину. За спиной Рельса закричал: — Э-эй! Ты чего! Пошутили и будя! Будя, слышь! Убьёшься, придурок! Венька не слышал. Все было таким ясным, таким кристально четким и понятным: разбежаться, оттолкнуться от каменного края сильно, уверенно, и полететь, раскинув руки, над синей ревущей бездной, словно за спиной выросли крылья. Ощущение полета было таким взаправдашним, что Венька даже удивился, когда море оказалось совсем рядом, он ударился о воду и прозрачный воздух сменился темно-зеленой, словно бутылочное стекло, водой. Он заработал ногами, стремясь вверх-вверх, и вынырнул в ослепительно яркий мир, приветствующий его чаячьими ликующими криками. Это был триумф! Даже компания Рельсы смотрела на него с уважением, Генка и Толик с воплями хлопали то по плечам, то по спине, взахлеб говорили, что никто-никто не поверит в такой прыжок. А Герка… Не кричал и не хлопал… но от его взгляда — синего и ласкового, Венька снова чувствовал, как в груди становится горячо, и за спиной вырастают огромные невидимые крылья. В санаторий он вернулся поздно, от ужина отказался, и долго не мог уснуть: внутри все требовало чего-то… Куда-то бежать… что-то делать… Да Венька еще раз бы прыгнул с этой скалы… И когда заснул, не помнил, что именно ему снилось… что-то теплое окружало его… постепенно становилось обжигающе, невыносимо горячим и было от этой горячей синевы и больно и сладко… и по шее, по щекам, потом по груди словно огненные дорожки побежали, ниже по животу, еще ниже… А потом он проснулся, задыхаясь, выгибаясь в сладкой судороге, и в паху и впрямь было горячо, влажно, живот и бедра дрожали, он хватал воздух губами, глядя в темноту широко распахнутыми глазами. С этой ночи отдых в Крыму превратился в сущее мучение. Мучение, которое Венька ни на что бы не променял и никому бы не отдал. Потому что и сладко было, и больно, и непонятно чего больше… А может, потому и было так сладко, что так больно. Он не знал. Но каждое утро, не позавтракав толком, мчался в город по знакомой уже улице к старому дому в тесный двор, там пригарцовывал какое-то время под пыльными окнами. Наконец Герка выглядывал, иногда махал рукой, заходи, мол, чего мнешься, иногда хмуро кивал и сам выскакивал во двор, сопровождаемый криками и руганью. Сплевывал небрежно и шел не оглядываясь, а Венька следом, не сводя глаз с неуступчиво прямой спины, коротко стриженного затылка. — Убегу! — цедил сквозь зубы Герка. — Привел в дом эту шалаву. Раскомандовалась! Матерью себя вообразила! Убегу. Воспитывает еще… Учись… Учись… Надоела! Венька видел Геркину мачеху, худенькую женщину с совсем не злым лицом. — Ну Гер… Может, она просто как лучше хочет. Вот смотри, штаны тебе зашила. Герка дернулся как ужаленный: — Я не просил! Лезет она, все к отцу подлизаться через меня хочет! Я ж говорю, шалава! Ты вообще за кого? Мне тут предатели не нужны! Венька смотрел в злобно суженые Геркины глаза: — Я за тебя Гер… Просто… — Вот и без просто! За меня, значит за меня! — Герка яростно рванул аккуратный шов на штанах — не нужна она мне! Шалава! Вечером Венька вспоминал этот разговор и вдруг подумал: а если бы он продолжил спорить? Что тогда? Герка его и вправду выгнал бы? И тут же отмахнулся от глупой мысли: нет, конечно! Герка хороший! Просто по матери тоскует. Так-то он хороший, смелый! Вспомнилось, как они, накупавшись до мурашек, растянулись на камнях и задремали согревшись, и можно было рассматривать стройную сильную Геркину фигуру. Впалый живот, плечи и спину, темную от загара, и бедра, покрытые тонкими золотистыми волосками… Тут Веньке пришлось почти до крови прикусить губу, сдерживая стон, а потом он снова прыгнул в воду под удивленное: — Ты что, не накупался, москвич? А в Москве своей как без моря будешь? Что он будет делать в Москве, Венька не задумывался, слишком страшно становилось, тоскливо, хоть волком вой. Не увидит больше Герку, не будет случайных, будто украденных касаний, дружеских потасовок, разговоров. Не будет Герка завороженно слушать, как Венька пересказывает ему очередной роман… А Герке словно бы все равно было, только посмеивался. — Что, москвич, скоро усвистишь от нас? Решение пришло неожиданно внезапно. Он заберет Герку с собой! Герка же хочет из дома уехать, вот и уедет! А дядя поможет и устроит Герку в Суворовское, например. А почему нет? Мама постоянно говорит, что, если бы не дядя с его возможностями, им бы туго пришлось. Почему суровый и строгий дядя решит ему помочь, как примут Герку без экзаменов и самое главное: захочет ли сам Герка покинуть родной город — Венька не задумывался ни на минуту, он себя уверил в том, что именно так все и будет, как он придумал. Не может быть по-другому. Слишком страшно и жутко было представить, как уже через две недели он сядет с мамой в машину и уедет, а Герка останется. И он будет в Москве совсем один… И Герку не увидит аж до следующего лета… Нет, дядя обязательно поможет! А Герка обрадуется! Он столько раз говорил, что из дома убежит, что надоело ему все. Конечно, обрадуется! Может даже хлопнет Веньку по плечам или… тут у Веньки перехватило дыхание. Может, даже обнимет… На этом месте Венька заерзал на горячей, будто накалившейся под ним простыне, потом встал, прошелся по комнате, налил себе воды из графина и выпил залпом. Те чувства, уже не смутные, неясные, а жаркие, сладкие, смущали, но хотелось еще, хотелось больше… За завтраком он задержался в ресторане, подождал, пока мама побеседует с соседкой, красивой дамой, показавшейся смутно знакомой, вроде он видел ее в каком-то фильме. — Венечка? — мама приподняла идеально выщипанные полумесяцы бровей. — Решил сегодня составить компанию своей маме? Я соскучилась. Венька улыбнулся — Ма-ам, помнишь, как ты меня учила, что друзьям надо помогать? — Ну конечно, Венечка, ты же настоящий пионер, ленинец. — Она погладила его по щеке. Это было приятно, но Венька мотнул головой, ну какие нежности! Еще и на людях. Мама не обиделась, потрепала по волосам и достала маленькое зеркальце, проверила не смазалась ли помада. — А дядя нас приедет навестить? — Хмм? — Давно его не было… Он же обещал? — Ну обещал, значит приедет. Как обычно Венька бежал вприпрыжку, знал, что мальчишки ждут на пляже и втайне надеялся, что Герка придет пораньше, и можно будет побыть с ним вдвоем. Сегодня они укрепят стены шалаша, который начали вчера строить, а ещё Венька расскажет заключительные главы «Всадника без головы», он уже представил, как самым зловещим и таинственным голосом раскроет наконец тайну загадочного всадника, как изумится Герка. Из-за камней прибрежных скал послышался громкий хохот, и Венька на секундочку расстроился, Герка был в шалаше не один. — А че пожрать-то нечего? Этот ваш ничего не принес? — Не столовая тут тебе! — Ой да ладно… Он же возле тебя трется, только слепой не заметит! Как давалка последняя! Глазами так и жрет! Ты его попроси, он тебе в зубах не только жратву притащит… Геркин ответ заглушили волны, накатившие на берег. — Ты его хоть пользовал? Он вон какой смазливый и вообще, как девка. Я б присунул! Поделишься? Потом Венька вспоминал, что он даже не разозлился. Даже не покраснел. Только наполнился веселой злостью и кулаки сжал. Потому что знал, что за такие слова им с Геркой придется драться. Вдвоем, спина к спине! Как в трех мушкетерах. Он уже приготовился шагнуть вперед, чтобы успеть поддержать Герку, прикрыть его. — Да не… Еще не успел, — сначала он не понял, кто говорит, а потом Веньку пригвоздило к месту… Он так и стоял, замерев, ощущая еще даже не обиду, а жаркий, невыносимый просто, стыд, стыд не за себя, это придет позже — за Герку, смелого и отважного Герку, который вдруг заговорил непривычными гнусавыми интонациями, сплевывая сквозь зубы. Герка соглашался, Герка поддакивал, но Венька точно знал: это не взаправду! Ничего из сказанного Герка не чувствует, не думает так, не может думать. Тогда зачем? Раздался взрыв смеха, и Венька вздрогнул, выходя из своего оцепенения, попятился и развернувшись, побежал прочь, и прочь, и прочь. Бежал, пока в груди не закололо от нехватки воздуха, пока в глазах не потемнело, пока колени сами вдруг подогнулись, и он опустился в горячую, нагретую солнцем пыль. Он еще толком и не осознал случившееся, только понимал: сегодня утром произошло нечто гадкое, мерзкое, грязное, запачкавшее его. Несмотря на жару, Веньку знобило, сухие глаза жгло. Он подумал, что если говорят: от слез становится легче, то хотелось бы заплакать. Даже моргнул яростно с силой сжимая веки. Под веками замигали белые вспышки, потом багровая чернота, но слез не было. Венька всхлипнул потом яростно, и больно ударил себя кулаками по коленям, потом еще и еще… Слезы не пришли, в груди словно поселился огромный колючий морской еж, так что не вдохнешь — не выдохнешь всей грудью, легко и свободно. Так долго стоял он на коленях, сначала пытаясь сделать вдох как раньше, потом уже приноравливаясь дышать по-новому, вполовину. В санатории умылся у первого же фонтана, пригладил волосы, заставил себя улыбнуться удивленной маме, отвыкшей видеть его так рано. Хотелось пойти к себе, но пришлось сидеть на обеде, потом идти к летней эстраде слушать глупые романсы, глупые комические куплеты, потом смотреть как глупые взрослые танцуют, притворяясь, что счастливы… А может, они и были счастливы, может это он один глуп и несчастен, потому что он это заслужил, он неправильный, сломанный… В груди снова шевельнул иглами морской ёж, обдирая до крови и без того кровоточащее сердце. Он как-то просто и естественно принял свои чувства к Герке, нырнул в новое сладостное, как в прохладную глубину моря. Все было правильно, чисто, но как оказалось, его чувства грязные, это то, о чем говорят с презрительной усмешечкой с сальными глазами… Мерзко, пошло, грязно! И он такой же… — Венечка, ну разве не прекрасно! — шепнула мама, наклонившись к его уху. — Да мама, — он качнул головой, невидяще глядя перед собой. — У тебя руки совсем холодные, — она обеспокоенно тронула лоб, — Весь горишь! Перекупался! Сейчас номер закончится и иди приляг. Венька снова, как болванчик, послушно качнул головой, потом он вежливо хлопал певцу, прощался с мамой, шел к себе. В комнате заметался от стены к стене, давясь сухими всхлипываниями, налетел на столик и увидел, как качнулся графин, соскользнул, упал, расколовшись, брызнув осколками. Венька замер, горестно глядя на весело сверкающие в лучах стекляшки. Пытаясь осознать и принять, что теперь и для него все закончилось, он медленно, как столетний старик побрел к кровати, забрался как был, в одежде под одеяло, накрываясь с головой, и замер. Оставшиеся дни Венька провел в санатории, сам себе напоминая какое-то земноводное, впавшее в спячку. При маме он говорил, улыбался, но оставшись один, замирал, уставившись в раскрытую по привычке книжку. В город Венька больше не ходил, мама если и удивилась, ничего ему не сказала, она вообще ни о чем Веньку не расспрашивала, а потом в санаторий приехал дядя. Когда он прошел в комнату, без стука толкнув незапертую дверь, Венька лежал на кровати, рассматривая опостылевшую уже стенку. — Ну привет, племянничек. Покажешь здешние красоты? Раньше Венька обязательно бы пристал с расспросами о работе, рассказал о задуманной статье, о новых друзьях! Но при одной только мысли о Герке так скрутило болью, внутри словно резануло, как в далеком детстве, когда вырезали аппендицит. Он споткнулся, сбиваясь с шага, дядя подхватил под локоть. — Ты под ноги-то смотри, Вениамин. Венька заставил себя выпрямиться. Он показал дяде парк, летнюю эстраду, фонтаны, говорил что-то, что обычно говорят в таких случаях, дядя слушал кивал, что-то спрашивал, Венька отвечал. А потом, когда они стояли на опустевшем к полудню пляже, дядя вдруг обхватил Веньку за плечи, посмотрел по-новому, цепко и остро, Венька поежился. Неуютно было стоять под строгим пронизывающим взглядом, словно под лучом прожектора. — А друзья твои где же? Познакомить не хочешь? Мама сказала, ты целыми днями с местными бегал. Снова окатило горячей волной стыда и тоски. — Нет, — сказал он коротко. Что еще добавить он не знал и очень боялся, что дядя начнет выспрашивать, и тогда… Тогда-то он не выдержит… тогда случится что-то… Но дядя спрашивать не стал, он еще какое-то время разглядывал Венькино лицо, потом кивнул и отпустил. И они стали молча смотреть на волны, накатывающие на берег. Дядя обнимал Веньку за плечи, и от этого объятия было одновременно и спокойно, и горько. — Вениамин… ты парень умный. Но все равно я скажу вслух, потому что некоторые вещи надо произносить вслух, какими бы очевидными они не казались. Мама тебя любит. И я тебя люблю. И помогу, если понадобится. Ты понимаешь? Мы твоя семья и мы тебя любим. Горло сжало, а в глазах впервые за все время защипало, но это, наверное, было от соленого ветра. — Я знаю, дядя. Я тоже вас люблю. Очень. — Проговорил Венька неживым деревянным голосом. — Вот и хорошо. — А потом дядя сделал то, чего не делал никогда: поцеловал Веньку в макушку и снова прижал к себе. И вот этой грубоватой нежности Венька не выдержал и разревелся, сначала тихо всхлипывая, потом громко и отчаянно. Дядя его обнимал, позволяя выплакаться, и ни о чем не спрашивая, и Венька был этому рад, потому что никогда в жизни он не смог бы объяснить, что нельзя его любить, что он неправильный, что-то в нем непоправимо, невозможно испорчено, и если бы дядя или мама узнали об этом изъяне, то, конечно, с отвращением и негодованием отвернулись бы. Уезжая из санатория, он не смотрел с восхищением на горы, на склоны, поросшие яркой зеленью, на море. Уткнулся в книгу, и перечитывал одну и ту же страницу. Дома, когда боль предательства, не исчезла, нет, но немного притупилась, Венька попытался понять, как жить дальше. Мысль о том, что можно рассказать о своей испорченности маме или дяде он отбросил сразу. На улицу его может и не вышвырнут, даже скорее всего не вышвырнут, но вдруг его начнут лечить? Как сумасшедшего? как больного? и смотреть на него будут с жалостью и легкой брезгливостью… Он видел такой взгляд у мамы: она так смотрела на безногого инвалида, он ехал на тележке, отталкиваясь от земли двумя палками. В конце концов принял следующее решение. Произошедшее забыть. Никому ничего не говорить. И главное — никаких больше друзей, самых лучших и верных навек.