Он не был плохим

      Вспышка в пять тридцать одну утра вернула мир в исходную точку. Хоуп открыла глаза на кровати в доме Бонни — комната была залита утренним светом, точно таким же, как вчера. Ничего не изменилось.       Всю следующую половину дня мысли о близких не давали ей покоя. Она лежала на кровати, глядя в высокий потолок. Пальцы невольно сжимали серебряный кулон на шее — последнюю осязаемую связь с домом. В голове бесконечным калейдоскопом крутились образы: тёплая улыбка Фрейи, ворчание Аларика, смех Лэндона... Весь тот мир теперь казался не просто далёким, а почти вымышленным.       Она не стала задерживаться в доме. Острая необходимость двигаться выгнала её на улицу уже через полчаса после пробуждения. Хоуп обошла Мистик-Фоллс по второму кругу, проверяя то, что не успела рассмотреть в темноте. Она зашла в заброшенный офис шерифа, перерыла пустые ящики стола, надеясь найти хоть какую-то зацепку, старый дневник или забытый гримуар Беннет. Ничего. Одинаковые машины на обочинах, одинаковые манекены в витринах магазинов. К полудню от этой мёртвой, глянцевой неподвижности у неё начало закладывать уши.       Было странным то, что Кай до сих пор не заявился. Хоуп внутренне была готова к тому, что он прижмёт её ещё на пороге, едва наступит утро. Он бы не упустил появление живого человека в своей персональной клетке. То, что на улицах было пусто, а Паркер не караулил её у дома Бонни, раздражало сильнее, чем если бы он караулил с ножом. Ожидание его хода дёргало нервы.       Она вернулась в дом, когда солнце застыло в зените, намертво припекая крышу.       К трём часам дня, когда духота в комнате стала невыносимой, пришла странная, пугающая своей обыденностью мысль: возможно, ей придётся провести остаток своих дней здесь. В этой застывшей петле, в компании Кая — перспектива, от которой сводило челюсти.       Внутреннее напряжение требовало выхода. Сидеть в четырёх стенках и ждать, пока Паркер соизволит обозначить своё присутствие, было выше её сил. Волчья натура, которую она так долго контролировала на той стороне, теперь рвалась наружу, требуя пространства и скорости.       Лес встретил её скрипом старых сосен и шорохом листвы. Подойдя к старому дереву со скворечником, Хоуп остановилась. Прохладный воздух коснулся кожи, принося облегчение. Она медленно сняла одежду, ощущая, как груз ответственности и страха наконец спадает с плеч, и аккуратно сложила в сумку вещи, оставив под деревом.       Лёгкое покалывание пробежало по коже. Мышцы напряглись, спина мягко выгнулась. С трудом, но с каким-то яростным решением тело начало меняться: суставы перестраивались с глухим хрустом, пальцы удлинялись, превращаясь в лапы. Белая шерсть — символ её уникальности — постепенно покрывала кожу.       Первый шаг по влажной земле в волчьем обличии вызвал почти болезненный восторг. Каждая веточка, каждая кочка под лапами ощущались живыми. Она вспомнила слова Хейли о том, что быть оборотнем это не проклятие, а свобода.       Хоуп сделала первый рывок. Лёгкие, бесшумные прыжки пронесли её сквозь чащу. Скорость наполняла дух первобытной силой. Ветер свистел в ушах, играя с белой шерстью, а симфония звуков — шуршание листьев, веток, травы — теперь была понятна ей лучше любого языка. Она была одна, но в этот миг лес стал её королевством. Весь мир сузился до ритма её собственного сердца и запаха хвои.       Она не заметила, как часы пролетели словно минуты, как день сменился закатом, окрасившим лес в густые розовые тона. Мышцы ныли от напряжения, дыхание было глубоким. В этом физическом истощении Хоуп впервые за долгое время обрела покой.       Когда она вернулась к дереву со скворечником, сумерки уже начали сгущаться. Остановившись на мягкой хвойной подстилке, она медленно вернула себе человеческий облик. Трансформация обратно была тихой и изматывающей. Хоуп потянулась, расправляя спину и наслаждаясь возвращением контроля над собственным телом.       Она открыла глаза, собираясь потянуться за вещами на ветке, но замерла.       Кай стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к соседнему дереву. В руках он держал её сумку с одеждой, которую она так тщательно прятала. Он опирался на одну ногу, слегка скрестив руки на груди, а его взгляд был внимательным, оценивающим и пугающе спокойным. На губах застыла едва заметная, двусмысленная ухмылка.       Сердце Хоуп пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Она поняла, что Паркер не просто наткнулся на неё — он наблюдал за ней всё это время.       — Не это ищешь? — произнёс он с абсолютным спокойствием, нарушая тишину леса.       Хоуп осторожно шагнула к нему, всё ещё ощущая в теле отголоски волчьей грации. Кай чуть наклонил голову, изучая её движения и оценивая уверенность в походке, словно пытался понять, насколько Майклсон контролирует себя в этот пограничный момент между зверем и человеком.       Без лишних слов Паркер легко снял с себя ветровку и бросил ей. Хоуп поймала её на лету, и только в этот миг её прошило острое чувство незащищенности. Тело казалось почти чужим, обострённо чувствительным к холодному воздуху. Лёгкое тепло подступило к щекам, заставляя сердце биться ещё быстрее. Она спешно прижала плотную ткань к себе, стараясь скрыть и дрожь, и вспыхнувшее смущение, но ощущение, что её видят насквозь, не оставляло.       На мгновение их взгляды пересеклись, и мир вокруг замер. В глазах Кая прослеживался слишком откровенный интерес, чтобы его можно было проигнорировать. Он смотрел внимательно, проверяя её границы, и Хоуп вдруг осознала, что этот взгляд обнажает её сильнее, чем отсутствие одежды. Она сжала ветровку крепче, но не смогла отвести глаз, ощущая, как между ними натягивается невидимая струна напряжения, которое одновременно пугало и странно манило.       Кай медленно провёл глазами по её силуэту, задерживаясь на каждой линии. Он едва заметно прикусил губу, и на миг в его взгляде промелькнула жгучая заинтересованность, смешанная с почти осязаемой долей возбуждения. Он позволил паузе затянуться, смакуя момент, но уже через секунду он вернул себе привычную маску лёгкости, выдохнув с короткой усмешкой.       — Что ж... теперь ты обязана объяснить мне многое, — он вскинул бровь.       Хоуп молча забрала у него сумку. Когда их пальцы на миг соприкоснулись, этот короткий контакт отозвался в её груди неожиданным, электрическим толчком. Дыхание стало прерывистым. Отводя взгляд, чтобы скрыть смятение, она направилась к ближайшему широкому дереву.       Ткань его ветровки всё ещё хранила тепло человеческого тела, но это не могло унять дрожь, прошедшую по её позвоночнику. Пока она доставала одежду, каждый её взгляд в сторону его тёмного силуэта заставлял внутренне сжиматься.       — Я не смотрю, — лениво бросил Кай из-за дерева.       В его голосе слышалась привычная насмешка, но с новым, игривым оттенком, который разжигал в Хоуп не только досаду, но и опасное любопытство. Она поймала себя на том, что непроизвольно следит за его движениями в тени — за разворотом плеч и расслабленной позой.       — Лучше бы молчал, — коротко бросила она, стараясь сохранить в голосе ледяную дистанцию, хотя внутри разгоралось чувство, которое уже невозможно было полностью подавить.       Он усмехнулся, и эта тихая победная интонация заставила кровь пульсировать в висках. Холод пробирал до костей, но Хоуп чувствовала лишь странный внутренний жар, распространяющийся от каждого движения Кая.       Она спешно натягивала джинсы, осознавая, что её тело реагирует на него куда сильнее, чем она готова признать. Его присутствие, тень улыбки на лице — всё это разжигало в ней желание, которое Майклсоны обычно привыкли держать в стальной узде.       — Так часто с тобой бывает? — раздался его ровный, почти будничный голос. Казалось, он спрашивал о погоде, а не о её нынешнем состоянии.       Хоуп выглянула из-за ствола, поправляя рукав его ветровки.       — Что именно?       — Ну… такие внезапные приключения, — он сделал театральную паузу. — В стиле «оказаться голой в лесу».       Майклсон закатила глаза, застёгивая куртку. Её пальцы уже почти не дрожали, но внутреннее беспокойство никуда не ушло.       — Не припомню, чтобы это было моим хобби, — парировала она с лёгкой иронией, прячась за привычной сдержанностью.       Лес к этому времени окончательно погрузился в тишину. Ветер гудел в ветвях всё яростнее, а последние звёзды скрылись за тяжёлыми тучами. Воздух стал влажным и тяжёлым — предвестье скорого шторма.       Кай смотрел на неё, и в его голове рушился старый образ. Он действительно думал, что она просто очередная ведьма. Сильная, перегруженная пафосом своей фамилии, но понятная. А теперь, глядя на то, как она выходит из-за дерева в его ветровке, которая была ей явно велика, он видел нечто иное. В ней была эта животная, первобытная энергия, которая всё еще сквозила в её движениях.       — Я думал, ты — типичная ведьма с парой магических фокусов в рукаве, — произнес он, не сводя с неё глаз. Он оттолкнулся от дерева и сделал ленивый шаг навстречу. — А ты... обратилась в оборотня.       Хоуп остановилась в паре шагов от него. Запах Кая — смесь дорогого одеколона, старой бумаги и чего-то острого, магического — теперь, когда её чувства были обострены после обращения, казался почти осязаемым. Это сбивало с толку.       — Я трибрид, Кай, — напомнила она, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Во мне столько же от волка, сколько от ведьмы. И от вампира тоже.       Паркер медленно кивнул, и его взгляд снова прошелся по ней, задерживаясь на раскрасневшемся лице и волосах, в которых запуталась пара еловых иголок.       — Трибрид, — он усмехнулся, и в этой усмешке проскользнуло нечто похожее на понимание. — Надо же. Я слышал истории о гибридах, но чтобы всё сразу...       — Почему ты пошел за мной? — спросила она, переводя тему. — Хотел убедиться, что я не сбежала через несуществующий выход?       — Скука — страшная вещь, Хоуп, — Кай пожал плечами, но его глаза оставались непривычно серьезными. — А еще... я почувствовал всплеск. Когда ты обращалась, магия здесь буквально задрожала.       Темнота в лесу стала плотной. Кровь после бега всё ещё горячим пульсом стучала в висках Хоуп, но в мышцах уже расползалась изнуряющая усталость — обратная трансформация всегда забирала слишком много сил. Её слегка потянуло в сон.       Кай лениво запрокинул голову, разглядывая кроны деревьев, а затем перевёл взгляд на неё. В его глазах снова запрыгали знакомые искры того самого раздражающего, почти домашнего дружелюбия, которым он когда-то изводил Бонни.       — Знаешь, я планировал провести вечер за дегустацией запасов бурбона, — он сделал паузу, окинув её коротким, но внимательным взглядом. — Можешь оставаться здесь и караулить деревья. Но, честно говоря, в особняке Сальваторе кресла удобнее, да и камин повеселее будет. Пошли. Не заставляй меня пить в одиночестве, это навевает тоску.       Он развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал сквозь деревья.       Хоуп молча проводила его взглядом. Идти за ним — всё равно что добровольно зайти в клетку к кобре. Аларик рассказывал ей всё: и про убитую семью, и про то, как Кай мучил Бонни, и про нож, который он вонзил в Джо прямо у алтаря. Зальцман учил её, что «дружелюбие» Паркера — это всего лишь прелюдия к вспышке ярости.       Но торчать в лесу посреди ночи было глупо. Ноющие после обращения мышцы требовали отдыха, а в голове нужно было по полочкам разложить план. Возвращаться в особняк Сальваторе вместе с Паркером не хотелось, но это было единственное место с нормальными условиями. К тому же оставлять еретика без присмотра, пока она пытается найти способ выбраться отсюда, было стратегической ошибкой. Ей необходимо было видеть, что он замышляет.       Она стиснула челюсти и последовала за ним, сохраняя дистанцию в несколько шагов. Они зашли в холл особняка, когда темнота за окнами стала абсолютно глухой. В доме было тихо и мрачно. Кай прошёл в гостиную так уверенно, словно был здесь полноправным хозяином. Щелчок пальцев — и в камине с гулом вспыхнуло пламя, мгновенно разгоняя мрак.       Паркер подошёл к бару и достал бутылку бурбона. Проходя мимо дивана, он небрежно подцепил тяжёлый шерстяной плед и, даже не глядя на Хоуп, бросил его ей. Ткань тяжело приземлилась ей на руки.       — Располагайся, — бросил он, усаживаясь на ковёр прямо перед огнём. — Переведи дух. Не хотелось бы, чтобы мой единственный напарник для побега помер от истощения раньше, чем мы выйдем отсюда.       Хоуп проигнорировала его тон. Она набросила плед на плечи и осталась стоять у края каминного круга, кожей ощущая идущее от пламени тепло. Она внимательно следила за тем, как Кай вертит в руках бутылку, глядя на танцующие искры. Его лицо в полумраке казалось почти человеческим, если бы не этот пустой блеск в глазах.       — Знаешь, — негромко произнёс он, разрезая уютный треск поленьев, — когда ты там, в лесу, назвала себя трибридом, в моей голове наконец начали сходиться детали. Девчонка, которая знает Рика, швыряется мной как тряпкой, а потом бегает на четырёх лапах...       Хоуп плотнее прижала к себе плед. Растрёпанные волосы щекотали шею, а в глазах отражались оранжевые блики. Она промолчала.       Кай сделал глоток прямо из горлышка, проигнорировав стаканы, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на неё снизу вверх, сузив глаза.       — Единственный гибрид вампира и оборотня, о котором я слышал до того, как меня сюда заперли — это Клаус Майклсон. Но он точно не был ведьмой. Природа вообще не терпит таких коктейлей, оборотни теряют магию при активации проклятия. Так откуда в тебе третий ген, Хоуп? Кто твоя семья?       Хоуп промолчала. Тень от её ресниц легла на скулы, скрывая выражение глаз. Она лишь крепче перехватила пальцами края шерстяной ткани.       Кай отставил бутылку прямо на паркет, и глухой стук стекла о дерево на мгновение перебил треск пламени. Он подался вперёд, опершись локтями о колени. В его серо-голубых глазах, поймавших отблески огня, полыхал абсолютно нездоровый, маниакальный восторг.       — А ещё ходили слухи, что Клаус Майклсон умудрился зачать наследницу... — почти шёпотом произнёс он, не сводя с неё взгляда. — Чудо-ребёнок. Перворожденный трибрид. Который должен был принести в этот мир хаос.       Паркер едва заметно наклонил голову набок.       — Так значит, слухи не врали, — Кай выдал короткую, тихую усмешку, в которой слышалось удовлетворение. — Ты — Хоуп Майклсон. Единственная в своём роде. Какая ирония!       Хоуп не отвела взгляд и даже не шелохнулась. Ей не нужно было оправдывать перед ним своё существование или читать лекции о природе магии.       — И как же великая и ужасная Майклсон умудрилась вляпаться в Тюремный мир Близнецов? — Кай снова потянулся к бутылке, лениво подцепляя её за горлышко двумя пальцами. — Рик прислал тебя сюда в качестве подарка, или ты просто заплутала по дороге в Новый Орлеан?       Хоуп перевела взгляд на огонь. Лгать не имело смысла — Кай слишком хорошо знал законы магии, чтобы поверить в случайный визит, а её появление без единого артефакта требовало объяснений. Она решила выдать ту часть правды, которая не сделала бы её слабой в его глазах.       — Я не использовала заклинание, кровь Бонни или асцендент, — ровно произнесла она. — Меня проглотил Маливор.       Паркер замер с бутылкой в руке. Название, которое она выговорила с такой привычной тяжестью, явно ничего ему не говорило, но реакция Кая была мгновенной. Он не перебил её, лишь чуть сузил свои серо-голубые глаза, впитывая новое слово. В его голове, привыкшей просчитывать ходы, тут же зашевелились шестерёнки.       — Мали... Чего?       — Древний голем. Маливор. Огромная яма магии, которая поглощает существ и стирает память о них из сознания всего мира. Я прыгнула в него, чтобы уничтожить. Моя кровь трибрида — его единственный яд.       Она говорила об этом сухо, как о химической реакции, не добавив ни слова про спасение Лэндона или школы.       — Но вместо того чтобы исчезнуть, он просто подавился. И выплюнул меня сюда, как пространственный мусор. Не было никакого портала, Кай. Никаких ведьм, которые открыли бы для меня дверь. Я оказалась здесь из-за магического сбоя.       Кай долго молчал, переваривая услышанное. Грязевая яма, стирающая из истории? И трибрид, которым эта яма подавилась?       Для Кая Паркера доверие всегда было синонимом самоубийства. Если принять слова девчонки за чистую монету, расклад выходил фатальным: внешний мир забыл о её существовании, никто не откроет дверь снаружи, и они оба сгниют в этой клетке. Но сифон, годами выживавший среди тех, кто желал ему смерти, не верил в случайности. Он слишком хорошо знал Аларика Зальцмана и Бонни Беннетт. Они не оставляли такие переменные без контроля. Появление трибрида в его личной тюрьме пахло не магическим сбоем, а тщательно спланированной стратегией. Кай не мог ей поверить — для него она оставалась либо новой изощренной пыткой Беннетт, либо наемником.       В мире лжецов паранойя — единственный рабочий инстинкт.       — Пространственный мусор, значит, — повторил он, и на его губах снова заиграла ухмылка, на этот раз жёсткая и плотная. — То есть, никто в реальном мире не знает, что ты жива. Больше того — никто даже не помнит, что ты вообще существовала.       Он поднял бутылку, салютуя ей.       — Красивая легенда, Майклсон. Прямо для школьного учебника. Бросилась в бездну, чтобы всех спасти, а в итоге оказалась в мусорном баке мироздания, пока весь остальной мир благополучно о тебе забыл.       Кай сделал долгий глоток, наслаждаясь терпким вкусом бурбона.       Хоуп даже не шелохнулась. Его слова, бьющие по самому больному, не вызвали на её лице ни единой эмоции. Она лишь продолжала пристально смотреть на танцующие языки пламени. Это единственное, что сейчас удерживало её от того, чтобы свернуть еретику шею.       Паркер опустил бутылку, с тихим стуком поставив её обратно на паркет, и вытер губы ладонью. Очевидная ирония ситуации доставляла ему удовольствие.       — Знаешь, что самое забавное? — тихо, с фальшивым сочувствием протянул он. — Все эти люди, ради которых ты прыгнула в свою волшебную грязь... Они ведь живут себе дальше. Смеются, строят планы, пьют по вечерам. Твои друзья, твоя семья — кем бы они ни были. Ты совершила великий подвиг, Хоуп, но для них его не было. Ты сидишь в пустом доме с маньяком, а на той стороне никто даже не погрустит о тебе за ужином.       Хоуп даже не шелохнулась. Слова Кая попали точно в цель, расковыряв едва затянувшуюся рану, но вместо ожидаемой им вспышки ярости или слез, её лицо окончательно окаменело. Она медленно перевела взгляд с пламени на Паркера, заставляя себя дышать ровно.       Она не стала бросаться на него. Вместо этого Хоуп чуть наклонила голову, разглядывая его лицо так, словно перед ней сидел не опасный еретик, а мелкое, назойливое насекомое.       — А я вижу лишь мальчика, которого никто не любил, — ровно, почти беззвучно произнесла она, срезая весь его пафос. — Это ведь бесит больше всего, да?              Кай осекся. Ухмылка на его губах на мгновение застыла, став плоской и ненастоящей.       — Ты так отчаянно пытаешься уколоть меня моим одиночеством, Паркер, просто потому, что сам от него задыхаешься, — Хоуп сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, но её голос оставался пугающе спокойным. — Тебя заперла собственная семья. Тебя ненавидели собственные сестры и братья. И сейчас ты исходишь желчью, потому что я оказалась здесь из-за своей жертвы, а ты — потому что подонок, от которого мир просто решил избавиться, как от грязи.       Кай замер. Пальцы, которые мгновение назад лениво перебирали бахрому ковра, застыли. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только треском прогорающих поленьев.       Он медленно поднялся на ноги. Лицо его на секунду очистилось от любых эмоций, став пугающе пустым. Хоуп сознательно надавила на старую рану, проверяя границы его терпения.       Кай сделал шаг вперёд, вторгаясь в её личное пространство.       — Оу, психоанализ от Майклсон, как мило, — он наклонил голову, криво усмехнувшись. — Ты думаешь, это какое-то откровение, Хоуп? Да мой папаша за ужином напоминал мне об этом вместо молитвы. «Кай — мусор, Кай — дефектный выродок». Я слышал это с самого рождения. Так что твоя лекция про нелюбовь... ну, это скучно. Слабовато для Майклсон.       Он резко, без предупреждения, протянул руку и схватил её за запястье. Ладонь у него была сухая и горячая. В ту же секунду Хоуп почувствовала знакомую, выворачивающую наизнанку боль — магия внутри её тела рванулась к его пальцам, подчиняясь чужой воле.       — Давай проясним одну вещь, — Паркер наклонился к её лицу, глядя прямо в глаза с удушающей, весёлой злостью. — Мне глубоко плевать на то, что меня не любили. И на то, что меня заперли — тоже плевать. Но если ты ещё раз решишь повспоминать моих дохлых родственников, чтобы почувствовать себя святой... я высосу из тебя всё до капли, Хоуп.       Он резко разжал пальцы, отпуская её, и сделал шаг назад, мгновенно возвращая на лицо свою привычную, ехидную маску. Словно и не было этой вспышки.       — Спасибо за лекцию, Хоуп. Пять баллов за старание. Жаль только, что твоя праведность не поможет нам достать Асцендент из пустоты.       Кай развернулся к ней спиной и направился к бару, насвистывая какой-то легкий мотивчик.       Хоуп поднялась с кресла. Плед соскользнул с её плеч на пол бесформенной грудой, и без этого навязанного тепла она кожей почувствовала, насколько в гостиной на самом деле холодно.       Она не стала бросать ему в спину обвинения или угрозы. Майклсоны не тратят голос на тех, кто уже вынес себе приговор. Хоуп просто смотрела на его затылок — на этого человека, который так отчаянно насвистывал мелодию, чтобы заглушить звон в собственной пустой крепости.       — Знаешь, Кай, — её голос разрезал его фальшивый мотивчик, заставив свист на мгновение прерваться. — Мой отец тоже думал, что одиночество делает его неуязвимым. Но правда в том, что ты не король в этой крепости. Ты просто единственный её заключенный, который боится, что дверь когда-нибудь откроется.              Она развернулась и пошла к выходу. Хоуп не собиралась оставаться в этом доме, где стены были пропитаны чужим страхом, выдаваемым за силу.       У самой двери она на секунду остановилась, не оборачиваясь.       — Любой другой на твоем месте сходил бы с ума от счастья, узнав, что он в этом мире не один, — негромко, но отчетливо произнесла она. — А ты... ты тратишь все силы на то, чтобы вытравить из этой коробки единственного живого человека. Тебе не выход отсюда нужен, Кай. Тебе нужно, чтобы в твоей клетке не было свидетелей.       Тяжелая дубовая дверь особняка закрылась за ней с глухим, окончательным стуком.              — Наслаждайся тишиной. В ней тебя точно никто не побеспокоит.