Поговорим об индустриализации

Максим во многом (ладно, допустим, что практически во всём) был перфекционистом. Он стремился быть прилежным в учёбе, неизменно раз за разом одерживать верх в любом споре и следить за собой. По крайней мере, соблюдать самостоятельно заданные планки ему удавалось с определённым, пускай и переменным, но всё же успехом. Федя… ох. Мало того, что на него нельзя было найти цензурных слов, так он еще и не подходил ни под один его критерий от слова «совсем». Внешний вид? Толстовки, кеды и драные джинсы. Учёба? Пусть Максим спасибо скажет, что не на второй год оставили. Аргументация собственных высказываний? Федя вообще предпочитает молчать большую часть времени. К чему лишние бессмысленные споры, если в это время можно успешно убежать с последних уроков и отдыхать где-нибудь на скамейке в компании таких же героев побега. Одним словом — беспроглядный кромешный пиздец, как ни крути. В какой момент Максим оступился так и позволил сборищу похуизма и замкнутости войти в свою жизнь? Сидеть с ним за одним столом и находиться в одном помещении уже было определённой (достаточно изощренной) пыткой, а попытки привести Федю в чувство были сродни попыткам понять физику: крайне героические, но абсолютно бесполезные. Но Максим всё ещё был, есть и будет во многом перфекционистом, и он не был бы собой, если бы не начал искать хоть что-то положительное в существовании Феди в радиусе нескольких метров от себя. Люди же должны быть оптимистами. Даже в случае с подобным экземпляром. Он никогда не опаздывает. Максим мысленно отметил себе этот пункт, но затем со злостью всё так же мысленно вычеркнул, потому что по прошествии нескольких недель Феде стало откровенно похуй на какие-то там временные промежутки, пропечатанные на бумаге. Расписание для лохов, видимо. Он не мешает на уроках. Поправка: он не мешал на уроках до какого-то (ограниченного четырьмя неделями) времени, а потом расхрабрился и начал делать всё что угодно, лишь бы потревожить и нарушить и без того смутный учебный процесс. Без шуток, одними опозданиями дело не заканчивалось. Был постоянный телефон в руках, из-за которого прилетало не только Феде, но и Максиму, были разговоры с соседями, были просто раздражающие постукивания карандашом по парте. Ух, сука. Ничего, Федя просто не знал силу оптимизма Максима. Он не имеет вредных привычек. Не имеет… не име… не и… курит и пьёт короче, чёрт бы его побрал. Этот вариант заведомо был проигрышным. У любого культурного человека уже бы опустились руки. У Максима же всё ещё загорался интерес и желание найти хотя бы одну идеальную черту. Он обалденно трахается. Нет, даже не так. Он трахается слишком охуенно. Так, что Максим утром не может даже говорить без хрипов и ходить без прихрамывания. Блять. Максиму так до одури хорошо слышать сверху сдавленные стоны Феди под аккомпанемент громких ритмичных хлюпов смазки, что все приличные прилагательные испаряются из его лексикона мгновенно. В него входят правильно, так, чтобы голос срывался на скулеж, а перед глазами всё плыло в разноцветном мареве. — Федя, давай перевернёмся, — стонет Максим, хватаясь ладонями за простыню и держа её крепко-крепко, — пожалуйста, ну же, прошу! Дождавшись утвердительного мычания, он ждёт, пока ему наконец дадут свободу действий и встаёт на колени. Чтобы смотрел, зараза этакая, сзади, восхищался и боготворил. И всё вознаграждается, когда член вновь резко входит внутрь и Максим может в отместку сжаться: с ним же нужно культурно и воспитанно, а не как… как… вот так. Но стонать всё равно хочется, ровно так же, как и кончить, потому что в простату Федя попадает в любом темпе, потому что знает, как нужно сжать, чтобы Максим наступил ногой на свою гордость и хриплым голосом умолял-умолял-умолял. И когда Федя шепчет на ухо тихое: — Кончай со мной. Максим точно знает, что кончил. И что ещё не раз будет это делать, если только он продолжит говорить таким тоном. Максим во многом был перфекционистом. И, кажется, он нашёл для себя самую идеальную черту в Феде, за которую его можно любить.