Not another Christmas song

Брендон встал с кровати почти сразу, как сонная тяжесть отпустила его голову. До утра еще было слишком рано, и сумеречная тишина, казалось, целиком поглощала звук его шагов, пока он босыми ногами брел к кухне, откуда тянулся острый дымный запах. Райан курил прямо на кухне, облокотившись голым бедром о дверь. Сквозь балконные дверь и окна проглядывались синие клубы предрассветной дымки, на фоне мягкие линии его силуэта заострялись. Брендон окликнул его: — С каких пор мы решили, что на кухне теперь можно курить? — он выделяет это «мы» не потому, что хочет заставить Райана стушеваться, а потому, что нуждается в причастности: понять, ощутить заново, что эти стены, пол и дурацкая дизайнерская мебель тоже принадлежат ему. Почувствовать место, принять его как свое. Как общее. Не получается. Райан вздрагивает, дергая руку с сигаретой в поиске места, куда можно ее деть. Но раньше, чем успевает с ней покончить, Брендон отлипает от арочного косяка и проходит на кухню, обшаривая взглядом столешницу в поиске глотка воды. Райан все еще молчит. — Открой окно, — равнодушно бросает Брендон. Дым тянется в приоткрытое окно, стелется по стеклу неровной струйкой, исчезая за напряженной спиной, и Брендон не может отвести взгляд от зыбкой утренней мглы. — Надеюсь, ты злишься, — внезапно выдыхает Райан. Брендон не отвечает, — сначала глотает воду, а затем, оторвавшись, методично прокручивает полотенце по ободку кружки до скрипа, пока ни одного развода на стекле не остается. Кажется, так он хочет стереть что-то: прошлую ночь, слова Райана или назойливую взвесь сигаретного дыма в воздухе. Пережив молчание, Райан попытался снова: — Потому что если нет, то мы так ничему и не научились. — Злюсь, — произнес Брендон и опустился на стул. Его взгляд был устремлен снизу, но Райан, потирая оголенные плечи, все равно чувствовал, как проседает под ним. Забытая дотлевающая сигарета ожогом полоснула пальцы, и Райан, рассеянно опустив взгляд, затушил ее в пепельнице за балконной дверью. — И как нам быть? — только и спросил тихо, вглядываясь в глаза напротив. — Мы можем обмануть Джамию, и комиссию, и даже друг друга, — произнес Брендон. — Но себя? Райан даже раскрыл рот, чтобы сказать что-то, но слова глупо запинаютя друг о друга еще в его голове, и он так и замирает, разглядывая собственные запястья, чтобы уйти от взгляда. — Я знаю, что ты можешь уйти и оставить меня посреди разногласий, — не дождавшись, добавил Брендон. И зачем тише: — Ты всегда так делаешь, когда становится слишком сложно. — Я... — Райан качнул головой, закусывая губы обреченно. И Брендон покачал головой в ответ: — Райан, я не хочу роль жертвы. Я не хочу делать вид, что это твоя вина, а я с этим ничего не могу поделать. — А это целиком моя вина? — А ты не согласен? Пытаясь подавить вздох, он признался: — Я не хочу соглашаться. — Я знаю, — тише добавил Брендон. — Наверное, не бывает так, чтобы на все сто был виновен кто-то один. Просто все могло быть лучше. Надо было только решать раньше. Райан кивает и садится на стул, сиротливо поджимая колени к груди. Он соглашается лишь потому, что в этом правда, в которую верит Брендон. Но по-настоящему точка невозврата и чувство пропасти — единственное, что могло бы заставить его ковыряться в себе и искать корень проблемы. Вскрывать наболевшее тяжело, — гнойнику подобно: даже если многолетний нарыв назрел, Райан не смог бы прикоснуться к нему раньше, чем мучения стали бы совсем невыносимыми. — Я знаю, что тебе нужно прощение, — слова давались ему с трудом, неохотно выталкиваемые в холодный утренний воздух. — И мне очень жаль. Брендон поднял брови, и лицо его на мгновение оттенило жесткостью. — Райан, это тебе нужно прощение. Ты хочешь быть прощенным. Да, вот, чего ты хочешь. Он замолчал, но никто и не собирался его перебивать. — Но ты совсем не испытываешь вину. Или испытываешь ее не за то, что нужно. Может, за наши ссоры, или за то, что ты говорил вещи, которые, считаешь, стоило бы оставить при себе. Вот, о чем ты жалеешь. Вот, почему тебе плохо и грустно. Пальцы поползли по лицу, болезненно растирая кожу до белых полос. — Я даже страдать правильно не умею, да? — шумно пропустив воздух сквозь зубы, Райан оторвал руки от лица и рассмеялся, позволяя плечам легко вздрагивать. Брендон, поднявшись со стула, перебрался на софу, а затем протянул руку; и даже если им было слишком далеко друг до друга, Райан протянул свою в ответ, едва перебирая пальцами в воздухе, — их личное карикатурное, окрашенное болью «Сотворение мира». — Иди ко мне. Они сидели в тишине друг против друга, и рассвет постепенно вползал в окна, осветляя мрачную зимнюю голубизну. Время двигалось медленно, и мысли — тяжелые, запутанные — тоже. — Ты все-таки неправ, — пробормотал Райан тихо. — Я жалею о тех вещах, которые ты говорил... вчера. Я жалею. Что не могу быть достаточно хорошим человеком и не ранить тебя, просто находясь рядом. — Ты хороший человек, — серьезно произнес Брендон, сжимая чужую расслабленную руку. — Но ты никогда не говоришь, что происходит в твоей голове. И Райан мрачно усмехается: — Плохие вещи. Слова не складывались, но Брендон не отпускал его руку, часто поглаживая край ладони в рассеянной попытке помочь себе подобрать нужные фразы. Райан мягко отстранился, а затем раскрыл объятия, позволяя улечься на свою грудь. — Иногда мне кажется, что ты даже меня не любишь. Он вздохнул, пропуская темные волосы сквозь пальцы: — Иногда мне кажется, что я не люблю никого. — Вот как, — Брендон горько усмехнулся, вздрагивая в чужом кольце рук. — Пожалуйста, — пальцы Райана прошлись по чужой груди успокаивающе, неловко. — Пожалуйста, знай, что я говорю тебе об этом потому, что доверяю тебе. И мне хочется, чтобы ты знал, насколько дыра в моей голове черная. И что каждый день я сам рискую туда упасть. Брендон вздохнул, наблюдая за тем, как утро разрывает последние сумеречные тени, в которые опущен балкон. — Раньше мне казалось, что я самый несчастный, и что мир больше всех несправедлив ко мне, — голос Райана звучал глубоким бормотанием над ухом. — Но я боролся с этим чувством постоянно, а в итоге оказалось, что это было не только моей борьбой все это время. Брендон вздохнул и зарылся носом в его кожу, ощущая, как узел в его груди чуть ослабляется. — Ты был не прав, когда говорил, что я не жалею о нужных вещах. Но еще ты был неправ, когда сказал, что я несчастен здесь. — Я этого не говорил, — возразил Брендон. — Неважно, — Райан тряхнул головой. — Ты имел это в виду. В любом случае, — и замолк, прислушиваясь в мерное дыхание над своей грудной клеткой, ожидая возражений. Но Брендон не возражал. — Я правда получил здесь все, Брендон. Даже если твои категории счастья отличаются от моих, я обладатель вещей, которые делают меня счастливым. — Но твои вещи не могут справиться с проблемами, которые ты сюда привез, — Брендон мягко расцепил кольцо рук, выравниваясь, чтобы сесть напротив и поймать контакт. — Они не делают тебя счастливым, они позволяют тебе избегать несчастности. Я знаю, как это было важно для тебя: застрять здесь, осесть, заработать денег, получить уважение, карьеру. Только все это похоже на гонку, в которой ты непонятно с кем соревнуешься, — казалось, Райан хотел отвернуться, но чужие пальцы мягко удержали его за подбородок. — Я не верю, что я часть этой гонки, но даже сейчас все больше напоминает бездумное выполнение жизненного плана, закрепление на общественно важных категориях и прочие дерьмовые отголоски американской мечты. Райан едва повел головой, заставляя Брендона разжать пальцы. Тишина в очередной раз замерла между ними, накручивая напряжение до неприличия. — Я не участвую в гонке и не пытаюсь достичь «американской мечты», — взгляд, растерянно блуждающий по стенам кухни, наконец замер на лице Брендона; мягкий розоватый оттенок, покрывающий дымкой февральское утреннее небо, наконец проклинился в кухню, накладывая теплые оттенки на его кожу. — Я не спрашивал, чего ты пытаешься не делать, — мягко заметил Ури. — Чего ты хочешь добиться, обрастая выполненными пунктами и полученными вещами? Райан, кому ты что пытаешься доказать? Человек, которого я знал все эти годы, никогда не нуждался в вещах и классических целях, но внезапно начал на них циклиться? — Годы назад, Брендон, — Райан сжал губы, но чужие пальцы, заскользившие по его лицу мягкими касаниями, заставили его расслабиться. — Ты ведь уже понял, Райан. Зачем же ты меня обманываешь? Он несмело встретил чужой взгляд и выпрямился, в очередной раз уходя от прикосновений. — Я не обманываю. И не уверен, что понял. Просто всю свою жизнь я боялся стать только одним человеком — отцом. Ты же знаешь. — Знаю. — Но теперь, кажется, все плохое, что есть во мне, выражается так же, как у него. Иного вывода я сделать не могу: моя мать в жизни не обидела ни одного человека, кроме себя. А отец... думаю, он бы смог покорить мир, если бы сам не покорился бутылке. Брендон усмехнулся и притянул его, теряя зрительный контакт во время объятий. Утро совсем завладело Нью-Йорком за окнами: теплое, неожиданно красочное, оно как-то по-особенному влияло и на его сердце. Когда сплетенные руки разжались, они снова оказались запредельно близко напротив. — Ты пытаешься покорить мир вместо отца или, — он насмешливо изогнул бровь, — хочешь, чтобы он, глядя на тебя с неба, тобой гордился? Громкие смешки сорвались с губ обоих, перерастая в дурашливый глупый хохот, — последнее, чего в этой жизни хотел Райан, это гордости человека, который испоганил ему жизнь. — Боюсь, он ничего не увидит из котла, в котором варится, — Райан ухмыльнулся, вслепую пытаясь найти чужую ладонь. Тяжесть и утреннее безмолвие, с которыми он долго не мог совладать, почти рассеялись, как темнота за окнами. Брендон, как бывший уважающий себя мормон, только постарался придать своему лицу чопорности, чтобы выразить несогласие с таким юмором, но уж очень заразительным казалось облегчение, идущее от Райана. И все же его взгляд внезапно поддернулся тревожной искрой. — Я хочу быть хотя бы хорошим по-своему. Правильно хорошим. Со всеми атрибутами других правильно хороших людй. — Это разве «по-своему»? — поинтересовался Брендон, но вопрос так и остался незамеченным: Райан принялся бормотать с трагичным воодушевлением: — Он назвал меня ничтожеством и сопляком, который ни на что не способен. Что же, вот он я, дорогой отец, я не сопляк, у меня самый охуенный мужчина в мире, куча денег и ребенок. Это то, чем может похвастаться заурядное ничтожество? Брендон улыбнулся, но сочувствующее, наконец сплетая свои пальцы с его. — Почему мне хочется позлорадствовать? Если всю жизнь я только и держался на нашем контрасте, на недопустимости когда-то сравнивать себя с ним. Почему это именно то, что я делаю? — Наши чувства к родителям вообще редко рациональны, — он покачал головой, вновь задерживаясь на мягких утренних красках неба. — Но ты говоришь про контраст, Райан, а это уже сравнение. Райан пальцами сдавил переносицу и снова вздохнул. С каждым новом вздохом ему становилось легче, но вместе и с тем — тяжелее, как будто он избавлялся по одной от вещей, замалчивание которых держали его в тисках; и он все спускался ниже, как на эскалаторе Нью-Йоркского метрополитена, и так же не видел конца, чтобы понять, сколько еще вздохов нужно будет выпустить из груди, чтобы остаться в полном покое. — Я разбил ему лицо, почти выкинул из дома и испытал столько ненависти, сколько никогда и ни к кому больше не испытывал. И после всех ссор с матерью за право никогда больше его не видеть, после прошедших в злобе над его могилой лет я продолжаю соревноваться с мыслью, которую этот человек во мне посеял, — глаза Райана поддернулись влажной пеленой. Он встряхнулся, пытаясь избавиться от слез. — Я какой-то дурак, Брен, и я совершенно не знаю, что с этим делать. — Ты не дурак, Рай. Ты просто не можешь простить его. Он — тень прошлого, которая не дает тебе покоя. Но Райан надсадным голосом рявкнул: — Я не хочу его прощать! Брендон опустил голову и вновь мягко сжал ладонь. Он вспоминал их походы на кладбище, которые тусклыми картинками тревожили память, а затем внезапно вернулся к дню, когда Райан позвонил ему и бормотал что-то бесцветным голосом о том, что теперь больше не будут приходить счета из лечебницы, что отец наконец мертв, и что мать плачет уже несколько часов. И повторял снова и снова про то, что не будет новых счетов, — верный признак, что свои собственные счета с отцом Райан так и не закрыл. — Я знаю, — наконец ответил Брендон, поднимая голову, но не пытаясь поймать взгляд. Пальцы в его ладони неловко дернулись, словно пытаясь вырваться. — Но это нужно... Нужно, детка. Не кому-то, а тебе. Когда он в очередной поднял глаза, Райан беззвучно плакал.

###

Джамия, долго извиняясь, призналась, что привезти Кару она попросту не успеет. Зато у нее с собой необходимые документы, поэтому она обязательно заедет к ним по пути. — Ничего, мы ведь сможем забрать Кару сами, — заверил Брендон. — Только заедем сначала к Питу? — Знаю я твое «заедем», — Райан усмехнулся. — Проторчим там часов пять, а потом никуда не успеем. Брендон задумчиво потер бока кружки, из которой к потолку взвивался пар, и кивнул: — Ты прав. Тогда завтра. — Все в порядке, — пальцы Райана ласково огладили чужие костяшки. — Я завезу тебя к Питу, а сам поеду за Карой. — Нашел повод увильнуть, — Брендон усмехнулся, но тут же серьезно заверил: — Ничего. Я понимаю. Тебе лучше с ним сейчас вообще не... пересекаться. — Да уж. Райан старался улыбаться, хоть и криво, но вина отравляющей тенью омрачала его лицо. Сойдясь на решении, он отпустил Брендона встретить Джамию с улицы.

***

Волосы Джамии было туго стянуты в высокий хвост, покрываясь мелкими снежинками, пока она шла по дорожке, посыпанной реагентом, высоко поднимая ноги в белых сапогах. Брендон видел ее улыбку издалека. — Добрый день, — девушка протянула ладонь, и Брендон мягко сжал ее в качестве приветствия. — Я сразу отдам вам документы, — папка с сеточкой мелких царапин на сером пластике опустилась в ладони, — и, наверное, поеду. — Как? — Брендон раздосадовано выдохнул. — Уже? — Я сегодня познакомилась с новыми соискателями, процесс не ждет, — она торжественно отсалютовала телефоном. — А мы хотели угостить вас шампанским и кишем с курицей, — Брендон хмыкнул. — Вы сделали для меня очень много. Для нас. С Райаном. И Карой. — Я выполняла свою работу, — Джамия качнула головой, и внезапно на ее губах проступила заговорщическая улыбка: — Да и с алкоголем и другими шалостями временно придется завязать. Брендон приподнял брови, но осознание прибило его к земле быстрее, чем это отразилось на лице. — Я занимаюсь такой работой, которая должна добавлять людям счастья в их семьи. Пора бы привнести его и в свою, — она снова улыбнулась и мягко скользнула ладонью по животу. — Поздравляю, — Брендон улыбнулся и опустил взгляд туда, где лежали ее пальцы. — И отцу передаю поздравления. Только вчера думал, каково это — всегда объединять родителей и детей, не хочется ли самому завести ребенка? — Спасибо, — она хихикнула совсем как девчонка. — Я думала. Не слишком давно и не слишком долго. Но семья для меня всегда была важным местом в жизни. Брендон согласно кивнул. — И помимо того, чтобы создать ее, нужно приложить усилия, чтобы сохранить, — задумчиво проговорила Джамия, и взгляд оценивающе прошелся по лицу Брендона. — Спасибо за приглашение, но мне правда пора. Я желаю вам счастья, счастья и только счастья. Надеюсь, все получится. Если вдруг надумаете второй раз… — она таинственно понизила голос, но Ури рассмеялся. — Спасибо. Но для начала нужно свыкнуться со всей новизной. Как раз заберем Кару сегодня. — Странное чувство? — девушка улыбнулась. — Если совсем немного,— признался он. — Что же, все еще впереди. Они замолчали. Взгляд снова прошелся по гладко стянутым волосам, на которых мягко мерцало белоснежным. — До свидания, Джамия. И спасибо. — До свидания, Брендон. Передавайте мистеру Россу привет. — Конечно. Через несколько минут ее машина, едва взрыхлив рыжеватый снег, исчезла за поворотом. Уже поднимаясь по ступенькам, Брендон крутил на языке чужие слова: «не только создать, но и сохранить».

###

Вентц, пританцовывая, разливая глинтвейн по высоким кружкам: стеклянные стенки вмиг обдало пряным жаром, и они запотели. — Что, труханул твой суженый? — он ухмыльнулся. — Он поехал забрать Кару, — буркнул Брендон. Но Пит, отставляя сотейник в сторону, снисходительно прокряхтел: «как же, как же». Подтянул несколько стульев и махнул в сторону гостинной, зазывая идти следом. Они вышли на балкон, и в чужой ладони возникла пачка сигарет, протянутая в безмолвном предложении. Брендон, пожевав губу, вытянул одну. Он курил временами, когда становилось паршиво, и как можно дальше от дома. Затем ненужные начатые пачки передаривались коллегам, раздавались прохожим и старательно прятались в вещах дома. — Ты ведь такой упрямый. Как Патрик с этим справляется? — тихо спросил Брендон, делая мелкие пробные затяжки одна за одной. Пит медленно опустил взгляд на чужие подрагивающие пальцы. Казалось, он ждал подобного вопроса. — В этом вся штука: с некоторыми вещами не нужно справляться. С ними нужно мириться, — он хмыкнул едва заметно; даже если ему было тяжело признавать эту необходимость, он делал это только на время, пока Брендон слушал. Иногда, помогая другим, мы помогаем себе. — Легко говорить, когда это делать приходится не тебе, да? — Верно, — признался Пит. — А если мне не слишком-то хочется с этим мириться? — Ну, — он перевел взгляд в сторону. — Ты же знаешь мое мнение, чувак. Может, тогда и не стоит? Ты готов остаться один? Представляешь жизнь без него? Особенно теперь? — Мама говорит, что нет такого человека, от которого нельзя отказаться в свою пользу. — Твоя мама права. Брендон знает, что эти разговоры — все вокруг да около. Выбор был сделан задолго до того, как вопросы поселились в его тревожной голове. Он только ежится, сжимая сигарету сильнее, — бумага прогибается и мнется. — Я не хочу. У меня все болит и ничего не заживает, но я чувствую, что это не то, как... люди говорят о плохих отношениях. Может, я просто глупый. Может, это правда что-то особенное, от чего я не хочу отказываться, потому что чувствую, что смогу справиться, — их взгляды пересеклись, и Пит напряг губы, словно очень старался сдержать насмешливую реплику. — Ты думаешь, я страдаю синдромом спасателя? — Ты знаешь мое мнение, — повторил тот, отворачивая голову. — С высоты разумности скажу, что теперь давать заднюю поздно. Даже если я терпеть не могу Райана. Никогда не понимал и не пойму, что ты там в этой куче навоза такое расковырял… — в бок незамедлительно прилетело возражающим локтем, но Вентц все равно продолжал, только выше вздернув подбородок, — … но раз так, то что с тобой делать, бедовый. Хотелось бы, чтобы вопросы были линейными и лаконичными, и чтобы ответы на них — тоже. Но Брендон ощущал, что линий в жизни вообще не так много: сплошные спирали, системы, кубы и прочая геометрическая дрянь. Стаканы с глинтвейном, стоящие на подоконнике, начинали стыть. Пар стелился вдоль окон, обжигая их влажные от холода стекла. — Когда мы недавно поссорились с Патриком, я, кажется, наконец понял, почему я не переношу Райана, — тихо признался Пит, складывая руки на колени. — Потому что вы с ним похожи, — Брендон пожал плечами. Пит широко распахнул глаза и выдохнул. — Нет!.. — плечи медленно опустились. — То есть... то есть в какой-то степени — да. Я... я был уверен, что по части любви я слабый ученик, но когда встретил Патрика, то понял, что любовь — настоящая, искренняя и здоровая любовь — это не талант, а кропотливо выработанный навык. Выработанный через принятие себя в том числе. И когда я начал стараться, то понял, что это не за гранью невозможного. Никто не учил меня любить себя, так как же я мог полюбить кого-то еще? Но я смог. Брендон помолчал и, стряхнув пепел мизинцем, медленно опустил голову Вентцу на плечо. — У нас сегодня терапевтический сеанс откровений? — До этого момента я считал тебя своим лучшим собеседником. Но теперь забираю твою медальку, — Вентц с видом уязвлённого самолюбия стряхнул чужую голову с плеча, тут же разразившись смехом от почти картинного недовольства, возникшего на лице Брендона. Они просидели в молчании недолго. — Райан умный и все такое, но он все еще последняя задница на земле, и если ты захочешь найти кого-то получше, я тебе помогу, — серьезно заявил Пит. — Мое терпение по отношению к нему уменьшилось еще больше после всего произошедшего, хотя я вижу, что это только укрепило ваши отношения. Или это сделала Кара. В общем, парадоксально. — Сердце постоянно делает эти парадоксальные штуки, — Брендон грустно улыбнулся. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, как буду справляться, если что-то... сломается снова. — Просто обещай, что ты поступишь лучшим для себя образом. — О, опять. Ну хорошо. — Не-а, обещай давай. Брендон закатил глаза, но голосом, полным наигранного сакрального таинства, все же послушно изрек: — Обещаю. Они одновременно потянулись за стаканами и звонким прикосновением стекла к стеклу закрепили эту детскую клятву.

###

Темнота большим непроглядным куполом обхватывала Райана со всех сторон, пока он медленно шагал дворами. Сумерки спускались с каждым днем все позднее и позднее, отголосками приветствуя весну. И все же ему было спокойно и как-то неправильно хорошо. Целый день он существовал в безразличном безмолвии собственной души, и зимний холод и запятнанное световым загрязнением небо Нью-Йорка как никогда хорошо вписывались в его картину дня. Телефон завибрировал в кармане, и он нащупал его с запозданием, даже не взглянув на имя звонящего. — Привет, — послышалось там, и Райан усмехнулся. — Спенс, привет. — Как дела? Хорошо? По многим причинам. Плохо? Причины найдутся, хотя и не столь многочисленные. Спокойно? Лучшее попадание. Райан вновь скользит взглядом по тонущим в вечернем мраке многоэтажкам, и внутри него что-то мягко резонирует со спокойствием улиц, за которые все еще цепляется на издыхании зима. — Все, знаешь, относительно. — Как и все в этом мире, — согласился Спенсер. — Сегодня с мамой говорил. Спрашивает, приедем ли мы в этом году или совести у нас совсем нет. — Обожаю, — Райан рассмеялся и ловко пронырнул между кучами каких-то облезлых машинных покрышек, сваленных возле тупика. — И что ты ответил? — Сказал, что совесть тоже вещь относительная. Загудевший ветер вынудил Райана замолчать, чтобы не заставлять Спенсера переспрашивать. — А ты собираешься ехать, если честно? Помедлив, тот ответил: — Да. А ты? — Не знаю. У нас сейчас все так... запутано, что ли. — А, ага, я понял, — голос Смита стал задумчивым. — Малую забрали? — Я, вот, в процессе, — он обогнул парковку для велосипедов и наконец разглядел нужный и последний поворот, из-за которого уже доносился гул очередной оживленной улицы Большого Яблока. — Поздравляю еще раз. Надеюсь, все образуется. Ты образуешься. — Я стараюсь. Я хочу быть лучше, Спенс. Ради него и ради Кары. Но голос в трубке лишь вздохнул. — Может, однажды ты повзрослеешь достаточно, чтобы стать лучше ради себя самого в первую очередь. Райан только взмахнул свободной рукой: — В какой-то степени это тоже ради меня. Я ведь просто эгоист, жаждущий видеть их рядом. И ради этого я сделаю что угодно. Так что я стараюсь для них, и тем самым — для себя. И Спенсер задумчиво согласился: — В какой-то степени. — В какой-то степени, — повтор вышел машинальным, — глаза скользнули на светофор, зияющий красным глазом на всю заснеженную улицу. — Если ты надумаешь большую семейную поездку к корням, — Райан только ухмыльнулся на это, — то я буду рад, если прихватишь меня с собой. Я правда хочу повидаться с мамой. — Конечно, Спенс. Передавай ей привет в следующий раз, ладно? — Ладно, — помедлив, отозвался тот. — Кстати. Я тебе вечером кое-что скину. Ты, наверное, попсихуешь сначала, но пока не успокоишься и не подумаешь, можешь мне не звонить и не писать, понял? Брови Райана взлетели и он, фыркнув, положил трубку. — Попсихуешь сначала, — передразнил он в никуда, прежде чем остановиться на пешеходном среди толпы нахохлившихся от мороза горожан. Нужная линия зданий уже виднелась отсюда, — нужно заранее вызвать такси.

###

Смех раскатистой волной разнесся по всей комнате, и Брендон, жадно хватая воздух ртом как выброшенная на берег рыба, наконец опустился на ковер. — Твистер — это явно не мое, — сипло посмеиваясь, признался он. Кара, все еще игривая и вздыбленная, ухватилась за его плечи со спины, повиснув. Светлые волосы тут же облепили его дурацкий синтетический свитер вычурного фиолетового цвета. — Господь, какой я старый, оказывается. Райан, все еще скрюченный в достаточно интересной позе, только сейчас выпрямился, поглаживая поясницу. — А я почти в полном порядке! Клеенчатая скатерка с разноцветными кругами под ногами сбилась, и Райан аккуратно сдвинул ее носком в сторону. Затем — на волне еще искрящей в воздухе дурашливости — подхватил Кару на руки, и она взорвалась хохотом, словно живая праздничная хлопушка. Ее теплые мягкие руки касаются ласково и осторожно, и у Райана в голове — сноп искр, от которых всю комнату озаряет волной красок. Он переводит взгляд на Брендона, и краски становятся еще ярче. — По-моему, некоторым юным леди уже пора спать! Кара состроила недовольную мордашку, потянувшись ладошками к Брендону. Он мигом перенял ее на руки, и секунда нового прикосновения застыла на губах блаженной улыбкой. — Это вам не поможет, девушка, решение единогласное, — предупредил Ури, и Кара снова рассмеялась. Волосы по-прежнему едва ли не искрились, касаясь ткани свитера. — Вечерние процедуры по расписанию и спать. Утром приехали кровать, шкафчик под книги и игрушки. Остальное еще предстоит купить, опираясь на мнение непосредственной будущей владелицы. — Заодно пойдем посмотрим, насколько твое спальное место классное. Ты же хотела поваляться днем? Кара мотает головой уже с большим энтузиазмом. Она по-прежнему не слишком многословна, стесняется своей тактильности и смущенно улыбается, когда ей предлагают подарки. Но именно в этот момент, прижимая ее к себе, Брендон думает, что, может, жизнь и не линейна, но тем лучше: больше возможности выбрать правильный путь. — Принесешь пену для ванны, которую мы сегодня купили, да? Давай, пойдем купаться. Кара слезает, упираясь ногой в его колено, и исчезает в прихожей, чтобы поискать покупку в рюкзаке. Брендон стягивает с себя свитер, вытирая рукавом влажный лоб, и поправляет задравшуюся футболку. — Умаялся? — смеется Райан, забирая свитер, и оставляет легкий поцелуй на щеке Брендона. — А ты будто нет, — иронично отзывается он. — Есть такое, — Райан разворачивается, чтобы повесить свитер на тремпель, а затем принимается собирать тот радостный бардак, который они втроем с большим удовольствием устраивали весь вечер. — И как оно? — вдруг спрашивает Брендон. Райан едва не задевает головой шкаф и поворачивается, всего несколько секунд пытаясь вникнуть в вопрос. Лампочка под потолком внезапно мелькает, и вслед за ней пропускает удар и сердце, потому что прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки стоит Брендон — во влажной футболке, окутанный теплым комнатным светом, разморенный и невероятно счастливый — и он смотрит ласково, без боли и усталости. — В тысячу раз лучше, чем я мог представить, — с придыханием отзывается Райан и делает шаг навстречу. Кара вновь появляется в комнате, сжимая бутылек. — Пошли в ванну. Я сейчас возьму полотенце, — Брендон улыбается ей, чуть наклоняясь и провожая взглядом. Сам разворачивается, чтобы идти. — Брен, — неловко зовет Райан и щупает карманы на предмет телефона, но пальцы — непослушные и подрагивающие — противятся, а в груди все вальсирует от разнеженного сладкой тягостью трепета. Брендон останавливается. — Это чувствуется в тысячу раз лучше. Но если получится в миллион раз, то я хочу. Очень хочу. Брендон все еще молчит, и Райан осторожно протягивает свой телефон с открытым сообщением. Пальцы соприкасаются, и он позволяет длиться этому какое-то время, ощущая теплую кожу подушечками. — Спенсер сказал, она хороший специалист. Да и находится в семейной терапии уже больше двадцати лет. Мне пора. Я готов. Я очень хочу. Ты… ты что думаешь? Ладонь нежно ложится на лицо, лаская пальцами кожу. — Тогда попробуем сделать так, чтобы было в миллион раз лучше.