Он не был плохим

      Утро в Тюремном мире не приносило свежести. Оно просто случалось — небо за окном светлело до того же самого оттенка серого, который Кай видел вчера, позавчера и годы до этого. Солнце послушно занимало свою позицию в зените, подсвечивая неподвижную пыль, зависшую в застывшем воздухе гостиной Сальваторе.       Кай открыл глаза, не меняя позы. Он так и остался сидеть на полу у камина, прислонившись затылком к резному дереву кресла. Огонь давно погас, оставив после себя лишь горстку седого пепла и холодный камень. Бутылка бурбона, пустая и липкая, валялась рядом на боку.       Во рту стоял кислый привкус дешевого спирта. Кай пошевелил затекшей шеей, слушая сухой хруст суставов. Похмелье было слабым, почти незаметным, но оно раздражало, как зуд от старого шрама       В этом мире тишина имела свойство давить на перепонки. Обычно Кай заполнял её собственным трепом, фальшивым насвистыванием или звуком работающего телевизора, но сегодня тишина была другой. Она была пустой. Хоуп Майклсон ушла, и вместе с ней из дома выветрилось то странное, колючее напряжение, которое заставляло кровь двигаться быстрее. Она не просто хлопнула дверью — она выставила его идиотом в его собственном доме.       Он медленно поднял руку, рассматривая свои ладони. Вчера он едва не сорвался. Позволил девчонке увидеть слишком много, а она, не раздумывая, ударила в самое слабое место.       — «Единственный заключенный, который боится, что дверь откроется», — вслух повторил он её слова. Голос прозвучал хрипло и чуждо в пустом холле. — Очень поэтично, Майклсон. Прямо в духе твоего папочки.       Кай резко встал, отпихнув ногой пустую бутылку. Та с глухим стуком покатилась по паркету.       Он подошел к окну и дернул штору. Свет ударил по глазам, заставляя поморщиться. Мистик-Фоллс за окном выглядел как всегда: вылизанный, застывший, фальшивый. Дождь смыл ночную грязь, но ощущение декорации никуда не делось. Кай ненавидел этот город.       Каждый кирпич здесь напоминал ему о том, что он заперт.       Его взгляд упал на плед, брошенный Хоуп на пол. Серая шерсть валялась бесформенной кучей.       — Тратишь силы, чтобы всех вытравить... — пробормотал он, кривя губы. — А я-то думал, я просто экономлю на компании.       Он пнул плед в сторону и направился на кухню. Ему нужно было что-то, что перебило бы привкус вчерашнего разговора. Кофе. Черный и обжигающий.       Проходя мимо зеркала в прихожей, Кай остановился. На него смотрел человек с растрепанными волосами и шальным блеском в глазах — тот самый «сломанный инструмент», о котором она говорила.       Это определение задело его сильнее, чем если бы она назвала его убийцей. Инструмент. Вещь, которая больше не выполняет свою функцию.       Кай оперся ладонями о холодную поверхность комода, глядя в свое отражение.       — Ты ошибаешься, принцесса, — прошептал он зеркалу. — Сломанные инструменты не чинят. Ими вскрывают то, что не открывается по-хорошему. И если ты думаешь, что твоя мораль защитит тебя от того, что я задумал... значит, ты еще большая Майклсон, чем я предполагал.       Он ударил ладонью по стеклу.       Его бесило не то, что она ушла. Его бесило, что она была права. Она показала, что его «свобода» — это просто камера с очень высокими потолками. И самое паскудное было не в том, что она это увидела. А в том, что теперь он сам не мог об этом забыть.       Кай натянул куртку, которая всё еще хранила едва уловимый запах мокрой шерсти и чего-то острого, магического.       — Пора навестить нашу мученицу, — Кай нацепил свою самую широкую, фальшивую улыбку. — Нужно проверить, не захлебнулась ли она в собственном благородстве.       Он вышел из особняка, насвистывая ту же мелодию, что и вчера. Только теперь она звучала еще более вызывающе. Он шел к дому Беннет.

***

      Новый день не принес перемен. Этот мир по-прежнему напоминал застывший на вечной паузе кадр, где ничто не имело права на движение. Хоуп проснулась с гулом в висках и ощущением липкой недосказанности, которая за ночь только глубже пустила корни.       Она не собиралась ждать, когда Кай снова возникнет на её пороге с очередной порцией ядовитого гостеприимства. Среди запаха сушеных трав и пыльных гримуаров в доме Беннетов она чувствовала себя в относительной безопасности, но эта безопасность была иллюзорной — клетка оставалась клеткой, даже если пахла шалфеем.       Среди запаха сушеных трав и старых гримуаров, Хоуп чувствовала себя в большей безопасности, чем в компании непредсказуемого еретика. На кухонном столе она разложила ворох карт и заметок.       — Ладно, — прошептала она, очерчивая пальцем контуры штата Вирджиния на карте. — Кай зациклен на Асценденте, потому что это единственный путь, который он знает. Но... если этот мир — точный слепок две тысячи восемнадцатого года, значит, он скопировал всё. Не только дома и улицы, но и магические отпечатки.       Логическая цепочка выстроилась сама собой. В Мистик-Фоллс она была на чужой территории. Но в тысяче миль отсюда, на юге, стоял город, который её семья называла своим домом на протяжении веков.       Новый Орлеан.       Поместье Майклсонов должно быть в целости и сохранности. Со всеми архивами Фрейи и гримуарами Эстер — женщины, создавшей первых вампиров. Если где-то и существовала лазейка, способная пробить барьер без Асцендента, подсказка лежала в архивах первородных.       Хоуп действовала быстро. Она не знала, сколько времени ей понадобится, чтобы добраться до Луизианы, но её это не пугало.       Она нашла в кладовой дома Беннеттов прочный рюкзак и начала наполнять его необходимыми вещами: мешочки с солью, пучки шалфея, тяжелые свечи и самые важные гримуары Бонни.       Она вышла на подъездную дорожку соседнего дома, где стоял массивный внедорожник. Бросив вещи на переднее сиденье, Хоуп на мгновение замерла. Взгляд невольно скользнул к линии горизонта, а затем к густому лесу. Она не видела Кая, но кожей чувствовала, что город наблюдает за ней тысячами пустых окон.       Она не знала, что Паркер стоит всего в пяти шагах от неё, прислонившись к стволу старого дуба.       Кай наблюдал за каждым её движением сквозь пелену заклинания невидимости. Магия еретика послушно искажала пространство вокруг него, превращая его в пустоту. Он видел, как она поправляет лямки рюкзака, как решительно сжимает ключи.              «Смотрите-ка, чудо-девочка решила сменить декорации», — подумал он, кривя губы в усмешке. — «Думаешь, если уедешь подальше от особняка, стены исчезнут?»       Хоуп нажала кнопку пуска двигателя. Мотор отозвался тяжелым рокотом, разрывая стерильную тишину пригорода. Когда машина тронулась, Кай, не снимая заклинания, рванул следом. Ему не нужно было бежать — как только внедорожник замедлился у поворота, он легко запрыгнул на заднее сиденье.       Машина была просторной, в салоне пахло старой кожей и пылью. Кай устроился сзади, максимально расслабившись. Для Хоуп заднее сиденье было пустым, но он сидел там, глядя в зеркало заднего вида на её напряженный профиль.       Выезжая на главную дорогу, Майклсон в последний раз взглянула в зеркало заднего вида на пустой дом Бонни, а затем — на уходящую вдаль дорогу. Мистик-Фоллс оставался позади.       Дорога тянулась часами. Мистик-Фоллс остался позади, сменившись бесконечной лентой шоссе. Маршрут тянулся через застывшие городки. За окном мелькали полузаброшенные мотели с облупленными вывесками и уютные с виду закусочные, где на столах всё еще лежали салфетки. В одном месте Хоуп заметила старый театр с выцветшей афишей, обещавшей премьеру, которой не суждено было состояться. В другом — маленькую часовню, затерявшуюся среди низких деревянных домов.       Хоуп несколько раз останавливалась, выходя из машины, чтобы размять ноги. Она стояла у обочины, вдыхая тяжелый воздух, пропитанный запахом бензина. В эти моменты Кай тоже выходил, оставаясь в паре метров от неё. Он видел, как она сжимает кулон, как её плечи вздрагивают от усталости. Ему хотелось окликнуть её, напугать или просто съязвить по поводу её плейлиста, но он молчал. Наблюдать за тем, как Майклсон пытается сбежать, было куда интереснее.       Мысли Хоуп были настолько заняты другим, что она просто не замечала присутствия Паркера.       Она думала о семье.       Со смерти матери и отца прошло всего пару лет. С того самого дня Хоуп поклялась больше никогда не возвращаться домой. Память о нем жгла слишком сильно, а боль потери была настолько острой, что мысль о знакомых улицах вызывала тошноту. Все встречи с семьей обычно проходили в стенах школы.       Иронично, что место, от которого она бежала столько лет, теперь казалось единственным спасением.       Когда до Нового Орлеана оставалось всего десять миль, Хоуп окончательно сдалась. Усталость навалилась бетонной плитой. Она свернула к неприметному отелю у дороги. Тусклый неон едва мерцал в вечных сумерках.       Забрав ключи на пустом ресепшене, она поднялась в номер. Хоуп не стала включать свет. Она просто рухнула на широкую кровать прямо в ботинках. Тело мгновенно обмякло, веки налились свинцом, и она провалилась в тяжелый, беспросветный сон.       Кай стоял в углу комнаты, всё еще невидимый, смотрел на её неподвижную фигуру, слушая её глубокое, ровное дыхание. В номере пахло пылью, старыми обоями и тем самым дешевым освежителем, который во всех мотелях мира пахнет одинаково.       Он медленно снял заклинание. Пространство дрогнуло, и его силуэт проступил из темноты. Он прошел к окну, отодвинул грязную занавеску и секунду смотрел на пустую трассу, уходящую в сторону Луизианы.       — Добро пожаловать в твой личный склеп, Майклсон, — негромко произнес он, и в его голосе прозвучало предвкушение. — Посмотрим, что ты будешь делать, когда поймешь, что в твоем великом городе стены всё такие же холодные.       Кай чувствовал азарт. Он знал, что такое одиночество в месте, которое когда-то было твоим. Он провел десятилетия в Портленде, где каждый угол напоминал ему о том, как его ненавидели. Теперь была её очередь. Он хотел увидеть, как её хваленая выдержка даст трещину, когда она пройдет по улицам Французского квартала и не встретит там никого, кроме собственного эха. Ему нужно было шоу. И Хоуп Майклсон, возвращающаяся в город своей боли, обещала стать лучшим представлением за последние годы.       Он выудил из кармана пачку крекеров, которую прихватил на заправке, пока она отвернулась, и с сухим хрустом откусил кусок, не сводя с неё глаз.       — Спи, чудо-девочка, — усмехнулся он, устраиваясь в старом обшарпанном кресле напротив кровати.

***

      Хоуп проснулась не сразу, с трудом пробираясь сквозь вязкий сон. Веки дрожали, дыхание сбилось, а мышцы не желали подчиняться. Под щекой ощущалось тепло, такое чужое для этого мертвого мира. Она распахнула глаза и столкнулась взглядом с Ребеккой.       Мысль, что это невозможно, мелькнула раньше, чем перехватило грудь. Крик застрял в пересохшем горле. Тётя сидела рядом, положив ладонь на край одеяла, а за её плечом выстраивались знакомые силуэты: Фрейя с влажным блеском в глазах, ухмыляющийся Кол, молчаливый Марсель. В дверях замер Элайджа в своем безупречном костюме.       Но главное было в другом. Клаус сидел на краю кровати, и матрас ощутимо прогибался под его весом. Он убрал локон с её лба — ладонь была теплой. А с другой стороны, обнимая её за плечи, сидела Хейли.       — Мама? — выдохнула Хоуп, и это слово едва не разорвало ей легкие.       Хейли улыбнулась — той самой открытой, сильной улыбкой, от которой всегда пахло свободой. Она прижала Хоуп к себе, и это касание было слишком реальным для галлюцинации.       — Мы с тобой, — прошептала Хейли, целуя её в макушку. — Тебе больше не нужно бежать, волчонок.       Хоуп зажмурилась, боясь, что стоит ей моргнуть, и это видение рассыпается пылью, как и всё остальное в Тюремном мире. Но тепло рук матери было ощутимым также, как прикосновение отца по волосам.       — Мне это снится? — прошептала она, и её голос сорвался на грани рыдания.       — Если это сон, то мы видим его вместе, — негромко ответил Никлаус, и в его глазах Хоуп увидела то самое бесконечное обожание, которое всегда заставляло её чувствовать себя в безопасности. — Ты проделала долгий путь, Хоуп.       Элайджа сделал шаг вперед, поправляя манжеты.       — Мы всегда говорили, что семья — это «всегда и навечно», — произнес он своим бархатным голосом. — Неужели ты думала, что мы позволим кому-то разлучить нас?       Кол фыркнул, но в этом звуке не было злости, только привычное мальчишество:       — Ну, честно говоря, выбраться было непросто, но ради тебя я готов потерпеть даже общество Элайджи в замкнутом пространстве.       Марсель молча кивнул ей, и в его взгляде читалось признание её силы, а Фрейя снова сжала её ладонь, передавая через это касание спокойствие и уверенность.       В комнате мотеля стало тесно от их присутствия, но эта теснота не душила — она согревала. Хоуп глубоко вдохнула. Воздух пах старым деревом, дорогим парфюмом Элайджи, краской, которой всегда пахли руки отца, и едва уловимым ароматом бурбона. Это был запах её дома.       Она медленно выдохнула, чувствуя, как колоссальное напряжение, копившееся годами, наконец-то покидает её тело. Мысли о Кае Паркере, о Тюремном мире, о бесконечной дороге отошли на второй план, становясь чем-то незначительным и далеким.       — Ты дома, маленький волчонок, — повторил Клаус, накрывая её руку своей. — Теперь мы рядом. И никто больше не причинит тебе боли.       Хоуп закрыла глаза, позволяя себе просто верить. В этом моменте не было места сомнениям. Солнце за окном больше не казалось застывшим — оно светило ласково, предвещая долгий, тихий вечер в кругу тех, кого она любила больше жизни.       Впервые за долгое время Хоуп Майклсон не нужно было быть воином. Она снова была просто дочерью, окруженной своей семьей. Она устроилась удобнее, прижавшись к плечу Хейли, и слушала, как они начинают негромко переговариваться между собой, обсуждая какие-то пустяки, словно никогда и не расставались.       — Нам пора идти, дорогая. Ужин уже готов, и Марсель обещал, что сегодня будет лучший бурбон в городе, — Ребекка мягко потянула Хоуп за руку, побуждая её подняться.       Хоуп послушно встала, чувствуя невероятную легкость во всем теле. Усталость от долгой дороги, гул в голове и тяжелые мысли — всё это осталось в той, другой реальности, которая теперь казалась лишь дурным сном. Она вышла из комнаты вслед за семьей, и перед ней распахнулись широкие двери их особняка во Французском квартале.       Она оказалась на террасе второго этажа, выходящей во внутренний дворик. Воздух здесь был именно таким, каким она его помнила: теплым, влажным и пропитанным ароматом цветущего жасмина. Внизу, за столом, уже горели свечи, их мягкий свет дрожал на хрустале и серебре.       — Иди к нам, Хоуп, — Клаус стоял внизу, глядя на неё снизу вверх. — Мы ждали тебя слишком долго.       Она спустилась по кованой лестнице, каждый шаг которой отдавался приятным, знакомым звоном. Во дворике было шумно и уютно. Кол о чем-то спорил с Марселем, Элайджа аккуратно разливал вино по бокалам, а Фрейя зажигала последние фонарики, развешанные на ветвях старого дуба.       Это был тот самый идеальный вечер, который она сотни раз рисовала в своем воображении. Вечер, где никто не умирает, где нет врагов, где семья Майклсонов снова в сборе в своем истинном доме.       Хоуп села на свое место рядом с отцом. Перед ней стояла тарелка с её любимым гумбо, а из открытых ворот доносились приглушенные звуки джаза, играющего где-то на Ройал-стрит.       — За Хоуп, — Элайджа поднял бокал, обводя всех взглядом. — За её возвращение домой. И за то, что «всегда и навечно» — это не просто слова.       — Всегда и навечно, — хором повторили остальные.       Хоуп сделала глоток вина, чувствуя его терпкий вкус, и впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась. Она слушала их смех, язвительные замечания Кола и спокойный голос Элайджи. Клаус накрыл её ладонь своей и слегка сжал, подтверждая: это правда, это происходит, мы здесь.       — Знаешь, — прошептал он ей на ухо, пока Ребекка рассказывала какую-то забавную историю. — Я всегда знал, что ты найдешь дорогу назад. Ты ведь Майклсон. Ты — наше величайшее достижение.       Хоуп прислонилась головой к его плечу, закрывая глаза. Мир вокруг был наполнен теплом, любовью и безопасностью. Ей хотелось, чтобы эта минута замерла навсегда. Чтобы джаз не умолкал, свечи не гасли, а отец никогда больше не отпускал её руки.       Но буквально через секунду краем глаза заметила нечто странное. На другом конце стола, между Элайджей и Марселем, возник лишний стул. Его там не было секунду назад, но он вписался в интерьер так естественно, будто всегда стоял на этом месте.       На стуле, небрежно скрестив ноги, сидел Кай.       На нем была та же одежда, в которой она видела его в тюремном мире, и он выглядел чужеродным в этом благородном собрании. В руках он вертел пустой бокал, а на губах застыла издевательская ухмылка. Он молчал, просто переводя взгляд с одного Майклсона на другого, как зритель в театре, который знает, что актер вот-вот забудет слова.       Странно было то, что никто из семьи его не замечал. Кол продолжал что-то увлеченно рассказывать, Элайджа вежливо кивал, а Ребекка поправляла свечи, едва не задевая локтем плечо Паркера.       — Папа? — негромко позвала Хоуп, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода. — Ты видишь его?       Клаус повернулся к ней, и его улыбка была такой же безупречной, как и минуту назад.       — Кого, волчонок? Мы здесь только своей семьей. Тебе не о чем беспокоиться.       — Привет, Хоуп, — внезапно произнес Кай. Его голос прорезал шум семейного ужина, как лезвие бритвы — тонко и болезненно. — Миленько тут у вас. Прямо как в рекламе идеальной жизни, которую ты крутишь у себя в голове.       — Уходи, — прошипела она, вцепляясь в край стола.       Кай спрыгнул со стула и не спеша обошел стол. Он остановился прямо позади Клауса и, к ужасу Хоуп, положил руки на плечи её отца. Клаус даже не вздрогнул. Он продолжал смеяться, но теперь этот смех звучал как зацикленная аудиозапись.       Хоуп смотрела на отца, и в её сердце всё еще теплилась надежда, что этот момент можно спасти. Что можно просто закрыть глаза, не слушать этот вкрадчивый, язвительный голос и остаться здесь, в безопасности.       Но Кай не собирался давать ей такого шанса. Он не просто присутствовал здесь, а бесцеремонно хозяйничал в её сознании.       — Знаешь, в чем твоя проблема, Хоуп? — Кай беспардонно потянулся через стол и пальцем зацепил кусочек еды из тарелки Элайджи. — Ты слишком сентиментальна. Построила этот мир из сказок, и всерьез думала, что я позволю тебе этим наслаждаться?       Он обошел стол, и с каждым его шагом яркие краски Нового Орлеана тускнели, становясь серыми, как старая кинопленка.       — Это ведь я, — он ткнул себя пальцем в грудь и картинно поклонился. — Я — главный спонсор твоих кошмаров. И мне стало чертовски скучно сидеть и ждать, пока ты тут пускаешь слюни по идеальной семье.       Он подошел к Клаусу и, прежде чем Хоуп успела выкрикнуть заклинание, с силой щелкнул её отца по носу. Лицо Клауса на мгновение пошло рябью, как отражение в грязной луже.       — Перестань! — выдохнула Хоуп, чувствуя, как по щекам текут слезы ярости. — Зачем ты это делаешь?!       — Потому что это фальшивка, — Кай резко подался вперед, его лицо оказалось в сантиметре от её лица. В его глазах плясали искры искреннего наслаждения от того, как он разрушает её покой. — Твои родители мертвы. И на самом деле ты сидишь в грязном мотеле.       Он схватил со стола нож и с противным скрежетом провел им по тарелке, заглушая звуки джаза. От этого звука Ребекка и Фрейя замерли, их лица стали безжизненными, как на старых фотографиях.       — Посмотри, что я сделаю с твоим идеальным папочкой, — Кай ухмыльнулся и, замахнувшись, толкнул Клауса в грудь.       Силуэт рассыпался на тысячи черных хлопьев сажи, которые тут же закружились в воздухе, забиваясь Хоуп в рот и глаза. Следом начали исчезать и остальные. Ребекка, Элайджа, Марсель — они таяли, превращаясь в удушливый дым. Красивый дворик особняка Майклсонов осыпался, обнажая обшарпанные стены дешевого номера.       Кай стоял посреди этого распадающегося мира, единственный четкий и реальный объект, и на его лице сияло торжество. Он намеренно точностью вырывал её из тепла обратно в холод, просто потому что мог.       — Ну вот, — он обвел руками пустую, погруженную в сумерки комнату мотеля. — Так гораздо лучше. Нет ничего хуже ложных надежд, не так ли? Добро пожаловать обратно в ад, Майклсон. Соскучилась?       Хоуп сидела на кровати, тяжело дыша, и смотрела на него взглядом, полным такой ненависти, которая могла бы испепелить этот город. А Кай просто стоял напротив, довольный собой, и в его взгляде читалось: «Давай, возненавидь меня еще сильнее. Это хотя бы по-настоящему».       Ярость вспыхнула в ней так внезапно и мощно, что воздух в комнате завибрировал, заставляя лампочку под потолком лопнуть. Хоуп хотела уничтожить его.       — Ты... ничтожество! — выплюнула она.       Прежде чем Кай успел хотя бы моргнуть или отпустить очередную шутку, Хоуп вскинула руку. Невидимая волна чистой, первобытной магии Майклсонов врезалась ему в грудь с силой разогнавшегося грузовика.       Кай отлетел назад, снося собой тяжелый деревянный комод. Его тело с глухим ударом впечаталось в стену, отчего по старым обоям поползли глубокие трещины. Штукатурка посыпалась ему на плечи, но Хоуп этого было мало. Она сделала шаг вперед, и её глаза на мгновение вспыхнули янтарным светом — в ней проснулся волк, требующий крови за оскверненную память о стае.       — Motus! — выкрикнула она, и Кая прижало к стене еще сильнее, словно его придавило многотонным прессом.       Его ноги болтались в паре десятков сантиметров от пола, а пальцы судорожно впились в пустоту, пытаясь найти опору. Хоуп подошла вплотную, тяжело дыша. Её трясло от накопившейся боли, от горечи потери, которую он только что цинично расковырял.       — Ты думаешь, это игра? — прошипела она, и её магия начала сдавливать ему горло. — Ты думаешь, что можешь залезть ко мне в голову и трогать мою семью?       Кай хрипел, его лицо начало краснеть, а на виске вздулась вена. Но даже в этот момент, когда смерть была в нескольких секундах давления, его губы растянулись в кровавой, безумной ухмылке. Он не пытался сопротивляться или высасывать её магию — он наслаждался этим хаосом.       — Да... — выдавил он сквозь сжатые зубы, и капля крови скатилась из уголка его рта. — Вот она... настоящая... Хоуп. Без... этих... розовых соплей.       — Заткнись! — Хоуп сделала резкий жест рукой, и Кая швырнуло в другую сторону, прямо через оконную раму.       Стекло разлетелось на тысячи острых осколков, которые дождем посыпались на асфальт парковки. Кай рухнул вниз, на капот внедорожника Хоуп, с металлическим лязгом прогибая крышу машины.       Она стояла у разбитого окна, и ветер Тюремного мира трепал её волосы. Внутри всё еще горел пожар, но вместе с ним пришло пугающее осознание: он добился своего. Он вытащил из неё ту тьму, которую она так старательно прятала за маской прилежной ученицы школы Сальваторе.       Он пролежал на помятом капоте еще пару секунд, глядя в серое небо, а затем вдруг издал короткий, хриплый смешок. Медленно, кряхтя и потирая ушибленную поясницу, он принял сидячее положение. Его футболка была порвана, на скуле наливалась ссадина, а в волосах поблескивали осколки стекла, но вид у него был такой, будто он только что сошел с аттракциона, который ему очень понравился.       — Вау, — выдохнул он, сплевывая кровь на асфальт и поднимая взгляд на Хоуп. — Десять из десяти за исполнение, Майклсон. Прямо в стиле «классический Клаус в плохой четверг». Очень эффектно.       Он соскользнул с машины, пошатнулся, но удержал равновесие. Отряхнув пыль с колен, Кай задрал голову, щурясь от неонового света вывески, и как ни в чем не бывало поправил воротник.       — Слушай, я, конечно, ценю экспрессию, но если ты планировала превратить мой позвоночник в пазл, то стоило целиться чуть левее, — он широко и совершенно искренне улыбнулся, будто они не только что пытались друг друга уничтожить, а просто обменялись колкостями за завтраком. — Хотя, признаю, встряска была что надо. Сразу чувствуешь себя живым, да?       Хоуп молчала, не зная, что её бесит больше: то, что он разрушил её сон, или то, что её ярость не произвела на него никакого впечатления, кроме эстетического удовольствия.       Кай тем временем подошел к водительской двери внедорожника и по-хозяйски похлопал по крыше, которая теперь была украшена внушительной вмятиной.       — Так что, Майклсон? — он небрежно облокотился на машину, игнорируя тот факт, что Хоуп всё еще может испепелить его одним взглядом. — Пар мы выпустили, семейную драму обсудили, номер в отеле я тебе окончательно разнес... Мы едем в Новый Орлеан или ты еще не всё здесь уничтожила?       Он посмотрел на неё с живым любопытством, ожидая ответа. В этом мире, где время стояло на месте, Кай Паркер был единственным, кто двигался вперед с такой пугающей легкостью, превращая любое насилие в плохую шутку.       Хоуп ещё несколько секунд смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как яростный огонь внутри постепенно сменяется ледяным спокойствием. Её всё еще трясло, но она понимала одну простую и отвратительную истину: Кай Паркер прав. Весь этот идеальный мир с улыбающимся отцом и теплым гумбо был лишь набором пикселей, созданным её собственным отчаянием. А этот помятый, истекающий кровью психопат на парковке — единственный объект в радиусе тысячи миль, обладающий настоящим пульсом и собственной волей, пусть и извращенной.       Она не удостоила его ответом. Хоуп просто развернулась, подхватила свой рюкзак, который так и остался лежать на кровати, и вышла из номера.       Когда она спустилась на парковку, Кай всё еще стоял у машины, насвистывая какой-то мотивчик и рассматривая вмятину на капоте, словно это был арт-объект.       — О, решила не брать пешее сопровождение? Разумно, — хмыкнул он, когда Майклсон подошла ближе. — Ноги у меня красивые, но ходить я не люблю.       Хоуп молча подошла к водительской двери, рывком открыла её и бросила рюкзак на заднее сиденье. Она чувствовала его торжествующий взгляд на себе. Он знал, что она не уедет без него. Не потому, что он ей нужен, а потому, что тишина этого мира пугала её теперь гораздо больше, чем его присутствие.       — Сядешь сзади, — бросила она, наконец посмотрев ему прямо в глаза. Голос её был сухим и безэмоциональным. — Если я увижу твоё лицо в зеркале заднего вида дольше секунды или если ты хоть раз заикнёшься о моей семье... я выкину тебя из машины на ходу. И мне будет плевать, сколько костей ты себе сломаешь на этот раз.       Кай картинно прижал руку к груди, изображая глубокое ранение в самое сердце, но его глаза смеялись.       — Сзади, так сзади. Как скажешь, капитан, — он обошел машину и запрыгнул на заднее сиденье, с комфортом развалившись на кожаных креслах. — Кстати, отличный выбор внедорожника. Подвеска мягкая, я почти не почувствовал, как ты мной капот промяла.       Хоуп села за руль, сжала пальцами руль так, что кожа на нем заскрипела, и завела мотор. Рев двигателя в утренней тишине прозвучал как вызов. Она включила передачу и резко вывернула на дорогу, ведущую к городу.       — Новый Орлеан, — прошептала она самой себе, глядя на указатель.       — Новый Орлеан! — радостно эхом отозвался Кай с заднего сиденья. — Надеюсь, у твоих предков в баре осталось что-нибудь покрепче той иллюзорной бурды, которую ты пила во сне. Нам обоим не помешает выпить.       Хоуп прибавила газу, стараясь сосредоточиться на линии горизонта. Десять миль. Всего десять миль до места, которое она ненавидела и любила одновременно. И теперь ей предстояло войти в этот город в компании человека, который только что превратил её единственную счастливую мечту в пепел.       Дорога до Нового Орлеана тянулась сквозь густые луизианские болота. Пейзаж за окном становился всё более мрачным: узловатые кипарисы, свисающий мох и неподвижная серая вода, в которой замерли отражения облаков. В салоне внедорожника стояла такая тяжелая тишина, что звук шин по асфальту казался оглушительным.       Хоуп всё еще потряхивало от остаточного адреналина. Перед глазами до сих пор стоял рассыпающийся в сажу отец и торжествующее лицо Паркера. Она смотрела только вперед, на серую ленту шоссе, стараясь не моргать.       Кай на заднем сиденье вел себя подозрительно спокойно. Он развалился на кожаном диване, закинув ноги на спинку соседнего кресла. Он вывернул её душу наизнанку, посмеялся над её болью, а теперь сидел там, в тени, абсолютно довольный собой.       — Знаешь, что самое забавное в этих краях? — Кай подался вперед, нарушая границы её личного пространства. В зеркале заднего вида Хоуп увидела его глаза — в них не было ни капли раскаяния. — Влажность. Она здесь такая, что кажется, будто мир вокруг тебя медленно гниет. Очень символично для твоего возвращения, не находишь?       Хоуп не ответила. Она даже не взглянула в зеркало.       — Ну же, Майклсон. Неужели мы будем молчать всю дорогу? — он усмехнулся, поправив порванный воротник футболки. — Я ведь видел, как ты смотрела на своего папочку. Столько боли, столько нерастраченной любви... Ты ведь понимаешь, что ты сейчас едешь к нему на свидание? К его теням, к его вещам, к его запаху, который пропитал там каждый угол.       — Заткнись, Кай, — её голос был тихим, сухим, как треск ломающейся ветки.       — О, она заговорила! — он картинно всплеснул руками. — И сразу — грубости. А я ведь просто пытаюсь развлечь нас. Этот мир чертовски скучный, когда в нем нет никого, кроме одной злой ведьмы и одного непонятого гения.       Кай снова откинулся назад, насвистывая какой-то джазовый мотив — нестройно и фальшиво, намеренно издеваясь над музыкальной традицией города, к которому они приближались.       Для Хоуп эта дорога была путем в личный ад. Она возвращалась туда, где каждый камень кричал о потере, и делала это в компании существа, которое питалось её страданием. Ирония ситуации была почти осязаемой: она искала силу в прошлом своей семьи, но единственным «семейным» опытом Майклсонов в этот момент было присутствие рядом паразита, который знал о её боли больше, чем она готова была признать сама. Хищник не просто ехал на заднем сиденье — он уже давно обосновался у неё в голове.              Впереди показались первые знакомые очертания Нового Орлеана. Хоуп сбросила скорость, въезжая на узкие улицы Французского квартала. Колеса загрохотали по брусчатке.       Город встретил их тишиной. Никаких уличных музыкантов, никаких пьяных толп на Бурбон-стрит, никакого запаха жареных пончиков и жженого сахара из «Cafe Du Monde».       Хоуп смотрела на балконы, затянутые мхом, и её пальцы сильнее сжимали руль. Когда-то это была абсолютная территория Марселя Жерара. Короля, который выстроил здесь свою империю. В её памяти этот квартал всегда пульсировал кровью, чужими секретами и джазом. Здесь каждый переулок знал имя её семьи, ненавидя и благоговея одновременно.       — М-да, — Кай прилип к окну, с интересом разглядывая пустые витрины магазинов. — Твои предки умели выбирать места.       Хоуп не ответила. Она резко вывернула руль, сворачивая с узкой улочки прямо к высоким глухим воротам Компаунда — родового особняка Майклсонов, который местные веками называли Бойней.       Она остановила машину перед тяжелыми воротами. Двигатель заглох, и в ту же секунду на них навалилась тишина мертвого города.       — Приехали, — бросила она, не оборачиваясь.       Хоуп вышла из машины, стараясь не смотреть в сторону Кая, который неспешно выбирался с заднего сиденья. Девушка подошла к массивной двери, прижала ладонь к дереву и негромко произнесла заклинание крови. Внутри механизма что-то тяжело щелкнуло. Створки со скрипом разошлись, впуская её в дом, который пах пылью, сухим деревом и... чем-то еще. Чем-то слишком живым для пустого мира.       Но как только Кай сделал шаг и попытался переступить порог, воздух перед ним резко загустел. Пространство вспыхнуло багровым светом. Невидимый барьер с низким гулом ударил его в грудь, отбросив назад на брусчатку.       — Какая ирония, — Кай медленно поднялся, отряхивая пыль с колен, и прислонился к дверному косяку с внешней стороны. Его глаза с азартом блестели в темноте. — Твой дом защищает тебя от таких, как я.       Хоуп сделала шаг внутрь. Холл тонул в темноте. Воздух здесь был неподвижным и холодным, как в склепе.       Она подняла руку, и тихий шепот заклинания сорвался с её губ.       — Phasmatos Incendia.       В ту же секунду по всему периметру холла, от кованых настенных бра до массивной хрустальной люстры под потолком, вспыхнули сотни свечей. Огонь заплясал на позолоте рам и отполированном дереве лестницы. Дом словно вздрогнул, просыпаясь от долгого сна, и тени заметались по углам, прячась от внезапного света. Только теперь, в этом дрожащем золотистом сиянии, Хоуп увидела, насколько особняк Майклсонов остался прежним — величественным, пугающим и бесконечно одиноким.       Она обернулась. Кай стоял по ту сторону невидимой черты, и багровая дымка барьера всё еще едва заметно вибрировала между ними.       — Ну что, маленький волчонок? — Кай прислонился к дверному косяку, и свет свечей выхватил его наглую ухмылку. — Оставишь меня здесь, как бездомного пса, или всё-таки рискнешь впустить убийцу в свою святыню?       Хоуп несколько секунд смотрела на Кая, стоявшего по ту сторону невидимой черты. В его глазах, несмотря на наглую ухмылку, она видела отблеск того самого мальчика, который когда-то стоял на коленях в луже крови на кухонном полу. Она знала, что впускать его — безумие. Но тишина Нового Орлеана давила на уши, а пустой особняк казался слишком огромным для неё одной.       — Проходи, Кай, — сухо произнесла она, опуская руку. Багровое свечение мгновенно погасло, пропуская внутрь холодный сквозняк. — Но ничего не трогай. Если попытаешься устроить здесь свое обычное шоу, я выброшу тебя за порог. И во второй раз этот барьер просто переломает тебе кости.       Кай выждал театральную паузу и переступил порог. Как только его подошвы коснулись паркета, по всему дому пронесся глубокий, низкий гул. Свечи в люстрах вспыхнули ярче, заливая золотистым светом портреты на стенах.       — Уютненько, — Кай обвел взглядом парадную лестницу, втягивая носом воздух. — Пахнет старыми деньгами, семейными тайнами и... о, бурбон! Я же говорил, что он тут должен быть.       Он бесцеремонно направился к бару. Хоуп же осталась в центре зала, глядя, как пламя свечей отражается в темных окнах.       Хоуп закрыла глаза. Она чувствовала. Магия Майклсонов в этом месте была настолько плотной, что её можно было ощутить кожей. Но это не была магия живых людей, а остаточное эхо, усиленное Тюремным миром.       Резкий звон хрусталя разрезал тишину — Кай достал с полки стакан. Хоуп открыла глаза. Паркер щедро плеснул себе векового бурбона и по-хозяйски облокотился на старинную деревянную стойку. Он явно наслаждался атмосферой этого места. Кай сделал глоток и довольно прикрыл глаза, словно купаясь в воздухе, пропитанном чужим могуществом и пролитой здесь кровью.       Еще пару часов назад она впечатала его в стену мотеля за одно лишь слово, выжигая свой гнев дотла. Но ярость не бывает бесконечной. Сейчас, глядя на то, как этот психопат расслабленно пьет бурбон, бесцеремонно касаясь наследия её семьи, Хоуп не чувствовала желания снова ломать ему кости. Внутри не осталось ничего, кроме усталости.       Она молча отвернулась и направилась к лестнице. Дерево перил под её ладонью было холодным и гладким. Каждый шаг сопровождался сухим скрипом ступеней, который в абсолютной тишине особняка звучал оглушительно. Ей нужно было остаться одной. Смыть с себя въевшуюся дорожную грязь и этот бесконечный день.       Коридор второго этажа встретил её плотным полумраком. Хоуп шла медленно, не торопясь, словно резкое движение могло разрушить хрупкую геометрию места. Воздух здесь отдавал легкой затхлостью, но сквозь неё всё ещё пробивался тот самый запах дома, от которого болезненно сдавливало горло.       Она остановилась у своей двери. Пальцы легли на металлическую ручку. Хоуп замерла, чувствуя, как сердце бьется тяжелыми, редкими ударами о ребра, и толкнула створку.       Комната встретила её прошлым. Здесь время будто застыло в тот момент, когда ей было всего шесть. На полках стояли книги, рядом на прикроватной тумбе — рамка с фотографией, где она была вместе с отцом и матерью. Клаус держал её на руках, а Хейли улыбалась в объектив так светло, что сердце болезненно сжалось. Хоуп провела пальцами по стеклу, едва касаясь, словно боялась, что прикосновение сотрёт лица. Горло перехватило, и из глаз предательски скатилась слеза, упав прямо на фото.       Она обошла комнату, дотронулась до плюшевого волка, который когда-то был её любимой игрушкой, и на секунду позволила себе окунуться в то беззаботное время, когда мир казался простым. Но чем дольше она оставалась здесь, тем сильнее нарастало ощущение пустоты. Воспоминания давили, и Хоуп быстро вытерла щёку, заставив себя выпрямиться.       Покинув свою детскую, девушка направилась дальше по коридору — к дверям спальни Хейли. Дверь поддалась почти бесшумно. Здесь всё было иначе: никакой показной роскоши, только строгая практичность. Стоило лишь приоткрыть створки большого гардероба, как на Хоуп пахнуло едва уловимым запахом кожи, хвои и чего-то неуловимо родного. Внутри висели куртки, простые фланелевые рубашки и мягкие кардиганы — Хейли всегда предпочитала удобство.       Хоуп провела ладонью по ткани висящего с краю свитера, чувствуя, как снова болезненно сжимается горло. Вещи без хозяина всегда выглядят как брошенная броня. Она торопливо выбрала простые, чистые джинсы и мягкий объемный свитер, аккуратно сложив их на край кровати.       Только после этого она направилась в ванную. Зеркало безжалостно отразило усталость: тёмные круги под глазами, спутанные волосы, тушь, оставившая грязные разводы на веках. Майклсон нахмурилась, разглядывая себя, и едва заметно качнула головой, будто отталкивая это отражение.       Я выгляжу как мертвец. Некромант мне бы позавидовал.       Струи горячей воды смывали с кожи не только дорожную пыль и кровь, но и ту удушливую тяжесть, которую оставил после себя Кай в её голове. Хоуп стояла под душем, закрыв глаза, и пыталась сосредоточиться на реальности: на кафеле под ногами, на запахе лавандового мыла, на собственном дыхании. Ей нужно было смыть с себя этот вечер. Весь этот проклятый день.       Когда она вышла из ванной, насухо вытерла волосы и натянула выбранные вещи — плотные джинсы и уютный свитер матери, — тяжесть в груди никуда не делась, но Хоуп почувствовала себя чуть более защищенной. Словно эта ткань была щитом. Теперь она хотя бы внешне снова была похожа на Хоуп Майклсон, а не на загнанного зверя.       Хоуп спускалась по широкой лестнице, чувствуя, как влажные волосы холодят шею. Каждый шаг отдавался в пустом холле глухим эхом. Дом, который должен был стать её крепостью, сейчас ощущался огромным склепом, где в каждом углу пряталась тень того, кого она потеряла.       Она нашла Кая в большой гостиной. Он не просто пил — он обживал это пространство с той беспардонностью, на которую способен только человек, привыкший брать всё, что не прибито к полу. Паркер развалился в глубоком кожаном кресле Клауса, закинув ноги на кофейный столик. В одной руке он держал хрустальный стакан с янтарной жидкостью, а в другой — небольшую деревянную фигурку волка, которую Хоуп когда-то вырезала вместе с отцом.       Он вертел фигурку в пальцах, подбрасывая её и ловя с ловкостью фокусника. Услышав её шаги, он не обернулся, лишь слегка наклонил голову.       — Знаешь, Майклсон, у твоей семейки странное представление о комфорте, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала та самая небрежная легкость, но без привычного яда. — Слишком много истории в каждом углу. Хотя бурбон... бурбон у Клауса был что надо. Настоящий, выдержанный. Не то что та бурда из бензоколонок.       Хоуп стояла в дверях, не делая ни шага навстречу. Влажные волосы тяжелыми прядями лежали на плечах, и кашемир Ребекки, такой мягкий и теплый, сейчас казался чужим, почти ворованным. Она видела, как Кай вертит в руках деревянного волка — крошечный обломок её детства, вырезанный отцом в одну из тех редких ночей, когда в этом доме было спокойно.       Видеть фигурку в его пальцах было почти физически больно, но Хоуп подавила в себе желание вырвать её. Гнев выгорел до пепла, оставив после себя лишь усталость.       — Бурбон переживет и этот мир, и нас с тобой, — отозвалась она.       Она проследила за тем, как Кай поставил волка на стол. То, с какой аккуратностью он это сделал, на секунду выбило её из колеи больше, чем если бы он просто швырнул игрушку в камин. Эта внезапная нормальность в его жестах пугала — она напоминала о том, что под слоями психопатии и яда всё еще скрывается человек, способный осознавать ценность вещей.       — Давай так, Майклсон. Сегодня мы не будем портить друг другу настроение. Завтра мы перевернем этот дом вверх дном и найдем способ свалить отсюда. А сегодня... — он ловко откупорил бутылку, и по комнате разлился густой аромат винограда. — Сегодня мы просто поужинаем. По-настоящему.       Хоуп посмотрела на него, потом на пустой, но величественный зал. Мысль о том, чтобы на один вечер перестать быть «спасительницей», вечно обязанной кому-то и за что-то, и просто замереть в этом призрачном тепле, оказалась неожиданно заманчивой.       Но тепло было иллюзией. Как и их перемирие. Она смотрела, как Кай ставит бутылку на стол, и холодная, прагматичная мысль камнем легла на дно желудка. Даже если завтра они действительно найдут способ вырваться отсюда... позволит ли она ему переступить черту? Вернуть Кая Паркера в мир живых означало выпустить чуму на тех, кого она любила. Аларик, Лиззи, Джози. Она прыгнула в Маливор именно для того, чтобы их защитить. И теперь ей предстояло решить: готова ли она пожертвовать их жизнями ради того, чтобы снова увидеть солнце?       Она молча проглотила эту мысль и направилась к кухне, прикидывая, остались ли в кладовой хотя бы сухие запасы, когда Кай, шедший следом, вдруг ускорил шаг и обошел её, преграждая путь к плите.       — Отойди в сторону, Майклсон, — он небрежно отодвинул её плечом, засучив рукава своей помятой рубашки. — Твоя семейка тысячу лет питалась кровью из хрустальных бокалов, а потом спихнула тебя в интернат. Так что я очень сомневаюсь, что тебя научили хоть чему-то полезному у плиты. Если ты собралась кормить меня подгоревшей бурдой, то лучше найди мне ту яму Маливора.       Хоуп возмущенно вскинула брови, чувствуя, как раздражение выходит наружу. То, с какой небрежной легкостью он жонглировал фактами из её жизни, доказывало одно: там, в мотеле, он бесцеремонно прошелся грязными ногами по всему её сознанию, вытащив на свет и школу Зальцмана, и Маливор.       Но Кай, проигнорировав её тяжелый взгляд, уже по-хозяйски открывал навесные шкафчики.       — Я приготовлю пасту, — заявил он, и на его губах появилась странная, почти азартная ухмылка. — В девяносто четвёртом у меня было восемнадцать лет одиночества и полная библиотека кулинарных книг. Когда тебе не с кем поговорить, еда становится единственным способом убедить себя, что ты еще не окончательно превратился в привидение. Так что сиди и изображай гостью, пока профессионал работает.       Через полчаса кухня Компаунда наполнилась звуками, которых она не слышала, казалось, вечность. Звон посуды, ритмичный стук ножа по разделочной доске и... старый джазом. Кай нашел в гостиной граммофон и каким-то чудом заставил его работать, притащив в столовую.       Они сидели за небольшим столом на кухне — не в торжественном зале, где всё напоминало о смерти и долге, а здесь, где было теплее и уютнее. Хоуп ела лучшую пасту в своей жизни, признавая про себя, что этот психопат действительно не лгал о своих талантах. Кай же, расслабившись под хрипловатый голос Луи Армстронга, рассказывал невероятно смешную и совершенно абсурдную историю о том, как он пытался научиться водить вертолет в своем первом Тюремном мире, используя только инструкцию из бардачка.       На мгновение тьма за окнами отступила. В этом маленьком круге света, среди запахов чеснока и звуков старой пластинки, Хоуп почувствовала то, чего никак не ожидала найти в компании Кая Паркера — проблеск надежды. Она не была одна. И, возможно, этот мир был не только тюрьмой, но и местом, где двое изломанных людей могли просто поужинать, не пытаясь убить друг друга.       Пар над кастрюлей поднимался густой, тяжелый, оседая каплями на холодном кафеле стен. Кай двигался по кухне с пугающей эффективностью. В его жестах не было лишнего изящества, только отточенная годами одиночества механика. Он резал чеснок мелко, почти в труху, и ритмичный стук ножа о доску вбивался в тишину особняка.       Хоуп сидела на высоком табурете, поджав под себя ноги. Кашемир Ребекки согревал плечи, но внутри всё еще ворочался холодный комок. Она наблюдала за его предплечьями — за тем, как перекатываются мышцы под кожей, когда он сливал воду из макарон. Странно было видеть эти руки, еще час назад душившие её в кошмаре, теперь занятыми чем-то настолько обыденным.       На столе стояли две тарелки. Паста лоснилась от масла, посыпанная какими-то травами, которые Кай откопал в закромах. Хриплый голос Армстронга из граммофона заполнил пространство, перекрывая свист ветра в вентиляции.       — Знаешь, — Кай накрутил порцию на вилку, не глядя на неё, — в девяносто четвёртом я три месяца пытался приготовить идеальное суфле. Перевел тонну яиц. А потом понял, что мне даже некому показать, как оно опало. С тех пор я предпочитаю то, что сложно испортить.       Он усмехнулся, и эта усмешка впервые за весь день не была похожа на оскал. Он рассказывал про вертолет — про то, как машина вибрировала под его руками, грозя развалиться в воздухе, пока он судорожно листал пожелтевшую инструкцию. Рассказывал о том, как ругался с воображаемым диспетчером, просто чтобы слышать собственный голос в наушниках. Хоуп поймала себя на том, что улыбается. Коротко, почти болезненно.       Хоуп медленно опустила вилку. Тарелка была пуста. В животе разлилось приятное тепло, от которого веки стали тяжелыми. Джаз затихал, пластинка начала шипеть, игла царапала край дорожки.       — Это было... — она замялась, подбирая слово, которое не звучало бы как капитуляция. — Съедобно, Паркер. Даже слишком.       Кай откинулся на спинку стула, вертя в пальцах пустой бокал. Свет кухонной лампы выхватывал острые углы его лица, делая его похожим на статую в заброшенном музее.       — Съедобно? Майклсон, это было божественно, — он подмигнул ей, возвращая на лицо привычную маску сарказма. — Но не привыкай. Завтра нам всё еще нужно вскрыть твою семейную библиотеку, пока ты не решила, что я засиделся в гостях.       Хоуп медленно поднялась из-за стола. Тепло от еды еще разливалось по телу, но как только она вышла из круга света кухонной лампы, в затылок снова дохнуло сквозняком пустых коридоров. Джаз закончился. Игла граммофона скребла по пустой дорожке — сухой, раздражающий звук, похожий на скрежет когтей.       Она прошла в гостиную, где на массивном комоде в строгом беспорядке стояли рамки. Хоуп остановилась перед одной из них. Пальцы коснулись холодного серебра оправы, а затем — гладкого стекла.       На снимке Хейли смеялась, откинув голову назад, и ветер запутался в её каштановых волосах. В этом застывшем мгновении она была полна жизни — той самой необузданной, стихийной силы, которая всегда делала её сердцевиной их стаи. Хоуп сжала рамку чуть крепче, чувствуя, как грань впивается в ладонь.              — В твоей голове это выглядело ярко, — голос Кая раздался совсем рядом. Он не шел, он просто оказался за её плечом, как тень, от которой невозможно избавиться.       Хоуп не вздрогнула. Она продолжала смотреть на лицо матери, но теперь видела лишь блики от свечей на стекле.       — Хейли Маршалл, — Кай произнес имя медленно, пробуя его на вкус, как тот бурбон. — Знаешь, когда я залез в твои воспоминания там, в мотеле, я почти почувствовал этот запах. Запах паленой кожи. Она ведь просто вспыхнула, верно? Прямо на твоих глазах.       Хоуп почувствовала, как свитер внезапно стал тесным в груди.       — Героическая смерть — это всегда так красиво в книгах, — продолжал Кай, и в его тоне не было издевки, только холодное, почти научное любопытство. — Но в твоей памяти это был просто хруст костей и тишина, которая наступила после. Она сгорела, чтобы ты могла дышать. И теперь ты стоишь здесь, в её вещах, в её доме, и пытаешься найти в этом смысл.       Хоуп медленно поставила рамку на место. Её рука была идеально ровной, но лицо стало лишенным всяких эмоций.       — Ты закончил? — спросила она, не оборачиваясь.       — Почти, — отозвался Кай. Его голос изменился. Исчезло паясничество, исчезла издевательская легкость. Теперь он звучал глухо, как будто слова выталкивались из него с физическим усилием. — Знаешь, Майклсон, мы с тобой — дети двух разных сценариев. Твоя мать сгорела, чтобы ты могла дышать. Она стала твоим вечным героем. А моя...       Он замолчал, и Хоуп увидела в отражении темного окна, как его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. В этом взгляде не было безумия, только бесконечная, застарелая тьма.       — Её убили, — произнес он негромко. — Это было очень давно, еще до того, как мой ковен окончательно решил, что я — главная ошибка природы. Моя мать была сильной ведьмой, но она была... другой. Она видела во мне не «дефект», а сына. Она была единственной, кто не отдергивал руку, когда я случайно касался её кожи.       Кай сделал резкий вдох, и стекло перед ним запотело. Он словно снова видел тот вечер, который годами пытался стереть из памяти.       — А потом наступило то Рождество. Весь дом был в огнях, на кухне пахло корицей и индейкой. Она просто вышла к заднему входу на минуту. Всего на одну минуту, понимаешь? Первой её нашла моя сестра-близнец. Мама лежала там, заколотая, на полу, который становился алым прямо на наших глазах.       Он коротко и сухо усмехнулся, но в этом звуке было больше боли, чем в любом крике.       — Официально это назвали нападением зверя. Но у зверей не бывает ритуальных кинжалов из сейфа главы ковена. И звери не бьют с такой хирургической точностью — прямо в сердце, чтобы смерть была мгновенной и чистой. Мой отец даже не плакал. Он просто велел убрать тело и доделать ужин. Сказал, что Ковен должен быть сильным, несмотря на потери.       Кай резко провел ладонью по лицу, стирая остатки той детской беспомощности, которая на мгновение проступила сквозь его броню. Когда его рука опустилась, на губах снова играла знакомая ядовитая ухмылка.       — В тот вечер я понял: она мешала ему. Она была щитом между мной и его фанатизмом. Она была его совестью, а совесть — плохой советчик для лидера. Так что видишь разницу? Твой отец умер за тебя. Мой отец позволил ей умереть, чтобы стереть из этого дома последнее, что делало меня человеком.       Он отступил на шаг назад, снова растворяясь в тенях гостиной.       — Не смотри на меня так, Майклсон. Я не ищу сочувствия. Сочувствие — это то, что сделало мою мать слабой. Это то, из-за чего она оказалась на холодном полу в сочельник. Оно убивает вернее любого кинжала.       Кай снова закинул руки за голову, возвращая себе вид скучающего туриста.       — Иди спать, волчонок. Нам обоим нужно выветрить этот запах морга из головы, если мы хотим завтра продуктивно поработать в библиотеке.       Кай не стал дожидаться ответа. Он развернулся и зашагал прочь, насвистывая под нос какую-то рваную джазовую мелодию, которая тонула в высоких сводах холла. Его шаги по паркету звучали отчетливо, пока не затихли где-то в глубине коридоров первого этажа.       Хоуп осталась одна. Она медленно убрала руку от фотографии. В гостиной стало ощутимо темнее — свечи догорали, оплывая воском.       Она обхватила себя руками, впиваясь пальцами в мягкий свитер. Вещь, которая должна была дарить уют, теперь казалась ей колючей, словно была соткана из чужих несбывшихся надежд.       Хоуп посмотрела на лестницу, ведущую наверх, в темноту спален, но ноги не двигались. Ей казалось, что если она сейчас поднимется в свою детскую, стены окончательно раздавят её грузом того, что никогда не вернется.       Она подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Туман от Миссисипи окончательно поглотил внутренний дворик, скрыв и кованые решетки, и засохшие кусты роз. Мир за окном был мертв, сер и абсолютно равнодушен к её боли.       Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо матери или голос отца, но видела только кровавый пол в сочельник из рассказа Кая и пепел, оседающий на её собственных руках. Граница между их историями начала размываться, превращаясь в один сплошной шрам.       В эту ночь Новый Орлеан не спал. Он наблюдал за двумя людьми в сердце Французского квартала.