Когда из пламенного горна

Лондон. Октябрь 1956. Лондон был совсем не похож на Ленинград. Но тоже, конечно, красивый. И здания высокие, величественные, и прямые улицы, и народа много, все по своим делам спешат, а всё не такое, не наше. Ивар никак не мог перестать вертеть головой по сторонам, хотелось все рассмотреть, пока автобус доставит труппу в отель. Никак не мог поверить, что он не где-нибудь — в самом Лондоне! В легендарном Ковент-Гардене! Пока, правда, в кордебалете, но это начало. — Да не мешайся ты! — его сосед вытянул шею, глядя на знаменитый Тауэр. Уже год труппа жила этими гастролями: сколько слез пролилось, сколько тайных и не очень заговоров состоялось, сколько трагедий разыгралось! Ивар до сих пор помнил, как шокировано замолчали все, когда выяснилось, что Плисецкая теперь невыездная, её место заняла Карельская. «Боятся, что Майечка за Нуреевым останется!» — шептались за кулисами. «Дело не в Плисецкой, просто Карельская хорошо знает где и когда батман-тандю демонстрировать, а Плисецкая — нет! Больно уж заносчива» — язвили другие. «Язык надо на привязи держать! Усатый-то может и умер, но дело его живет.» Ни Плисецкая, ни Уланова, ни Карельская, естественно, в гримерках ни о чем не говорили, вели себя с достоинством, как и положено примам. Но Ивар, когда смотрел на гордо несущую себя Плисецкую, не мог не думать: «Неужто правда про батманы на ковре? На загородных партийных дачках?» — и становилось ужасно жаль гордую Плисецкую, потому что уж кто-кто, а Ивар хорошо её понимал. При воспоминании его до сих пор передергивало. В тот день он после спектакля задержался в гримерке, долго снимал грим, потом массировал и растирал занывшую некстати лодыжку. В общем, когда в дверь гримерки тихо и как-то вкрадчиво постучали, Ивар остался один. — Добрый вечер, — на пороге показался какой-то тип в костюме, в шляпе. Ивар тогда зелёный совсем был, не сообразил, что к чему, поздоровался вежливо, да так и стоял, ушами хлопал, а тип завел елейным голосом про его талант, про одаренность, про то, как он сможет помочь такому умненькому мальчику, а потом ладошки свои липкие к коленкам протянул. Тут дошло, наконец, до дурака. Ивар взвился, выругался на родном языке, одним прыжком к двери подскочил. И тип в шляпе враз всю вкрадчивость растерял. — Назад вернуться хочешь, дурачок? А мама твоя? А сестренка? — Ивар, вцепившись похолодевшими пальцами в косяк, так и замер на пороге. Уж совсем-то наивным он не был, знал, как любая карьера прерваться может, в его случае толком и не начавшись. Шептались-то за кулисами о многом. — Что там с отцом-то твоим? Пропал без вести на территории врага? А точно пропал? — вот теперь у Ивара по спине потек холодный пот, о том, как можно вывернуть некоторые вещи, он тоже знал, ноги стали деревянными. А мужик по-хозяйски сел на диванчик, похлопал ладонью рядом с собой, будто пса подзывал: — Ко мне подойди! Сердце бухало так, что в ушах шумело, Ивар понимал, что самым разумным будет зажмуриться и перетерпеть, как терпел боль от растяжек, от неудачных прыжков, от долгих репетиций. Он сможет, сможет, сможет… — Добрый вечер, товарищи, — Ивар повернулся, а тот на диване аж подскочил, точь-в-точь, как школьник перед учителем. На пороге бесшумно возникла высокая фигура в черном кителе. — Добрый вечер, товарищ Васильков, добрый. Повисла тишина, Ивару, наверное, тоже надо было поздороваться, но ком в горле не давал и слова сказать. Он попытался сглотнуть и вдруг с ужасом осознал, что глаза жжет от злых беспомощных слез, от стыда. — Я и не знал, что вы такой поклонник советского балета. Находите время при вашей загруженности, и при том, что на вас такая ответственность. Васильков говорил вроде бы самые обычные вещи, слова и тон был тоже самый обычный, и глазами не сверкал, ногами не топал, но отчего-то Ивару становилось все больше не по себе. А тип в шляпе и вовсе сбледнул, заморгал. Заблеял: — Да. Я тут зашел просто… просто… — его словно заклинило от страха, — Просто поздравить с будущим успехом. Может, до дома подбросить. — Нашел, наконец, нужные слова. — Похвально, — а потом Васильков повернулся к застывшему у двери Ивару и спросил: — Мальчик, ты хочешь, чтобы товарищ отвез тебя домой? — и он снова не знал, что ответить, как будет правильно. Васильков, кажется, понял его опасения. — Если ты не хочешь, то этот товарищ больше никогда не будет предлагать свою помощь. Верно? — и снова и голоса не повысил, и брови не нахмурил, но мерзкий тип в шляпе закивал энергично, как болванчик. — Я не хочу, — смог наконец выдавить из себя Ивар. — Тогда пошли, подброшу тебя сам, — Васильков положил руку ему на плечо, но Ивар вцепился в дверь так, словно пальцы судорогой свело. Товарищ Васильков похлопал его легонько по плечу. — Ивар! Ну-ка погляди на меня, — посмотрел серьезно, потом взгляд смягчился. — Бояться не надо. Я тебя домой отвезу просто. Уже в машине Ивар немного успокоился, и понял, что не назвал адрес. — Я живу… — начал он и осекся, потому что понял, что едут они абсолютно правильно, и что скорее всего, Васильков отлично знает его адрес. А еще там в гримерке его назвали по имени, а уж он точно никогда не представлялся, и наверняка этот гэбист знает его, потому что… Тут у Ивара словно мозг закоротило, потому что причины, по которым знают и имя его, и адрес, могли быть только самые ужасные. Машина затормозила у кромки поребрика и Васильков достал из бардачка небольшой термос, налил в крышку что-то горячее и протянул Ивару: — Ну-ка выпей, сидишь трясешься, как кролик. Не стоит в таком виде домой приходить, матери что скажешь? Она не спит? Ждет, наверное? — Ждёт, — Ивар взял крышку, отпил, это оказался чай, крепкий, сладкий и обжигающе горячий. Товарищ Васильков курил, выдыхая дым в полуоткрытое окно, по проспекту проезжали редкие автомобили, и постепенно напряжение и страх стали отпускать, он расслабленно откинулся на сиденье и, осмелев, начал исподтишка рассматривать своего неожиданного водителя. Светлые, коротко, по-военному подстриженные волосы, прямой нос, подбородок, про который говорят «волевой», а на шее из-под воротничка глазастый Ивар углядел толстый шрам и попытался представить, что за ранение должно было быть. А потом вспомнилось, что в театре говорили разное, кто-то брезгливо и высокомерно поджав губы, но одинаковым испуганным шепотом про то, что могут увезти ночью, про то, что любой спектакль могут запретить, особо смелые говорили «кастрировать», а могут и артиста запретить. А могут шепнуть кому надо, что ненадёжный и тогда… тогда самое страшное: танцевать тебе не позволят. Товарищ Васильков докурил и снова обернулся к Ивару. Усмехнулся вдруг, но как-то по-доброму. — Успокоился? Иди домой и ничего не бойся. Никто тебя не тронет, обещаю. И Ивар бояться перестал. Об этом случае, он, конечно, никому рассказывать не стал, но все ходящие по театру слухи о страшном гэбисте теперь делил на два. А когда узнал, что на гастролях товарищ Васильков будет одним из сопровождающих, так и вовсе обрадовался. Злые языки шептали, что Васильков ни одни гастроли не пропускает, он и с «Берёзкой» ездил, и с Моисеевым, и с «Красной Армией». Теперь вот с ними. — Видимо, очень боится, что кролики разбегутся, — процедила как-то не сдержавшись Плисецкая. — Вот и охраняет. Как приехали, вещи в отеле оставили и сразу в театр. На первую репетицию. Готовились так, как никогда в родном Ленинграде, кажется, не старались, первая репетиция — почти одиннадцать часов: и никто не жаловался, не ныл. Все были охвачены будоражащим, не дающим стоять на месте возбуждением, словно наэлектризованные. Отошло на задний план все наносное, мелкое, пошлое: сплетни, интриги, страхи, мысли о лондонских магазинах, о валюте, о закупках. О том, кто кого подсидел. Это и было то, за что Ивар любил театр: чистое беспримесное искусство. И он был частью этого возвышенного, неземного и чертовски трудного дела. Уже после репетиции, когда он, безмерно уставший, но нашедший время перекинуться с заглянувшими к ним лондонскими коллегами, Ивар собрался уходить, когда увидел Уланову. А рядом с ней — высокого стройного танцовщика. Они разговаривали, и в наклоне головы, в том, как прима отвечала, во всей ее позе был виден искренний интерес. Уж на что Ивар устал, но любопытство оказалось сильнее. Он медленно пошел мимо, остановился нагнувшись и делая вид, что поправляет гетры. Внезапно незнакомец повернулся и глянул прямо на Ивара. Неприятный это был взгляд: холодный, бесстрастный, словно букашку под микроскопом рассматривал. — Вам, молодой человек, следует уделить внимание рукам, а не чужим разговорам. Кисти никуда не годятся. Снова повернулся к Улановой, сказал потеплевшим голосом: — Благодарю, Галина Сергеевна. Я Ваш должник. И ушел. Ивар отмер наконец. - А это же… Оххх! Это же… Сам!!! — Валентин Асиано, — Уланова задумчиво смотрела вслед ушедшему. Ивар только кивнул ошарашенно. Ну конечно! Мировая знаменитость! Выступал на всех самых именитых сценах, а вот в СССР не приезжал, что только подливало воду на мельницу сплетен. В газетах писали, что над ним не властна сила притяжения. Что он в воздухе парит, сравнивали с эльфом и с прекрасным ледяным принцем. Говорили, что Валентин Асиано единственный, кто способен затмить любую партнёршу на сцене. Так вот он какой, черно-белые редкие газетные снимки не передавали и сотой доли странной морозной красоты. И высокомерия. Ивар вспомнил арктически-холодный взгляд странных фиолетовых глаз. Поежился. Интересно, за что этот ледяной красавец благодарен Улановой? Еще и должник? Никогда не забудет, как отзвучали последние аккорды, на сцене всё замерло. И тишина, страшная, как перед грозой тишина: ни вздоха, ни звука. У Ивара, да и не только у него, у всех, замерло сердце, неужто… А потом грянуло! Публика, ликующая, блистающая украшениями, шелками, мехами, все эти лорды и леди встали, аплодируя громче и громче. И не умолкали. Ивар выходил на поклон с труппой и его, уставшего, выжатого, словно приподнимало над сценой, он видел как на поклон выходит Уланова и приветственные крики становятся громче, и это длилось и длилось… Позже в отеле после душа, когда остальные пошли отмечать успех, Ивар решил вернуться в театр. Был у него такой ритуал с детства еще: со сценой надо подружиться, поговорить, поблагодарить и за высокий сильный прыжок, и за то, что принимала мягко и перед прыжком словно подталкивала. Проскользнул по узкому коридору и удивленно прислушался, на сцене играла музыка. Рабочие проверяют перед завтрашним выступлением? Но завтра Ромео и Джульетта, а это… Он прислушался. Мощные страстные аккорды. Это не их спектакль. Ивар пошел медленнее, а потом и вовсе замер, потому что на сцене танцевали. И от этого танца горло стиснуло, потому что никогда раньше ничего подобного Ивар не видел. Мощные высокие прыжки, неизвестный танцор взлетал высоко над сценой и замирал в воздухе, паря словно в невесомости, потом приземлялся точно на носок, вот прижал к груди скрещенные руки, вот его словно качнуло в зрительный зал и снова прыжок, полет, стремительные, обманчиво хаотичные метания на сцене, и вскинутая вверх рука, и снова прыжок-полет на авансцену, словно там, в зрительном зале, мощный магнит и неизвестный танцор навсегда в поле его притяжения. Когда музыка стихла, Ивар выдохнул наконец, поняв, что все это время даже не дышал. А танцор постоял на сцене и, качнувшись, пошел вперед и пропал из виду, за кулисой, будто его так и продолжало что-то тянуть вперед. Ивар нахмурился, прислушиваясь, потом до него донесся то ли стон, то ли всхлип, он сделал маленький шажок, еще один, выглянул из-за кулисы и снова перестал дышать. Они стояли на самом краю сцены: знаменитый Валентин Асиано и товарищ Васильков. Ивар видел, как обхватывают спину в форменном кителе крепкие изящные руки, как товарищ Васильков прижался губами к встрепанной черной шевелюре. — Валечка… — донеслось до Ивара и он в удивлении завертел головой, ища третьего, потому что не мог поверить, что это товарищ Васильков, что его голос, полный такой безнадёжной щемящей нежности. — Валечка… И тот самый высокомерный загадочный таинственный и гениальный Валентин покрывает поцелуями и лицо товарища Василькова, и его руки, и шею, говорит что-то срывающимся голосом. Тут Ивар наконец сообразил зажмуриться и тихо-тихо попятиться назад. Выдохнул он уже у самого служебного входа, придержал тяжелую дверь трясущимися пальцами и потом зайцем помчался в отель. Хорошо, что на его ошарашенную физиономию не смотрели: все сейчас были счастливые и одуревшие от успеха, так что на подозрительное опоздание Ивара и внимания не обратили. Набились в самый большой номер, говорили о выступлении, о публике, о том, сколько длились овации. — Ну, за наш советский балет! Лучший балет в мире! Ивар отставил стакан и вышел в коридор, прислонился к стене. Знаменитый Валентин Асиано никогда не приезжает в СССР. А ведь приглашали. И не раз. Товарищ Васильков всегда сопровождает выезжающих на гастроли. Потом Ивар потер занывший висок и вдруг вспомнил, что Асиано— в переводе с испанского «Голубой цветочек». Василёк. Мысли кружились как разноцветные стеклышки в калейдоскопе и складывались в странный невозможный узор. Несмотря на слова Улановой, что без караульных их никто не отпустит по Лондону, гуляли вволю и небольшими группами, как предписано, и поодиночке. Но товарища Василькова Ивар почти не видел. Только когда уже улетали, и счастливые, нагруженные сияющей славой и тяжелыми сумками шли на посадку, он увидел их то ли сторожа, то ли охранника. Товарищ Васильков смотрел куда-то в толпу провожающих пристально, не отводя взгляда, и Ивару показалось, что там, в пестрой толпе провожающих он различает стройную, прямую как стрела фигуру. А потом отвел взгляд, чувствуя, что нехорошо подсматривать за чем-то, что он совсем не понимает.