Когда из пламенного горна

Лениград, сентябрь 1945. Валька, конечно же, должен был родиться и жить только в этом городе и ни в каком другом. Строгий, стройный, исполненный удивительного ощущения собственного достоинства, что ли… Рэм и не знал, можно ли о городе такое сказать и, немного смущаясь, поделился мыслями с Валькой, тот улыбнулся в ответ. — Ты еще не все видел! Я тебе покажу. И от этого обещания на душе становилось тепло и спокойно. «Покажу» — значит у них есть будущее вдвоем. И не только у них, и у прекрасного города Ленинграда, и у всей страны, и у всех людей. Есть завтра! Светлое, прекрасное! Потому что самое главное — войны больше нет! Закончилась! И Рэм каждое утро просыпался переполненный ликующим счастьем от этой мысли и казалось удивительным, что это счастье не становится меньше или тусклее, и к нему не привыкаешь, а наоборот, ощущаешь с каждым днем все полнее. Валька только улыбался краешками губ и смотрел на Рэма немного грустно и как-то снисходительно. Он вообще был словно настороже, словно прислушивался к чему-то. Будто не верил до конца, что всё! Победа! Рэм его не тормошил, давал время. Ничего, оклемается, привыкнет. Каждое утро он просыпался чувствуя особенный запах Валькиных волос, ощущая тепло стройного гибкого тела рядом. Смотрел и не мог насмотреться. Даже вошедшая в колею жизнь не смогла притупить ощущение счастья. Жили они вместе в огромной Валькиной квартире, в чудом уцелевшем старинном доме, Валька пропадал днями в театре, Рэм продолжил работать с Шефером. И он очень старался, чтобы эта часть его жизни никак Вальку не затрагивала. Он вернулся в Ленинград после их встречи в Севастополе в сорок четвертом и работал на износ, не пропуская ни дня, возвращался уставший, но довольный. Вечерами делился с Рэмом: — Понимаешь, я снова всё растерял! Мышцы деревянные, спина не гнется, руки никуда не годятся. На обледенелом грузовике выступать — это одно, а сцена… сцена — это другое. Сцена мне халтуры не простит. Рэм ухватывал Валькины ладони, целовал их медленно и обязательно возражал: — Прекрасные руки. Знаешь, Валька, на сцене любой артист справится! А на обледенелом грузовике, да на линии фронта не каждый сдюжит! Тут не просто умение, тут смелость нужна огромная! Не знаю, что ты там репетируешь, но все у тебя получится! Валька тогда улыбался, обнимал Рэма: — Ты же ничего в балете не понимаешь, не можешь судить. — Я в тебе зато понимаю! — строго говорил Рэм, — Когда я на тебя смотрю, то внутри дрожит. И ты… ты светишься словно. Это самое главное, это талант и гениальность. Тут Валька хихикал уже в голос, расслаблялся, дышал ровнее. — Ну, раз я свечусь талантом и гениальностью, тогда я спокоен, мой главный критик и ценитель так сказал, не о чем переживать. Про службу Рэма они не говорили. Никогда. Валька не спрашивал, поздно ли Рэм вернется, не интересовался над чем работает, когда Рэм надевал форму, лицо у него делалось такое, словно Рэм исчезал, растворялся, становился безликим незнакомцем. Рэма это не задевало, в конце-концов, даже и спроси его Валька о работе, Рэм не имел права ничего рассказывать. Да и не хотел. Ему хватало того, что у них уже было: вечерние чаепития, долгие прогулки по городу, с которым Валька его знакомил и о котором говорил с восторгом и любовью, их утра, когда Валька сонный и хмурый молча пил черный кофе, который правдами и неправдами добывал Рэм в спецраспределителе, и, конечно, ночи на двоих. Все рухнуло прекрасным теплым сентябрьским днем. Шефер вместо того, чтобы привычно попрощаться, вдруг сказал: — Вечер-то какой. Может прогуляемся, комсомолец? — забытое, казалось бы, обращение неприятно отозвалось в душе. Рэм кивнул. Вопросов он не задавал. Какое-то время они не спеша шли по золотящейся от заката набережной, Шефер даже мороженое купил, ел не спеша с аппетитом. Рэм не торопил, во-первых, знал, что бесполезно, а во-вторых, не хотел слышать. — Я так понимаю, вы живете хорошо, комсомолец, — Шефер вытер пальцы носовым платком. На Рэма он не смотрел. — Война закончилась, — Шефер будто бы даже удивлялся. — Что делать думаешь? — Жить, — просто ответил Рэм. — Раз войны не будет, жить надо. Страну отстраивать! — На завод вернуться желаешь? — Не знаю. Нет, это… — он замялся. Завод, ребята — это здорово, конечно, но новая послевоенная жизнь, Валька и служба — всё это уже не отпустит. Не сможет он по-старому. — От театра далеко, — Шефер усмехнулся. — А если и так? Валька сам сказал, что вернется на сцену! Куда я его потащу теперь? Не стал отнекиваться Рэм, как ни странно, но Шефер был единственным человеком, с которым он мог говорить откровенно. — Не вернется, — Шефер достал из кармана портсигар. — Загорский на сцену не вернется. Ни на большую, ни на малую, ни на какую. Рэм молчал, ждал, пока Шефер закурит, затянется, выдохнет тонкую струйку дыма. — Он и так чудом до сих пор на свободе. Загорского-старшего расстреляли по подозрению в госизмене. Так что сам понимаешь. И Рэм понимал. Теперь — понимал. Но все-таки у него вырвалось: — Как же Валька… Он же в агитбригаде всю войну честно отслужил. Он же с 44 выступает в театре и сейчас репетирует, репетирует. Как ему позволили? Шефер пояснил: — Так старшего-то недавно. Раньше не до того было. А сейчас, после войны, проредят как следует. Любую угрозу, возможность шпионажа, надо устранить. — Он помолчал, затягиваясь, и закончил. — Незамедлительно! — Что теперь? — Загорский, может, и вывернется. Если дураком не будет и уедет куда подальше. Целину поднимать или в тайгу. Там, возможно, и не найдут. Сразу… — Валька не сможет так, — вспомнилось, как Валька с воодушевлением рассказывал про театр. Про то, как сложно будет вернуться в форму, что надо заниматься больше, да времени не хватает и устает он быстро. Как какая-то строгая Ядвига будет им ужасно недовольна. Как будет его гонять. — Не сможет он целину в глуши. На Рэма вдруг нахлынула злость, такая, какую он кажется и до войны не испытывал, в висках застучало, а перед веками поплыли багровые пятна. Нечестно! Несправедливо! Он сжал зубы, до скрипа. Хорошо Шеферу так рассуждать о целине, у самого-то все отлично! Рыжего улыбчивого журналиста, пару раз заглядывавшего в Большой, заприметил и запомнил. И отметил, как изменился в лице его начальник, когда этот рыжий на проходной его окликнул, как увел побыстрее. Рэм специально нос не совал, так, разузнал на всякий случай, что к чему. Он уже собрался ухватить Шефера за грудки, встряхнуть и… Шефер снова затянулся, потом вдруг улыбнулся кому-то за спиной Рэма, щегольски щелкнул каблуками залихватски: — Честь имею, красавицы! Разрешите помочь симпатичным советским гражданкам? — и бросил быстрый взгляд на Рэма. Следующие полчаса Рэм улыбался, жаловался на одиночество, помогал нести тяжелые чемоданы двум девушкам. Задавал вопросы, сам отвечал, отшучивался. — Молодец, — одобрительно прокомментировал Шефер, когда хихикающие девушки ушли. Рэм молчал. Злость отступила. Он вдруг понял, как должен поступить, что нужно сделать. И от этого знания было очень больно, но боль эта была правильная. И внутри все острые углы, все режущие края вдруг исчезли. Все было правильно. — Валька должен уехать. Он может уехать, а вы поможете. Шефер вопросительно вскинул брови. — Поможете. — Повторил Рэм. — Сейчас это можно. Сейчас все получится. На днях от нас поляки уезжают. Если всё правильно сделать — получится. — Рэм помолчал, потом заставил сделать себя глубокий вдох. Еще один. Вдыхать через нос, выдыхать через рот. На четыре счета. Потом продолжил. — У него родственник за границей. И язык Валька знает хорошо. Он уедет. А там… там его никто не найдет. И искать не будет. Шефер посмотрел на него серьёзно, без привычной насмешливый ухмылки: — Так ведь навсегда уедет, Рэм. Ты это понимаешь? Рэм запрокинул лицо, подставляя его ласковому еще теплому осеннему солнцу: — Это неважно. Главное, что он будет. Он до сих пор иногда видел кошмары, как Валька уезжает в свой Ленинград один и снова исчезает из его жизни, или как Вальку настигала злая шальная пуля и просыпался в холодном поту, крепко обнимал сонного недовольно ворчащего Вальку, и с ужасом думал, что теперь, когда нашел, когда наконец-то вместе, рядом, он не перенесет потери. Не сможет. Но вот теперь он стоит, излагает Шеферу свой план. Прямо на тротуаре кто-то наигрывал весёлый залихватский мотив на гармошке, небольшая группка переступала с ноги на ногу, не в силах удержаться. Шефер подмигнул, улыбнулся дружелюбно, Рэм тоже растянул губы в улыбке, дал прикурить какому-то лейтенантику. Он сейчас чувствовал, будто внутри все онемело, как от сильного наркоза, но мыслил четко и ясно. Шефер, прищурясь, смотрел на Неву. — Неплохо, но о себе подумай. Загорский уедет, в театре обязательно хватятся, в милицию придут. Ну и к нам придут, у нас, сам знаешь, дураков нет. Так что надо, чтобы тело нашли и опознали. Ну а мы поможем, чтоб тело нашли. Для опознания подходящее. Рэм хотел возразить, но Шефер прервал: — Хочешь вместо него присесть? Наконец обговорили детали, все было решено. Рэм все еще отстраненно, словно под наркозом, отмечал и какой сегодня вечер теплый, как одуряюще душисто пахнет липа, какой особенно теплый ласковый свет закатного солнца. Валька, как всегда, не вошел, а ворвался в комнату, сияя глазами, улыбкой, и Рэм привычно удивился, почему никто этого сияния не видит? Почему не оборачиваются Вальке вслед на улице, почему на выступлениях аплодируют кому-то еще? Но сейчас это сияние было почти нестерпимым, пронзило острыми лучами ледяную корку, покрывавшую Рэма, и ранило до боли, до крови, так что Рэм привалился к стене, пытаясь отгородиться от боли: не имел он сейчас права нюнится, потом, всё потом. — Рэм? — Валька, конечно, все равно сразу заметил — подошел, заглядывая в лицо. — Что случилось? Ты… новости дурные получил? Про знакомого кого? Рэм через силу улыбнулся. Ну да, верно: не было смерти обидней, чем сейчас, когда уже всё, уже победа! Когда подлая, когда не до конца добитая гадина стреляет в спину. — Валя, нам поговорить надо. Ты присядь. Валька улыбаться перестал, подобрался весь, но послушно сел на край кожаного кресла, замер с неестественно прямой спиной. Рэм помедлил, не зная, с чего начать, чтобы не так больно было, но как тут скажешь? — Я с Шефером говорил. Он рассказал про твоего отца. — Он помедлил долю секунды, но по дрогнувшим уголкам губ, по потемневшим глазам увидел, что Валька уже понял. — Отца твоего расстреляли. — Валька молчал, он поморгал, словно пытался сфокусировать зрение, словно ему что-то мешало. Сделал судорожный глубокий вдох. Потом второй. Переспросил: — Расстреляли? Не погиб. Не убит. Расстреляли? Рэм взял Вальку за руку, сжал ледяные пальцы: — Его обвинили в государственной измене, он… ты понимаешь… — и осекся, увидев, как Валькино лицо искажается в болезненной судороге. — В измене? Папа всю войну работал! Значит, нужен был, да? А теперь, как победа, так изменник? — Валька не кричал, говорил злым свистящим шепотом и ладони его мелко-мелко подрагивали: — Как. Мне тело как… Где? Надо же похоронить, да? Я поеду. — Ты не можешь, — мягко перебил Рэм, чувствуя, как сердце разрывается от боли. Валька осекся, а потом на его лице проступило горькое понимание: — Вот как? Не могу? — он покачал головой. — Не могу? Потому что им, — он тряхнул яростно головой, указывая куда-то, — им мало папы? Я тоже? Меня? Он попятился, не сводя с Рэма распахнутых диких глаз. — А ты зачем пришел? Ты. Ты… — он, задыхаясь, поднял руку, указывая обвиняюще на Рэма. — За мной? Это ты будешь? Ну конечно… конечно. — Валя? Валя, не надо. — Но Валька его не слышал, он хватал посеревшими губами воздух и вдруг расхохотался страшным жалким смехом: — А может, ты меня и расстреляешь? Чтобы им хлопот меньше было? Когда подследственные закатывали истерики, Рэм знал, как справляться: хорошо водой в лицо плеснуть, а кому-то и пощечину можно дать, не жалко. Но это был Валька. Такой несчастный и испуганный, хрупкий, как фарфоровая фигурка, пошедшая трещинами от грубого обращения, надави посильнее — рассыплется в осколки, и Рэм мог только беспомощно смотреть, мучительно переживая Валькину боль. Потом шагнул, притянул к себе, не позволяя вырваться, заговорил на ухо спокойно, уверенно: — Тебя никто не тронет. Но ты должен уехать из страны. Навсегда. Насовсем. Я все устрою, ты только не переживай. Документы, деньги, я все-все решу. Слышишь, Валечка? Валька мотнул головой, с силой уперся ладонями в грудь, отстранился, вглядываясь в лицо Рэма: — Уеду. — Повторил он медленно, — Уехать. Да. Навсегда. Насовсем из этого города, из квартиры этой проклятой, из страны. Уехать! Насовсем! Он с силой вцепился в плечи Рэма: — Когда? Надо вещи собрать? Нет! Ничего… ничего не хочу! Всё бросить и уехать! Уехать! — Его затрясло, и Рэм снова прижал его к себе, медленно поглаживая по спине: — Завтра. Завтра вечером. Вещи не бери. Деньги у тебя будут, документы тоже. Валька кивал, стиснув челюсти, сжимая плечи Рэма с такой силой, что, казалось, сейчас дернет, и отлетят намертво пришитые погоны. — И еще. Валя, нужна какая-то вещь твоя. Приметная. Чтобы, если кто из знакомых глянет, чтобы сразу опознал. — Опознал? — перебил Валька. — Как? Как тела опознают? Для чего это нужно, Рэм? — но ответа не дождался, отдернул руки и развернулся, ушел в другую комнату, громко хлопнув дверью. Рэм знал, что эта комната — отцовский кабинет, знал, что там по стенам развешаны фотографии, на которых изображена большая счастливая семья, навсегда перемолотая жерновами беспощадного времени. Следом Рэм не пошел, запрещая себе чувствовать боль или обиду. Это потом, это неважно, это не сейчас. Ночью Валька пришел к нему сам, растерянный, дрожащий то ли от злости, то ли от горя. Шефер пришел назавтра, когда уже стемнело. Кивнул Рэму, окинул быстрым взглядом бледного Вальку: — Вещи собрал? Валька показал небольшой рюкзак. — Ну, идём. Валька вышел не оглядываясь, не задерживаясь, и пока они шли к машине, ни разу не оглянулся. Он и в окна автомобиля не смотрел, хотя наверняка понимал, что видит в последний раз и широкие улицы, и дома — все о чем с такой любовью рассказывал Рэму. Сидел, уперевшись застывшим взглядом в колени, словно не хотел ничего видеть, словно был уже не здесь. В машине никто не произнес ни слова. Когда подъехали к аэропорту, Шефер обернулся, протянул Вальке конверт. — Держи, Загорский. Пропуск, разрешение на вылет, валюта на первое время. Валька, протянувший было руку, отдернул ее резко: — Мне деньги ваши не нужны! — Не дури, ты там калинку-малинку плясать собрался на площадях, чтобы на кусок хлеба заработать? Полетишь с группой из союзнических войск. Потом посадят на самолет до Ниццы. Ну, а дальше уже сам. Справишься? — Справлюсь. — Валька вырвал из рук Шефера конверт и выскочил из машины. Рэм так и сидел в оглушительной после хлопка двери тишине. В голове было пусто. Так и надо, пусть так и будет. Он даже в окно не стал смотреть, чтобы не видеть удаляющуюся Валькину фигуру. Как в прошлый раз, — мелькнуло воспоминание, — тогда тоже убежал и не оглянулся. — Рэм. — Шефер смотрел на него с непривычным, совсем неподходящим его лицу сочувственным выражением. — Догони его. Проститесь по-человечески, иначе жалеть будешь всю жизнь. Иди-иди. И он толкнул Рэма в плечо. — Он дурит. Ну так и понятно, страшно же, так ты хоть будь умнее. Рэм вышел из машины. Прожекторы разлиновали аэродром и взлетную полосу, так что мир стал черно-белым и Валька то появлялся ярко освещенный, то становился едва различимой тенью. «Он даже не оглянется» — эта мысль вдруг пробилась, уколола обидой и болью. А Валька внезапно остановился в темной полосе и Рэм смог его наконец догнать. — Валь? Ты чего? Валька стоял, напряженный, потом попятился, наткнулся на Рэма спиной, развернулся, глянул отчаянно. — Нет! Я не смогу, не смогу снова один, снова без тебя. Рэм, давай вернемся, давай домой поедем? Ну чего я испугался? Кому я нужен? А если что, ты же теперь… ты там служишь? Ты меня спасешь? Скажешь, чтоб не трогали! Чтоб отстали! Будем жить! Все же хорошо так было? Вернёмся? У меня спектакль скоро, я и место тебе забронировал, для тебя… Он все говорил и говорил, сбиваясь, просительно заглядывая в глаза, а у Рэма так закололо сердце, что он вдохнуть не мог, осторожно потер ладонью грудь, он-то, дурак, думал, что плохо было до этого момента, когда Валька злился. — Валь. — он осторожно, но твердо обхватил Валькины запястья, — Валя, нет. Нет, — перебил, видя, что тот собрался еще что-то сказать. — Тебе надо уехать. Понимаешь, надо. Ты сильный, ты сможешь. У тебя все будет хорошо, ты будешь жить, будешь танцевать. Будешь свободным и счастливым. Валька судорожно вздохнул, сжал губы, расправил плечи, а потом выпрямился, вздернул подбородок: — Ты. Ты меня не провожай больше, Рэм. — И прикрикнул, — И не смотри так, словно в последний раз видишь, не смей так смотреть! Ты еще не видел, как я танцую, так что ничего для нас не закончится сейчас. Не закончится ведь? — Никогда, Валька, — Рэм уперся ладонями ему в плечи, развернул и тихонько подтолкнул спину. — А теперь иди. Пора. Больше ничего сказать не смог. Он не слышал, как подошел Шефер. А тот просто протянул ему фляжку, коньяк обжег горло, и ледяной спазм, сжавший грудь, начал плавится, и дышать стало чуть полегче, пока они вдвоем смотрели, как небольшой самолетик разгоняется, взлетает в ночное темное небо, как исчезает за тучами совсем маленький огонек.