Поговорим об индустриализации

У Феди были определённые принципы. И их он старался не нарушать. Кто знает, упадет ли луна на землю, если он преступит самостоятельно обозначенные для себя же границы, произойдет извержение вулкана, а может, глобальное потепление сойдет на «нет». Но это всё преувеличение. Будем откровенны, этих самых принципов у него было не так много, а самым значимым, вероятно, был запрет на крик. Во-первых, с образом милого-скромного Феди, который и рта лишний раз не откроет, крик не вязался. Во-вторых, это некультурно. В-третьих, у них в классе было, кому поорать. Но сегодня он совсем безбожно готов был закричать от ярости, и держался на последней здравой мысли, что: «Фёдор, потерпи, не при всех же орать. Это же школа, в конце-концов, все тебя слишком хорошо знают.» Ну а причина его злости сидела совсем недалеко — в пятнадцати сантиметрах, и протирала с деловым видом очки. Какой же. Он. Душнила. Два урока, черт возьми, всего два. А Максим уже успел переругаться с одноклассницей по поводу спорности литературного факта, и схлопотать вежливое «Ты сегодня достаточно поговорил, давай я других спрошу» на истории. А всё потому что рот вовремя закрывать не умеет, если уж начал говорить — то хоть кляпом затыкай (Федя искренне думает, что не поможет). И он бы честно не злился, ну просто потому что это не в его характере. Но ведь ему повезло сидеть за одной партой с этим оболтусом и слушать… это. Ебаная индустриализация по истории, и не менее ебаный Максим, который говорил про неё десять минут к ряду. Как он успел так согрешить за свои шестнадцать лет, чтобы заслужить такое наказание, Федя так и не понял. Что ж, поэтому он стоит в туалете и сверлит взглядом Максима, которого под хихиканье девушек с последних парт, внезапно схватил и утащил во время перемены за локоть. — Объяснишься, может? — Федя поправляет сползающие с носа очки и хмурится. — Прошу прощения, и за что это я должен перед тобой извиняться? — Максим пытается улыбнуться, демонстрируя брекеты, но улыбка медленно угасает, когда взгляд натыкается на явное недружелюбие не лице одноклассника. — Это что было вообще? Ты на весь класс решил опозориться? И меня ещё за одно! — он чуть не срывается на крик, но понимая, что из-за этого их услышит минимум крыло, приходится агрессивным шепотом и яркой жестикуляцией показывать своё недовольство. — Какой позор? Да ты с ума сошел, психованный! — Максим обходит его и направляется в класс, — Нет ничего предрассудительного (Федя чертыхается, потому что этот засранец обожал длинные слова, и даже сейчас не гнушался их использовать) в том, чтобы выразить свою точку зрения. К тому же, ты слышал прекрасно, что она была не права! Макс захлопывает дверь туалета перед его носом. И теперь Федя точно злой. Ну и к чёрту эти сраные принципы. До урока ещё целых десят минут, а значит, раньше времени учитель их не побеспокоит. Отлично. Он влетает в класс, встаёт у доски и, чёрт возьми, он кричит: — Дорогие дамы и господа, все, кому Максим успел рассказать, на сколько он гетеросексуален. Класс моментально затихает от шока, а все разворачиваются к нему с изумлением на лицах. Федя набирает воздуха в лёгкие и продолжает: — Поскольку вы все были жутко обмануты, то довожу до вашего сведения, что имею честь встречаться с ним и быть его парнем уже четвёртый месяц, — Фёдор чеканит предложение по каждому слову, с удовольствием наблюдая, как лицо Максима принимает буквально все оттенки красного поочерёдно. И класс прорывает. На последних партах раздаётся девичий вопль, первые парты упорно молчат, переваривая информацию, в конце класса что-то орут парни, пытаясь перестать хохотать. — Ты еблан? — раздаётся тихое под ухом. Задумавшийся Федя не замечает, как Максим оказывается около него, недовольно скрещивая руки на груди, — нахуя им рассказал? — Считай, подпортил идеальному всезнайке репутацию, — Фёдор ухмыляется, щёлкает его по лбу и выходит в коридор, чтобы провести остаток перемены в столовой, с наслаждением слушая за спиной вопль: — Федя, твою мать!