Смех богов

«И внизу, и наверху тени одинаковы»

      Пробуждение, как и в прошлый раз, не несло в себе лёгкости. Ощущения сознания путали, сбивали с толку: звук подземелья, чужие, властные руки и горячее тело, холод и жёсткая солома смешались с непривычной мягкостью, какой-то приятностью и теплом. А ещё что-то обволакивало, но не сдавливало. В какой-то момент касания сна или же воспоминаний стали растворяться, и всё явнее проступало реальное — больно не было, не было и кого-то с ней — тело в покое и принадлежит лишь ей. Слишком странная и непонятная перемена вынудила девушку открыть глаза и тут же их зажмурить. От яркого, забытого света, сейчас приносящего резь, те мгновенно начали слезиться. Она выпутала руки и поднесла к лицу, чтобы прикрыть взгляд, только потом поняла, что лежит под одеялом. На кровати. Ей ещё ни разу не доводилось спать на такой: мешок с травой или тряпками, земля, скамьи в постоялых дворах. Кирса, прислушиваясь к тому, каково на новом ложе, чуть приоткрыла один глаз, чтобы привыкнуть к освещению. Первое, что разгляделось, окна. Высокие, но узкие, напоминавшие щели. Это привело к полному осознанию того, что это не камера, где она обитала последнее время. Кое-как, игнорируя слабость в теле, девушка приподнялась и села, оглядываясь. Подобно ужасному повторению прошлого просыпания — в комнате с аккуратной кладкой стен из серого камня на безопасном расстоянии находился и сам Гардог. Он сидел в устланной мехом нише возле квадратного выступа, что уходил к самому потолку. Мужчина читал какой-то свиток, вальяжно свесив одну ногу к полу. Заметил, что девушка проснулась, поскольку смотрел на неё поверх листа серыми, пронзительными глазами. Никак не сдвинулся и через несколько секунд вернулся к чтению. Насторожённая Кирса же воспользовалась этим «жестом», чтобы осмотреться получше. Вполне просторная, немного вытянутая прямоугольная комната с окнами в двух стенах. С кровати в них виднелось лишь небо, сегодня туманно-белое с проступающим солнечным диском. Девушка хотела было вспомнить, как выглядит замок снаружи, но внутренняя готовность и особое желание копаться в памяти, чтобы выяснить своё нынешнее положение и ситуацию вокруг себя, отсутствовали.       Вообще внутри царила смесь опустошения и тихой радости за то, что она сейчас не под землёй. Понимала, что последнему радоваться не стоит, но не могла не испытывать этого. Возле дальней стены стоял массивный шкаф тёмного дерева, на дверцах виднелась простая резьба. Ещё возле длинной стены напротив в стороне, у двух узких окон стоял стол, больше похожий на обеденный, с двумя стульями. Жилая обстановка казалась ей чудной. Точнее то, что она оказалась в таковой. Взгляд забегал в поисках двери. Та обнаружилась недалеко от выступа, судя по-всему каминного, и не так уж и далеко от кровати. Ближе к Рейнарду, конечно, но если бы Кирса захотела — могла бы добежать до туда раньше, да только… сил не осталось ни в теле, ни в душе. Это не было бессилием, лесничий не могла подобрать подходящего слова. Просто стало по существу всё равно. Рука скользнула к шее, и пальцы подтвердили наличие там синяков. Это событие казалось далёким, хотя едва ли прошло много времени. Девушка опустила ладонь на одеяло — оно было мягким и приятно-тяжёлым. Тело под ним на простынях, скрывающих матрас, приятно нежилось от тепла и от уюта. Кровать оказалась весьма просторной, даже для двух людей, с резной спинкой. Над ней крепился задёрнутый и подвязанный красный, немного выцветший, балдахин. Не выглядело так, как будто это чья-то комната — никаких личных вещей. Только мебель. Хмурясь Кирса отмечала разницу с той же камерой, и логичный вопрос: почему она здесь; всё же пробился в сознание. Идей не возникало — она устала от них ещё там, внизу. Поэтому девушка просто легла обратно, получая приятность от такого ложа. Безопасно и спокойно. Пока что, но большего в её состоянии и не требовалось.       Увидев, что Кирса пришла в более или менее ясное сознание после сна и изучения обстановки, Гардог отложил свиток со старым семейным древом и встал с нагретого места. От каминной трубы веяло жаром, так что сидеть рядом на шкурах было сплошным удовольствием. Если девушка захочет — опробует сегодня. Если. Он видел в её глазах, обычно цепких и, в эти месяцы, жёстких к нему, пронзительных как удар копья, отсутствие воли и какой-либо мысли. Понимал, что это следствие месяцев, проведённых под землёй, его обращения с ней, а так же неудачной попытки самоубийства. Понимал, к чему такая отстранённость приводит, но так же понимал, что должен сейчас дать ей время и пространство, а не сразу лезть к ней, направляя куда следует. И всё равно кое-что требовалось обозначить прямо сейчас, основательно и чётко. Рейнард направился к кровати — Кирса на этот раз даже не взглянула на него. Смотрела полуприкрытыми, зеленоватыми глазами на кровать. Он сам распорядился поставить сюда одну из лучших, благо такая нашлась в кладовой. Сейчас она вряд ли это оценит по достоинству, однако у них ещё есть время. Много времени. — Вижу, ты проснулась, — начал мужчина, останавливаясь у изножья. — Теперь ты будешь жить здесь — это твоя комната. Но позволь мне кое-что прояснить.       Тон оставался спокойным, лишь под конец на самом краю проступили стальные отзвуки, заставившие девушку всё же тускло взглянуть на него. Её вид: усталый, слабый, пробуждал желание крепко прижать к себе, и Гардогу пришлось с этим бороться, потому что требовалось сперва закончить с основой. — Если ты ещё хоть один раз попытаешься прикончить себя, я не стану тебе отказывать в этом. Раз ты не ценишь свою жизнь. Я сам отведу тебя обратно, вниз, и буду убивать. Медленно и очень долго, — он тщательно и жёстко выговаривал слова, неотрывно следя за реакцией Кирсы. — Но в конце концов, через месяц или малость больше ты действительно умрёшь. Ты поняла меня?       Она содрогнулась, в её точёном лице промелькнул ужас, который быстро растворился под усталостью и вымученным равнодушием.       Девушка чуть кивнула. Такой скупой ответ устроил Рейнарда, возвышавшегося над ней, и он продолжил увещевать. — Ты можешь захотеть сбежать, и я не стану тебя останавливать, — Кирса закрыла глаза и скривилась, почуяв подвох и в этой фразе, на что мужчина лишь хмыкнул. — Я просто буду за каждую твою попытку отрезать тебе по фаланге с пальцев. С ног, с рук. А когда закончатся и те, то мы вернёмся в подземелья. Дальше всё случится как и с самоубийством. Ты услышала меня?       На этот раз девушка никак не ответила, отвернулась в другую сторону. Это позабавило, и Гардог прошёл вперёд, положил руку той на голову, вымытую, между прочем, как и всё её тело. Благо в замке водились и женщины, что могли этим заниматься. Совсем немного — немногочисленные жёны да редкие дочери здешних обитателей. Погладил её по медновато-русым, остриженным до шеи волосам, в которых действительно проступала фамильная рыжина. Кирса попыталась уйти от прикосновения, но Рейнард придержал её, успокаивая. — Ти-и-ише, — заговорил мягче, приглушил голос, рассчитывая, что такое обращение будет располагать интуитивно, раз по части разума пока имеются вполне понятные и обоснованные препятствия. — Тише. Тебе не стоит меня бояться, если ты не будешь делать глупостей.       И снова она ничего не сказала ему. Даже не взглянула. Через минуту мужчина ушёл из комнаты, прихватив свиток, заперев за собой дверь, оставляя Кирсу в покое, который был ей так необходим сейчас. Пускай поразмыслит над всем. Ей нужно хотя бы оклематься от всего этого и попробовать осознать перемену в отношении и жизни. А ему требовалось подумать, как исправлять то, что он нарубил, ведомый эмоциями. Но по крайней мере сегодня он обезопасил себя от самых скверных исходов. Его слова просто должны были попасть на благодатную почву. В таком состоянии, когда ещё свежа память, когда на контрасте хорошее обращение и плохое, чтобы ценилось лучше.       Ведь всё же Гардог кое-как разбирался в том, как работают людские головы, а девушка была хоть и не глупа, но всё же юна, не поломана до него. Нужно лишь направить в нужную сторону, и всё сложится хорошо. Во всяком случае, в это хотелось верить. В коридоре он закрыл глаза, прижался к стене и покачал головой. Не верилось в то, что он действительно делает всё это и готов делать больше, что это ощущалось правильным, приносящим своё удовольствие. Ещё ни для одной женщины Рейнард не делал чего-то такого, жертвуя своими прихотями. Прислушался — тишину ничего не нарушало. Девушка не спешила исследовать комнату. На этаже было практически безлюдно. Здесь никакие лишние звуки не будут будоражить или тревожить Кирсу. Его комната находилась на этаж выше, и это приносило больше спокойствия и уверенности. Однако сейчас надо было возвращаться вниз, к делам. Недовольный таким, выходящим за все прежние рамки, поведением хозяина Корбл ждал его, как и сенешаль, для обсуждения обновления вооружения и рабочих инструментов. С неохотой Гардог пошёл к винтовой лестнице и через несколько минут оказался на первом этаже. С кухни доносился привычный шум готовки — казалось, что даже слышны были трески поленьев в печи. Проходя мимо окон, парень видел, как снаряжают повозку до ближайшей деревни, докупить сена. Жизнь в замке, малость всполошённая самодурством хозяина в его новом увлечении, шла своим чередом. Рейнард сперва зашёл к Гантраму, чтобы уже вместе с ним дойти до констебля.       Тот приводил в порядок и разбирал старые вещи, относящиеся к прошлому поколению Гардогов, которые он совместно со своим воспитанником недавно выгреб из чулана. Завидев пришедшего, старший мужчина прищурил светло-карие глаза. — Как всё прошло? — спросил он, пытаясь угадать настроение парня. — Нормально, — задумчиво произнёс Рейнард, поскрёб рыжие волосы. — Она должна справиться. Ещё буду говорить с ней и настраивать. — Она, скорее всего, себе вены перегрызёт. Даже так порода проявляется, — хмыкнул сенешаль и с самым непроницаемым видом вернулся к сортировке фамильных вещиц. — Кстати, я поспрашивал в округе. Ты знал, что у Хорбуна вообще две жены, а у нашего соседа, Рамотра, в женах внучатая племянница? Вот уж не повезло бедняжке. Да и дед, бабушка нашего лучезарного короля брат с сестрой. — Зачем ты мне это говоришь? — поморщился парень и с досадой положил свой свиток на стол. — Чтобы тебе было легче с этим сжиться, потому что если это тебя будет грызть — плохо будет всем. И тебе, и ей, и нам до кучи, — Гантрам встал, отряхнулся и обошёл стол. — С чего ты взял, что меня это грызёт? — шипя взвился Гардог и оскалился, выдавая тем самым своё подлинное отношение к факту неожиданного родства с Кирсой. — Потому что иначе не было бы этого фарса длинной в несколько месяцев, — он положил руку тому на плечо, успокаивая, направляя своей поддержкой. — Ты не мог решить, что делать с этим. Раз решил так — жить с ней и позволить жить ей, то делай это стойко. — Знаю, — выдохнул Рейнард, покачал головой. — Это ещё Корбл не мыслит об этом. Думаю, ему лучше рано или поздно сказать. — Возможно, ведь он намерен тебе плешь проесть, что подстилки, такие тем более, не должны удостаиваться такого внимания и чести, — помрачнел Гантрам и пошёл к двери, призывая следовать за собой. — Боится, что ты наделаешь сейчас бастардов, ещё начнёшь вести себя как Реджинальд. А ты сам знаешь главное правило — развлекаться с кем угодно, но дети только от законной жены. Так что на эту девочку он уже очень косо смотрит. — Разберёмся, — парень выдохнул и приготовился принимать порцию «наставлений» ещё и от второго советника, но всё же не преминул попутно отвлечься на другое. — Не скажешь мне, что тогда ты такого сделал с ней, отчего запах стал сильнее? Или сказал что-то? Хочу поискать подход. — Это уж у неё сам спрашивай, — рассмеялся сенешаль, и они вышли в коридор. — Сам, Ардо.       Гардог проводил его, вполне довольного и весёлого, несмотря на тот факт, что тот имел дочь одного из своего воспитанников, угрюмым взглядом. Делать нечего — пробовать и пытаться. Пошёл следом в сторону кабинета констебля, где его и того же Гантрама ожидал разнос насчёт вольности в содержании постельного развлечения.       Кирса лежала долго, испытывая противоречивые чувства: облегчение и горечь. Тишина вокруг казалась странной, но не давящей. Проще было не разбираться во всём этом. Зато угрозы подействовали, затрагивая простой страх перед болью и мучениями. Если бы только лишить себя жизни за одно движение, выпрыгнуть с окна, тогда никто не сможет ничего с этим поделать. Попросту не успеют. Через какое-то время она встала, обнаружив, что на ней надета длинная белая рубашка, и пошла к окну. Крепкая рама, стекло. Но… в узкую бойницу не пролезет даже голова. Шансов протиснуться нет. Уткнувшись туда между каменных откосов, Кирса смотрела вниз — вид открывался на лес и даль и чем-то успокаивал, хоть и навевал тоску. Возможно, что такой выбор не был случайным. Во всяком случае, смотреть на зимние кроны и снег было приятнее, чем пялиться в дверную щель и судорожно ловить любой шорох. Проверять комнату далее смысла не имело — ничего острого или смертельного здесь не оставили бы, раз Гардогу с чего-то взбрело в голову держать её живой. Ничто раньше не мешало ему брать её, когда и как заблагорассудиться, однако сейчас что-то поменялось. Девушка не знала, что и думать об этой перемене, чего от неё хотят. Впрочем, тот факт, что её не тронули хоть бы сейчас, радовал. Рано или поздно мужчина придёт снова за этим, но хоть какие-то минуты покоя. В новой обстановке как-то развезло — ни активных мыслей, ни прежней борьбы, ни сильных желаний, ни самих этих сил. Хотелось спать. Кирса, правда, присев устроилась у окна, не могла отказать себе в удовольствии посмотреть на наземный мир с его светом и жизнью. Всё казалось нереальным, как сон. Ещё высота, больше пятнадцати метров точно, ощущалась очень непривычно. С такого ракурса смотреть ещё не доводилось.       Провела так очень много часов без особого движения и без особых дум. Начало темнеть, один раз открылась дверь, но девушка не обернулась посмотреть, кто это и зачем к ней пришли. Это не тревожило. Что-то поставили на стол — ушли. Снова обороты замка. Только это вызвало лёгкую усмешку — попытки бегства наказуемы постепенным лишением пальцев. Если бы ей дали шанс, рискнуть можно было бы. Но за этим Рейнард следит теперь особо тщательно, да и прежде тот давил все попытки. Оставалось смириться с тем, что ей отсюда не выбраться, и выдохнуть, что хотя бы имеет сейчас возможность смотреть на лес и спать на удобной кровати. Обернувшись, она разглядела в полумраке на столе закрытую тарелку с едой и кувшин с питьём. Не хотелось ни пить, ни есть. Девушка продолжала смотреть на то, как вечереет, как солнце уходит, как искрится в последних переливах снег, как на небе, холодном и тусклом, проступают первые звёзды. В какой-то момент стало грустно за себя, за такую несправедливость, но она сдержала слёзы. Как стало бы проще, если бы удалось повеситься. Однако теперь приходилось мириться с настоящим или просто отрешиться от него настолько, что оно перестанет быть чем-то реально значимым. Если подумать, то ничего нового с ней не случится, а с этим она справляется. Прежнее не особо трогает за живое, которого почти не осталось. Значит, можно просто отпустить это всё. Медленно гаснуть, подобно этому закатному свету. Растворяться в днях. Если это поможет уйти хоть как-то. Кирса не заметила, как начала дремать у подоконника прямо на полу. Не самая удобная поза, да и стало прохладнее, но всё же неумолимо накатывал спокойный, глубокий сон. Она так и уснула, не встревоженная никем. Всякий свет померк, пришла ночь.