Смех богов

«Отвергнуть прежде, чем умереть душой»

      Самым главным отличием для Кирсы стало то, что время в новой камере текло совершенно иначе. Она не могла сказать, сколько времени в действительности прошло. Несколько дней? Недель или сразу месяцев? Могло врать всё вокруг — комната не менялась. Высокий, метра на три потолок, каменные стены, вдоль из некоторых крепилась длинные трубы, уходящие в кладку. Одна с водой, из неё периодически выливалось на пол туда, где было что-то похожее на отхожее место. Сомнительное удобство, однако несколько раз в сутки, если внутреннее время исчисление не подводило, появлялся источник питья. Не врало лишь тело — кожа, лишённая всякого солнечного света, в какой-то момент сделалась очевидно бледной. Слишком бледной. Ещё отчётливее проступили кости, тренированные мышцы, несмотря на все старания, ослабли — кормили хуже, чем «наверху». Раньше Рейнард сам порой приносил что-то сверх пайка, и девушка не отказывалась от этого, хоть еду приходилось заталкивать в горло. Пища источник сил, которые могли понадобиться для бегства. Думая об этом, бывший лесничий криво улыбалась. Не понадобились — выбраться уже отсюда, откуда-то глубоко из-под земли, шансов не осталось. Ни окон, ни решёток. Лишь одна дверь с прорезью внизу для мисок, наполненных обычно какой-то кашей или чем-то напоминающим помои; да с небольшим откидным оконцем в верхней частью с прутьями. Подтягиваясь за них, девушка могла смотреть на коридор. Но достаточно скоро поняла, что смотреть лучше от пола, через щель. Охранники ходили редко, факела в этом туннеле устанавливались ещё реже — чаще виднелись отсветы из-за углов. Даже такие проблески света заставляли Кирсу лежать на полу и смотреть на коридор. Огонь, свет, успокаивали хоть сколько-то. Многое время во тьме давило на нервы, да и вообще своя участь, осознание начинали сдавливать отчаянием. Ещё здесь творилось что-то странное с температурой. Бывало от одной стены валил такой жар, что пленница перебиралась в самый дальний от неё угол, прижимаясь к другой, прохладной стене. Становилось так душно, что воздуха для вдоха практически не оставалось. Потом всё медленно остывало.       В противовес этому случалось так, что сквозь дёрганный, воспалённый сон Кирса просыпалась от холода и как могла глубже, подрагивая, зарывалась в грязную солому, что здесь служила за место лежака. Так было даже привычнее, чем на прошлой скамье. Дома, в избушке у зачарованного леса, всегда спали на мешках, набитых соломой. В один день мысль об этом могла греть душу, в другой же заставляла испытывать невыносимую боль по тому, что было так несправедливо отнято. Зато имелось во всём этом одно неоспоримое преимущество — мужчина, приходившийся ей дядей, больше не являлся и не трогал её. Не приходили и другие. Она ни разу не видела и не слышала кого-то у своей двери, даже охранника, который, видимо, приходил с едой, когда она спала. Это радовало до сих пор и помогало не терять какого-то самоощущения, внутреннего стержня и воли. Воли не сходить с ума в темноте и одиночестве. К первому кое-как она привыкала, раз за разом наставляя себя, как делала это в детстве во время обучения. Мыслей особых в голове не крутилось, не хотелось ничего делать. Второе же разрешилось практически само собой. Как-то раз, оглядывая участки коридора через дверной вырез, она в таком же вырезе в камере справа и наискось от неё увидела чьё-то лицо. Точнее краешек лица: лоб и глаза, больше напоминавшие глаза человека, который уже, возможно, тронулся рассудком. В царившем сумраке рассмотреть лучше не удалось, да и не хотелось. Главное то, что тот шепотом, поднося рот к щели, переговаривался с ней. Так Кирса выяснила, что узники могут общаться так цепочкой и даже передавать друг другу предметы, когда стражей нет рядом. Дескать так и внимания меньше. Мужчина отточенным движением закинул ей хоть сколько острый каменный осколок, которым можно было хотя бы попытаться расковырять что-то побольше.       Он сказал, что у него несколько таких и что он может затачивать голыши, что перебрасывают по полу остальные — у него в камере в кладке затесался подходящий точильный камень. От него девушка постепенно узнавала больше о тюрьме и о третьем ярусе. Этих переговоров она ждала каждый раз, когда просыпалась, потерянная во времени и своей судьбе. Они помогали держаться. Если она правильно расслышала и прочитала по губам, его звали Батч, а соседа по стороне, которого она видеть не могла и слышала ещё хуже, Джеймс. Дальше, у самого угла сидел Клайд, который был связующим с остальными и предупреждал о том, что идут охранники — все разговоры стихали. Они удивились, но не слишком, тому, что девушка оказалась здесь, а не на этаже выше, где могли развлекаться как хозяин замка, так и слуги. Когда та кратко, опуская детали, рассказала, как угодила сюда, Батч сказал, что ей ещё повезло, но от встречного вопроса об этом уклонился. Кирса узнала, что они все действительно глубоко под землёй, а также, что здесь людей в заточении больше, чем слуг у Гардога. Это вызывало у соседей истеричный смех и шутки, что вырвись они отсюда — их пленители сами умоются кровавыми слезами. Для девушки же это было печальным подтверждением выводов: если здесь так много людей в камерах, то за охраной следят ещё лучше. Обитатели подтвердили, что сбежавших за несколько лет не было и что казематы пополняются и периодически опустошаются. А вот о том как, они не рассказали. Ещё удалось разузнать, что «подружилась» она не с лучшими людьми — бандитами. Впрочем, хуже сделать те уже не могли. В любом случае эти разговоры, пускай и не такие частые, разноображивали нахождение в этом месте и постепенное увядание. Кирса чувствовала, что подступает если не нервный срыв, то хотя бы простая истерика. В тенях периодически мерещилось движение, изредка слышались непонятные звуки.       Она не могла заключить: игра воображения, как с ощущением потерянного, бесконечного времени, или же что-то тут водилось по типу крыс. Никаких щелей в камере не удалось обнаружить. Расковырять тоже, даже место слива воды — туда не протиснуться при всём желании. Девушка до телесной памяти исходила всю комнату, изучала на ощупь каждый камушек, до которого только могла дотянуться. Железная дверь не поддавалась ни подаренному осколку, ни обломанным ногтям. Вскрывать замок было банально нечем. Даже миску для кормёжки и то вынуждали отдавать. Если после скудной трапезы посуда не возвращалась за дверь, то следующая порция еды просто не выдавалась. Действенный метод. В какой-то момент у Кирсы проскользнула шальная мысль просто заморить себя голодом, но это отдавало лёгким безумием. Отчаяние ещё не перешло эту черту — жизнь с натяжкой вписывалась в расширенные понятия нормы. В конце концов, её никто не трогал, она вновь принадлежала себе хотя бы частично, у неё были мысли и воспоминания, а так же сохранялось мучительное желание что-то переменить, каким-то образом выбраться отсюда. Мысли об этом безуспешно бились внутри о стены реальных фактов. По ощущением это сохранялось долго, но потом кое-что произошло и стало хуже. Тогда её из тревожного, неглубокого сна вырвал шум. Новый, оттого непонятный и нервирующий. Крики по коридору? Да, так и было. И света прибавилось. Кирса, щурясь и растирая плечи под изношенной рубашкой, встала с соломы и привычно устроилась у низа двери. Факела ярко освещали этот коридор и как никогда ясно высвечивали кусок второго. Батч тоже прильнул к вырезу, но она могла видеть лишь его макушку — он смотрел в другую сторону. Что-то явно происходило. Душа как-то поёжилась или потянулась куда-то. Девушка сглотнула вязкую слюну, вслушиваясь в шумы и в это чувство. Ей не нравилось, что она уже не могла контролировать это. Подавить и сосредоточиться на реальном.       Через минуту по проходу, на ходу зарываясь пальцами в легко узнаваемые рыжие волосы, прошёл Рейнард. Батч подался назад, чтобы его было наверняка не разглядеть, а Кирса замерла от напряжения, провожая рослую фигуру взглядом. Собранный, ощеренный, тот решительно направлялся куда-то вперёд, не обращая внимания ни на двери, ни на щели внизу них, бывшие вне поля зрения. Не дурён собой, но источал вокруг себя что-то злое. За ним прошло несколько слуг, в одном из которых бывший лесничий признала Гантрама. Минута. Их быстрые шаги направлялись куда-то дальше, и девушка облегчённо выдохнула. Чтобы их не интересовало — её это не касается. Значит, можно не переживать и выбросить из головы воспоминания о тех вечерах. Соседи не показывались, не слышался даже шёпот Джеймса. Кирса рассматривала огонь, успокаивалась, рассматривала коридор и видную дверь на будущее. Ведь такая же стоит прямо перед ней. Слабые места должны были быть. Позади что-то с металлическим лязгом щёлкнуло, заставив девушку мигом встрепенуться и обернуться. Никого и ничего. Ничего не изменилось в камере. Совершенно ничего. Девушка потрясла головой и вернулась к созерцанию, думая, что просто померещилось. Но через минут десять комната стала заполняться металлическими ударами, ещё чем-то. Тут уж такое не могло показаться. Она встала на ноги и осторожно, боязливо двинулась на источник шума. Труба. Та, видимо, передавала эхом всё это из какой-то комнаты. И пока Кирса думала, зачем это было сделано, из отверстия прилетел человеческий вопль боли. Сильный, повергающий в дикий ужас. По телу пробежали мурашки, глаза расширились. А тем временем оттуда плыл новый ор. Это всё было так неожиданно, что сперва девушка в своём состоянии попятилась от трубы как от опасного зверя. Ужас накатывал. Эхо искажало и усиливало тот эффект, казалось, что кричит не один, а несколько человек. Затем долетел звук удара.       Кирса сморгнула и взяла себя в руки. Быстро начала стаскивать с себя рубашку, намочила в отстойных водах и кое-как заткнула провал отверстия, приглушая одни звуки, отсекая другие потише. Понимание, что система труб ведёт ещё и в пыточную, кружило голову. Здесь даже это сделали с расчётом на то, чтобы запугивать тех, кто в камерах. Она отступила в самый дальний край, перенесла туда солому. Зарывшись в неё, закрыла уши и постаралась мысленно отвлечься от звуков, что даже в своей приглушённости резали слух, проникая в душу. В какой-то момент сознание дало слабину — девушка перестала различать, откуда больше слышит всё это: с коридора или из гудящего куска металла, и сколько всё это вообще длится и собирается ли вообще заканчиваться. Кирса начала считать вслух, концентрируясь на своём голосе, а не на чужом. Порой сбивалась, перескакивала на названия из зачарованной чащи. Через два часа, она знала это точно, стихло, но по коридорам никто не спешил обратно. И девушка не стала вынимать рубашку. Через час всё продолжилось. За то время, пока где-то там кого-то истязали, в растревоженном, подавленном сознании девушки складывалась пугающая картина. Худшее с ней, действительно, ещё не случилось. Можно оказаться на месте пытаемого бедолаги, и именно так сокращали количество местных «обитателей». Судя по чужим орам и тому, что соседи не спешили рассказывать об этом — пытать люди в замке Гардога умели. А что, если её очередь лишь впереди? Учитывая её сомнительное происхождение, Рейнард может так от неё избавиться или просто… мучить. За своего брата. Кирса отгоняла эти мысли, пытаясь найти хоть какой-то логический довод против. Цеплялась за то, что пожелай тот этого — уже бы давно сделал, не откладывая. Ведь прошло уже… Сколько? Месяц или неделя? Девушка до боли сжала голову, не отрывая ладони от ушей, сильно зажмурилась. Что ей делать? Страх перед неизвестностью своей участи. Страх перед болью. Страх за саму себя. Всё стало набирать силу.       В какой-то момент долгий марафон пыток закончился, знатно потрепав бывшему лесничему остатки нервов. Наступил период тишины, но какое-то время в любом шорохе слышались отголоски тех криков. Соседи по камерам поведали, что такое здесь случается «чаще, чем хотелось бы». Одна из причин не привлекать к себе особого внимания стражей, которые не особо-то церемонятся с буйными пленниками. И демонстрация говорила сама за себя. Лучше словесных предупреждений. Всё вернулось в прежнее русло, но Кирса чувствовала, что внутри что-то если не пошатнулось, то изменилось точно. Сидеть и догнивать здесь свой век? Нет. Сидеть и ждать, когда тебя отведут в ту самую комнату, куда ответвлялась труба? К чёрту. В этом она убеждалась теперь каждый раз после мучительных пробуждений. Девушка приходила к принятию того факта, что отсюда живой ей ни за что не выбраться. Больше отчаянием эта мысль не захлёбывала. Это был сухой, рациональный вывод, пускай и не весёлый. И девушка не желала оставлять судьбу в чужих руках кому-то на потеху. Подгонял и страх за это и гордость. В какой-то из дней Кирса пришла к единственному выходу, который ещё мог её устроить. Мысль лишить себя жизни более не пугала. Уж точно не более, чем человеческий крик, полный боли, какую, казалось, можно было ощутить даже так на расстоянии. Соседи сказали, что это неплохой вариант в сложившийся ситуации — Гардоги никогда не отпускают добычу, а далеко не все могут здесь жить. Стыдиться нечего, да и сама девушка была уже не в том состоянии, чтобы считать это решение ненормальным. Уйдёт сама по своей воле, никому не принадлежа, не позволив никому решать её участь. Батч как смог заточил камень, но даже так тот не годился для того, чтобы быстро вспороть себе вены. Девушка по-новому оглядывала комнату на предмет способов покончить с собой. Наконец пришла к одному. Самое простое, быстрое и менее мучительное — повеситься на решётки двери.       Прутья должны были выдержать — девушка не раз на них подтягивалась, чтобы осмотреть верхнюю часть коридора. Рукав рубашки, выбранный в качестве удавки, тоже годился. Не самый чистый, не самый аккуратный, зато ткань, точнее та часть, что осталась после всего, не грозила порваться от веса. Какие-то минуты Кирса нерешительно стояла у двери, собираясь с духом. Внутри что-то протестующе трепетало. Но стоило подумать о том, что скоро всё действительно закончится, придёт облегчение — чувство угасло. Она просунула рукав, спустила его вниз. Принялась завязывать на решётке остающуюся часть. Руки привычно вязали узлы, и девушка с отстранённой улыбкой вспомнила о том, как делала это будучи лесничим. Прошлого не жалко — ничего особо хорошего там не было. Ведь недаром она хотела начать новую жизнь. От этого Кирса тихо рассмеялась — новая жизнь скоро начнётся. Очень скоро. Всё нехорошее останется здесь. Позорное происхождение бросающее тень на неё саму. Магия, что так посмеялась над ней, наградив запахом, притягивающим одни проблемы. На петле возникли трудности — пришлось повозиться, подбирая и затягивая на шее лучший узел. Однако и тот скоро был закончен. Помедлив пару секунд, наставляя себя на то, чтобы не сопротивляться и не пытаться подняться, Кирса расслабила ноги. Тело тут же сползло по двери, а в шею с сильным толчком впилась ткань, перекрывая воздух. Начало жечь, глаза будто бы сдавливало. Под веками вспыхивали искры. Жар усиливался, кровь начала биться и гудеть в висках, а тело колотилось о металлическую преграду. За всем этим будто бы слышался чей-то топот, какой-то грохот, но то мог бешено колотиться пульс. А голоса сходили за звон в голове. Наконец начало темнеть, и даже хватка удавки стала казаться не такой безжалостной. Девушка списала это на то, что уже отключается. Сознание действительно меркло, покидая лесничего. Но последним, что она почувствовала вдогонку, был обжигающий воздух в горле и чувство какого-то падения. Далеко вниз. Вниз.