Not another Christmas song

Глянец лент серпантина, мягкие огни гирлянд, рождественская музыка и фужеры с игристым, — все это большим Рождественским вихрем несло Брендона сквозь дни и ночи новогодних праздников, и он, с утра не выпуская из рук бокала, постоянно был пьян, чтобы хоть как-то соответствовать бардаку в своей жизни. Когда приехали друзья Патрика — Энди и Джо — он даже смог расслабиться. Они лишь изредка выходили из дома, постоянно наполняли бокалы, играли в глупые алкогольные игры и засыпали друг друга историями из колледжа. А затем все изменилось, и дома компания почти не появлялась: болталась весь день по улицам города, подпитывая азарт и искристый блеск сощуренных глаз глинтвейном и музыкой уличных исполнителей. Даже ужин случался спонтанно: к полуночи наедаясь остатками индейки, булочками с маслом и клюквенным соусом, заваливались спать и наутро по новой начинали свою кутерьму. Первые дни Брендон ночевал на диване в гостиной, но когда приехали ребята, добровольно перебрался на старую угловую софу в кухне. Патрик порывался раздобыть раскладушку первые несколько дней, но потом оставил идею. Брендон почти не оставался наедине с собой все эти дни, — может, всего с четверть часа поздней ночью, пока пытался сомкнуть глаза, головокружительно уставший после вина и веселья на морозном воздухе. Но и сон был тяжелым, тревожным, каким-то смутно сумбурным; на этой почве возникало интуитивная убежденность, что утренний комок в горле — следствие смазанных видений, куда Райан бесцеремонно и неустанно проникал каждую ночь, хотя на утро все образы таяли, едва ли оставаясь в памяти. Брендону даже не нужно было считать овец, чтобы просыпаться усталым после очередной полузабытой встречи с рассеивающимся в утренних сумерках призраком человека, который даже в настоящем, как и полагается любому призраку, всегда стоит вполоборота, оглядываясь, наполненный прискорбным пассеизмом, назад. Знание, что Райан — человек прошлого, всегда глухо царапалось внутри, только раньше принимать это было куда легче. Он не помнил, когда в последний раз не просыхал такими затяжными периодами, — должно быть, еще во времена колледжа. С годами, отпуская в дальние дороги близких друзей, Брендон почти перестал пить с кем-либо, кроме Пита. К тому же он ненавидел, когда пьет Райан, отчасти из-за него самого: за весельем следовали длительные приступы тоски и угрызений; Райана бросало в дрожь от одной мысли, что он уподобляется отцу несмотря на все пережитое страдание, которое скалило гнилые зубы из темноты прошлого. А еще потому, что он никогда не был хорош в контроле алкоголя: его боль, шрамы и страхи выползали наружу, поддатые, ослепленные, словно дикие животные — фарами на лесной дороге, внезапными вспышками обиды и слепой ярости. Открывая рот, пьяный монстр в голове Райана не щадил никого их тех, кого тот любил. И по сердцу Брендона с легкостью змеились новые трещины, а самым страшным казалось узнать, что озвученные слова — хоть и недосказанная, но оттого не менее существенная правда. За день до нового года по коже разлилась горячка, — он понял, что умудрился схлопотать простуду. Потому в бой курантов Брендон был полон злой иронии по отношению к себе самому: символичный момент, а он — впервые снова наедине с мыслями о том, что успело сломаться, глухой к звонкому веселью вокруг, абсолютно ничтожный и разбитый лихорадкой; и даже не понятно, какой сильнее — той, что горячим пламенем разъедала его тело, или той, что развращала ум. В разгар новогодней ночи на него сыпались смс-ки от Райана. И знать, что он писал тогда, Брендон не хотел. А утром телефон был пуст.

***

Рождество прошло, Новый Год отгремел, и казалось, что Нью-Йорк снова возвращается к привычному бетонному оскалу серых улиц. Снег сбился в кучи на обочинах, да и шел он теперь так редко, что вновь начинали проступать голые тротуары и это бесконечное одиночество толпы миллионного муравейника. Джо решил вернуться в Чикаго на несколько дней раньше задуманного, и ребята уехали проводить его, оставив расхворавшегося Брендона с тишиной будней и большим термосом имбирного чая. Он скользил пальцами по дисплею, листая одинаковые коллажи зимних фотографий, сливающихся в бесконечную пестро-белую ленту. Его чайное одиночество нарушил очередной звонок, который пальцы сначала смахнули с фотографии очередного лица. Но затем напряжение, как струна, резануло вдоль позвоночника, заставляя его выпрямиться. — Здравствуйте, Брендон. Он набрал побольше воздуха в легкие и, едва слышно откашлявшись в сгиб локтя для четкости голоса, промямлил: — Добрый день. Чувство обреченности накатывало волнами, но он вслушивался в каждое слово, чтобы понять, будут ли они предвестником бури. — С Новым годом, — Джамия поздравила как-то неловко, будто с сомнением. — Последняя наша встреча прошла не очень, но у меня все-таки есть небольшой подарок. Надо признать, я погорячилась, сказав, что не могу дать право на визит до комиссии. Но... все мы люди, разногласия — часть нашей жизни. Да и... В конце концов, вы должны понимать, за что боретесь. Брендон снова откашлялся: — О... — Я могу привезти ее сегодня? Вы дома? — О, нет, я... у родственницы, — голос скатился в похрипывание. Тем не менее, он поспешил заверить: — Но уже сегодня вечером или завтра буду дома. А вот Райан, думаю, с удовольствием побудет с ней. Он должен быть дома. Мне позвонить ему? Джамия удовлетворенно хмыкнула: — Не стоит, я сама свяжусь. Выздоравливайте, мистер Ури. Выдав себя, он все же отогнал удивление и вцепился в телефон так сильно, что пальцы едва не свело судорогой. Даже если он не успеет позвонить, нужно написать Райану и предупредить о сказанном, ведь если Джамия уличит их в еще одной лжи, ребенка точно не видать. Сообщение он набирал непослушными пальцами и перед отправкой даже сделал пробный звонок, выждав секунды гудков. Лишь бы привлечь внимание, но не поговорить: в любой момент могла позвонить Джамия, которую непременно бы осенила догадка, кем занята линия Райана. А это не могло выглядеть слишком хорошо в ее глазах. Когда галочки рядом с буквами текста позеленели, он облегченно отбросил мобильник куда-то в недра постельного кокона, в котором сидел сам, тоскливо и нервно озираясь на бледные полуденные окна. А за что, собственно, продолжать бороться? Они сглупили, перепутав порядок действий в построении своей жизни. А теперь раненные, сломанные, злобные от недомолвок и внезапных прорех в своих чувствах решили залатать это все блеском колец и детским присутствием?

***

На улицу он вышел после полудня, впервые за несколько дней после окончания всех праздников. Райан за день звонил трижды: долго, настойчиво, подряд; и снова делал это сейчас. Брендон выдохнул сквозь зубы, рассеивая перед лицом облачко пара, и сдался. — Привет. Улица гудела, остатки праздничных украшений броско поблескивали с витрин своими цветастыми боками. Взгляд терялся в обилии этих символов рождественского счастья, но не мог зацепиться за что-то кроме полуголой тоски тротуаров и одинаковых тянущихся в слепое небо высоток. Брендон был не менее одинок, и та приятная пустота, которую он старательно оберегал все дни праздником от глубинной тревоги, трескалась, обнажая его мысли и чувства. — С Рождеством. Райан помолчал, но спустя секунды тихо отозвался ответным поздравлением. Слушать тишину в трубке было легче, чем его надломленный голос. — Ты сейчас где-то? На улице? — нерешительно поинтересовался он. — На улице. — Тогда я... — воображение упрямо рисовало чужую растерянность, а еще — закусанные губы и пальцы, путающиеся в волосах. — Позвоню, когда ты будешь... — он, кажется, проглатывает «дома», — ...не на улице. — Райан, говори сейчас. И он говорит: сбивчиво и быстро, запинаясь, когда заходит в тупик с извинениями и болезненной неловкостью признаний в том, что скучает, и что ему жаль, и что... Брендон, в общем-то, не слушает, продолжая шаркать по грязным остаткам снега. — Кара у тебя? — голос, измученный болезнью, вновь оттеняется хрипотцой. Чужое лицо предстает перед глазами снова, да так явственно, будто Райан тут, рядом, стоит напротив, где-то между контрастных линий пешеходного. — Да, — Райан цепляется за этот вопрос: единственный заданный в моменте его нескончаемого монолога-раскаяния. — Хорошо, — взгляд проделывает путь от заснеженных носов ботинок к дорожным знакам. — Хорошо, — повторяет тихо. — Тогда я приеду завтра. И мы обсудим то, что нужно обсудить. — Я писал тебе, — вдруг выдохнул в трубку голос. И Брендон задрожал, неловким жестом головы растряхивая горечь предчувствия. — Я знаю, — отвечает с опозданием, старательно удерживая голос в границах равнодушия. — Не читал. — Хорошо, — робко отвечает Райан и затем повторяет как бы с облегчением: — Хорошо. — Ты был пьян? — Да, — тихо-тихо. — Но не так, как... не так. Ты знаешь. Брендон кладет трубку.

###

Ноги медленно вели его по тротуарным линиям улиц. Брендон дышал морозным воздухом глубоко, до покалывания в легких, а в горле болело и скребло. Взгляд цеплялся за здания как-то неуверенно, словно пытаясь бороться с горделивой усмешкой обступившего его города, который казался еще более ледяным в тусклой зиме. Нью-Йорку нельзя было быть без снега: обнажалось его серое уродство, которое не могла скрыть даже пульсирующая мигренью людская масса. Может, в этом смысле у них с Райаном было много общего: его одиночество тоже обнажало все острые углы, как портрет Дориана Грея, запертый на чердаке. Ключей у него не было, и по результатам короткого и крайне сухого диалога было принято решение встретиться у самого дома, как только Джамия заберет Кару. В спустившейся полутьме сумерек чужое лицо казалось незнакомым и несчастным, но Брендон, как ни старался, не мог растормошить свои мысли и чувства. И перестал стараться, приближаясь. Он остановился, как и в тот вечер, возле дома, который таким совсем не чувствовался, потерянный в потемках, и даже в той же одежде. Он так ни разу и не послал никого за вещами. Одежда Патрика и Пита была ему не в пору, но зато они, по иронии судьбы, подарили ему весьма экстравагантный — до ряби в глазах — золотой пиджак. Брендон, как настоящая модная катастрофа, несколько часов рассекал в нем каток в городском парке, а в остальные дни почти постоянно таскался в пиджаке по городу, скидывая пальто, чтобы сделать эффектную фотографию. Может, именно тогда он подхватил простуду. Но теперь голова была явственно пуста. Райан все пытался заглянуть ему в глаза, но Брендон проваливался взглядом сквозь него, все никак не переставая думать лишь о том, что ему до одури хочется еще немного снежных дней этой зимой. Ноги шли по ступенькам без участия мыслей, словно не покидали этот дом ни на секунду. На кухонном столе, среди вороха «раскрасок», карандашей и самодельных снежинок, лежали наушники, из которых тянулась слезливая, очень медленная мелодия, и Брендон, сбрасывая одежду, угадал ее в одночасье. — Как ты себя чувствуешь? — Брендон видит пальцы в дюймах от своего плеча, но они так и не касаются его. — Я в порядке. Спрятать свою болезнь он не смог, да и не старался особенно. — Будешь ужинать? — спрашивает Райан ему в спину. — Нет. И хотя голод, словно кошка, скребется в желудке, аппетита у Брендона нет совсем. Но еще он боится, что не сможет удержать еду внутри, — тошнота мерзостно стягивает горло. Несколько пустых йогуртов, проглоченных ради таблеток, которые нужно принимать по графику, все еще барахтаются внутри, — рисковать ими не стоит. Они мнутся друг против друга на кухне, зная, что нужно перейти к сути незамедлительно, что без нее все эти слова и глупые мостики-связочки бесполезны, но Брендон задирает нос, жалея свое побитое достоинство, а Райан не знает, куда деться. — Я знаю, что ты бы хотел обсудить все сейчас, — надтреснутым голосом роняет он куда-то себе под ноги. — Просто... Ну, я не уверен, что у нас получится сделать это спокойно. — Говори про себя, — чеканит Брендон, опускаясь за стол. У него внутри уже заранее саднит от исхода этих слов. — Хорошо, я скажу, — Райан садится напротив, сжимает пальцы замком и губы закусывает в нерешительности. Весь он растрепанный и уставший, но взгляд у него наполнен лаской и раскаяньем, которые он сдерживает, не поднимая глаз, словно те могут выплеснуться. — Все проблемы, которые мы накопили, — так быть не должно. Но сейчас мы заботимся о достижении другой цели. Я был глупым, вспыльчивым и вряд ли изменился за неделю, которую разлагался без тебя. Брендон проглатывает реплику горькой иронии, опуская взгляд. Не стоило, пожалуй, думать, что Райан хоть на секунду сдвинет фокус с себя. — Но я обещаю, что буду стараться, если только мы со всем справимся. Мы можем поговорить о том, что нас ранит, но я боюсь, что ты сам встанешь и уйдешь, если мы зайдем в тупик. Я не хочу лишиться Кары из-за наших обид. Я думаю, что мы должны перенести «нас» на попозже. Она нужна нам, а ей нужна семья. Улыбка на губах снова становится колкой, и Райан эту перемену с тревогой улавливает, но молчит прилежно, боясь оступиться сильнее, чем успел уже. — Неужели ты не понимаешь, что сначала мы должны создать семью? Стать ей сами, — тихо произносит Брендон, не поднимая глаз. У него сердце клокочет так, словно сейчас толкнется в рот через горло и распластается прямиком перед Райаном — разбитое, иссохшее и угасающее. Спокойствие и равнодушие, с которыми он встречал Райан, таят, как январские недели. — И вообще понять, сможем ли мы ею быть! А то представь себе, мамочка — святоша, а папочка живёт в мечтах. Райан выдыхает, но молчит. Правда, недолго. — А кто мы? — Видимо, кто угодно, но не семья. Там проблемы решаются по-другому. — Ну, я-то не знаю, как там решаются проблемы, — он смеется с едкой горечью, откидываясь на спинку своего стула. — У меня никогда не было семьи. В другой раз раскаяние бы накрыло лавиной, пригнуло, распластало. Но сейчас Брендон молча сидел напротив, ощущая, как пустота в нем расползается широченной дырой, а немое отупение, с которым он шел по бруклинским дворам, возвращается тяжелой взвесью, покрывает плечи и окостеневшие вмиг руки. Райан вновь становится обезличенной картинкой, и даже сжатые губы и тень муки на белом лице не могут вызвать сочувствия. — Можешь повторять это сколько угодно, детка, лишь бы тебе было легче себя жалеть, — он отодвинулся, желая встать, но чужие пальцы сжали запястье, удерживая. — Значит, ты этого просто не хочешь, да? Твой ответ «нет»? Брендон качает головой и осторожно освобождает руку, тем не менее оставаясь на месте. — Кажется, у нас просто не получается, — он вкладывает в голос столько сочувствия, сколько может успеть за несколько слов. — Если мы семья, то мы умеем справляться друг с другом. Если у меня не получается поддержать тебя в трудную минуту, варианта два: либо я не тот, кто имеет достаточно влияния и уважения, чтобы быть услышанным, либо ты сам — тот, кто не готов эту поддержку принять. Я стараюсь быть рядом всегда. Но что бы я не сказал, ты никогда не прислушаешься. Мне тоже нужна поддержка и уверенность в том, что у нас все получится. Но когда не веришь ты, я тоже как-то не справляюсь. Улыбка у Райана становится только горше и тяжелее. — Просто ты все знаешь, умеешь и понимаешь! А я — нет! Как мне еще справиться с этим чувством, если я не верю, что это возможно? — Ты опять не понял, — тихо выдохнул Брендон. Их взгляды скрестились в ожидании, но каждый думал о чем-то, что не мог выразить словами: по крайней мере, не в эту секунду, не в этой комнате и не с этим комом в горле. — Нет вещей, в которых можно быть уверенным на сто процентов. Но можно задвинуть это чувство поглубже и научиться слышать, что тебе говорят другие люди. Ты не особенный, Райан. Ты не особенный. Сердцебиение снова набрало обороты, и Брендон мотнул головой, ошалело отмечая, как ее начинает раздувать странная лихорадочная тяжесть. — Я тоже напуганный и неуверенный, но я могу с этим жить и бороться, потому что меня окружают люди, которые всегда возьмут меня за руку и напомнят, что я не один. С тобой такое не работает. И тут уж вопрос, дело во мне или... — он осекся. Райан мотает головой и ежится, ногой двигая собственный стул дальше. Расстояние между ними увеличивается, как и пропасть, которую они не могут заполнить, теряя подходящие слова. — А я не могу. — Я вижу, — Брендон качает головой. — Прошло пять лет, а «нас» по-прежнему не существует. Есть я, ты и боль, с которой не получается справиться. Я больше не хочу пытаться, если ты меня не слышишь. — Я прошу тебя только об одном, — жарко перебивает Райан. — Давай закончим начатое, давай справимся с этой трудностью, заберем Кару и решим все. Он опускает веки и массирует виски, наблюдая за смазанной пляской белых точек на внутренней стороне тонкой кожи. Неужели Райан действительно не понимает? — Кара не решит наших проблем, а вот добавить их ей мы можем, — вздыхает наконец. — Ты сам знаешь, что это такое — затыкать дыру в отношениях ребенком. Мы взрослые и вроде бы осознанные, так что давай, пожалуйста, поступим осознанно и по-взрослому. Молчание затягивается, оседает, тяготит. Эта тишина, сцепленные пальцы, отведенные глаза и сжатые губы, — кухня тонет в напряжении и смутной боли. — Я только одного понять не могу, — голос Райана дрожит хриплой дрожью. — Все, что между нами было: наши цели, мечты, желания, да мы сами, черт возьми, мы друг друга дополняли во всем. Когда это перестало быть так? Или когда тебе стало понятно, что такого и вовсе не было никогда? Брендон не встречает его взгляда. — Я не хочу никого дополнять, Райан. И уж тем более — затыкать дыру внутри тебя. Райан хочет возразить, и его подбородок дрожит, но сказать ему не дают. — Ты правда можешь называть это как угодно, но пока ты имеешь в виду, что я помогаю затыкать дыру или бежать от себя самого, никаких нас быть не может. Мы не дополняли друг друга, потому что ты не слушаешь и не слышишь. Все эти глупости: машина, которую мы не купили, переживания из-за Кары, наши перепалки из-за отпуска... все это — часть проблемы, которую ты никогда не считал правдой. Голос Брендона звучит тоскливо и подавлено, как мелодия в наушниках Райана, затерянных между ворохом цветастых бумажек, оставшихся от Кары. И все же он поднимает взгляд, пытаясь понять, что так сильно болит и тянет в солнечном сплетении. Лицо Брендона — отголосок всего прошлого, собранного в Райане, как в коробке со старьем, таскаемой из квартиры в квартиру в дань воспоминаниям, как вечное свидетельство о том, что он перенес и попытался пережить. И улыбка на чужих губах, растекающаяся мягко и неожиданно, — прямое попадание в грудь. — И ты никогда не пытался пригвоздить меня фактами и сказать об этом всем. Раньше. — Пытался, — мягко возражает Брендон, опускаясь обратно в свою равнодушную гавань. — Тебе нужен был повод побольше. Вот и повод. Как он тебе? Теперь ты чувствуешь? Этого достаточно? Райан придвигает стул обратно, убирает весь беспорядок в сторону коротким жестом и встает, тревожно поглощая темноту за окном балкона прищуренными глазами. — Кажется, да, — не оборачиваясь, говорит он, прежде чем толкнуть дверь. Но голос вновь останавливает его: — Я не буду играть в поддавки с тобой больше, слышишь? Я пришел, в общем-то, за этим. Я не переношу этот город, себя в нем и то, как мы ссоримся. — А вот уже это, — незажжённая сигарета в пальцах — как указка — в обвинительном жесте уставлена в чужую грудь, — мы обсуждали. Мы говорили о переезде и сделали это потому, что сошлись на этом решении. Вместе. Брендон давит снисходительную улыбку и качает головой. — Я получил здесь все, — Райан ощетинивается. — Деньги, хорошую профессию, эту дурацкую квартиру и любые возможности. Я счастлив здесь. Он не выдерживает, — смеется. В больном горле тянет и дерет еще больше, а слабое тело остро отзывается на каждый спазм, но Брендон не может остановиться, сжимая пальцы и запрокидываю кружащуюся голову назад. О, Райан — мальчик такой же золотой, как и место, в котором он познал себя, жаль только, что и несчастен он по-прежнему. Брендон скучает, скучает явно, до тошноты, вспоминая каждый раз при взгляде на улицы Большого Яблока, и может признаться в этом с ясным сознанием и чистым сердцем. Но Лос-Анджелес — город большого коммерческого искусства, лейблов, студий и кино — преследовал ни его одного. Работа в студии звукозаписи, выбранная Райаном, это просто попытка выстроить свой собственный холм, только на разломах. Это никогда не было про успех и возможности, но всегда — про одиночество на чужой земле и нежелание мириться с правдой. Мучиться воспоминаниями — не привилегия, так что ничего святого в боли Райана нет, одна только трусость. Райан поджигает сигарету прямиком в кухне, переступает балконный порог и исчезает, укутанный холодом и ночью. Стряхнув с себя истерическое наваждение, Брендон выровнялся и забрался на стул с ногами, коленями прижимаясь к груди, в которой продолжало болеть отголосками смеха. Его телефон беззвучно дернулся, на дисплее коротко мигнуло сообщение. Вглядевшись, он подавил в себе напряжение, но когда глаза пробежались по тексту, тело застыло: Джамия назначила время и дату комиссии.

###

Недели тянулись медленно и бессмысленно. Брендон, признаться, и сам не знал, почему все-таки не ушел: может, его слабость перед надеждой о лучшем конце, может, возможность видеться с Карой с четверть часа по вечерам после работы, пока Джамия подъезжала, — он как раз успевал приехать и принимался возиться с девочкой, не ужиная. С Райаном они говорили всего несколько раз после, но разговоры эти были поверхностными, формальными; в таких разговорах никогда нет места чувствам. И все же казалось, что они, как две мухи в янтаре, просто застыли в ожидании, которое было и надеждой, и приговором. Райан же почти каждый день гулял с Карой по вновь заснеженным улицам, подделывая наслаждение отпуском. Все разваливалось на глазах: только не сокрушительно и громко, а медленно и незримо. Вскоре разговоры сократились до приветствий и сухих справок о делах друг друга. Только спали они по-прежнему вместе, и иногда по утрам Брендон открывал глаза, выскальзывая из-под чужой руки, сонно притягивающей его за бок; и в глазах у него сразу щипало, и сердце разгонялось, и сам он, весь съежившись, подолгу сидел на краю кровати, пытаясь понять, в какой момент они наворотили дел. Признаться, Брендон чувствовал себя слабаком потому, что в этот раз Райан открыто не принял бы решения за них двоих, а Ури просто пытался подольше постоять рядом со своей мечтой, даже если она трещала по швам. Это было эгоистично и подло в отношении Кары, Джамии и них двоих, но неизменно хотелось закрыть глаза на то, что момент раскрытой лжи стремительно приближается. Мечта щекотала под ребрами, когда Кара обнимала его за шею. Мечта харкала кровью, когда в глаза смотрел Райан.

***

Февраль наступал на пятки, дышал морозом и выл в окна высоток, заметая город снегом. Месяц был ветряным, холодным и ощущался бесконечно длинным, не успев начаться. Тоска в пустой голове звенела, как назойливые рождественские колокольчики, только мотивчик был минорным и слезливым. Брендон плохо спал, чувствуя, как его затягивает рутина и страх ожидания. Календарь отсчитывал обратные дни до комиссии. Кара тоже чувствовала их тревогу: когда Джамия позволила им оставить ее на ночевку, Брендон слышал ее ворочанье и иногда видел, как она садилась на кровати, подбирая под себя ноги и тревожно озираясь в глубокой ночи. Они приехали к нужному часу и почти сразу расстались в холе: Джамия увлекла Брендона в один из многочисленных кабинетов, чтобы сделать копии документов. Райан остался один в знакомом темном коридоре. Мутные плафоны, как выщербленные водой рифы в желтом тумане, тревожным символом предвещали опасность. Из кабинета, как в тот самый день, появилась блондинка. Райан был уверен, что она никогда не улыбается, по крайней мере, на работе, но сейчас приподнятые уголки ее губ образовывали что-то сочувствующее и неловкое: эта эмоция вызывала такое же напряжение, как и присущее ее лицу равнодушие. Вслед за ней из кабинета вышли еще двое. Он вглядывался в то, как полумрак коридора поглощает свет с их лиц, и, может, даже не узнал бы. Но они замерли друг напротив друга все втроем, не зная, как развернуться в узком пространстве, а затем отпрянули в разные стороны словно по команде. Райан уловил скорбность в их приветственных улыбках, и сердце его, сделавшись тяжелым, гулко осело вниз. Нерешительный шаг назад, и спина уперлась в стену. — Привет, — девушка улыбнулась, старательно сдерживая печаль. Кенни протянул свою широкую ладонь. Короткое рукопожатие вновь сменилось неловкостью: они остались стоять почти впритык. — Как у вас дела? — поинтересовалась Майя нерешительно, пытаясь не глядя поймать пальцы мужа. Вопрос — дежурный и безобидный — неприятно кольнул. — Не знаю, хорошо. Наверное. В общем, все неплохо, — Райан отступил, неловко путаясь пальцами в завитках волос. — Скоро получим вердикт. Я... а вы как? Майя уронила голову, и рыжие волосы заслонили ее лицо; но Райан знал, что в ее глазах скопились слезы. — Ничего не вышло, — с хриплым смешком признался Кенни, ладонью поглаживая ее по спине. — И такое в жизни бывает. Продули. Но ничего. Ничего. Отчаиваются только дураки и слабаки. А мы совсем не такие, да, детка? Майя кивнула, не поднимая головы, но всхлип беззвучно прокатился по всему ее телу, лопатки вздрогнули, и она крепче прижалась к Кенни. Они разминулись в коридоре, и Райан, провожая их взглядом, ощутил, как схлынул с его щек румянец, и пальцы едва-едва задрожали. Он вспомнил их слова и растерянно подумал: четыре года старательно идти к цели, поддерживая друг друга, когда становится совсем худо, — разве не нужно для этого большое и сильное сердце, разделенное на двоих? Чем они с Брендоном хуже? Чем он хуже? Хотелось бы верить и надеяться, но он чувствовал: если ничего не выйдет, то ничего не выйдет вообще. Брендон сказал, что их не существует, и если они не получат ребенка, то развалятся даже те жалкие остатки, что они еще пытались сохранить, существуя рядом в квартире. Разговоры не получались, потому и не помогали. Ничего не помогало. Это был последний шанс. Неправильный и эгоистичный, но шанс. Когда Джамия вернулась, пришел и Брендон. — Комиссия — это что-то вроде очной ставки, — напоследок пояснила Джамия. — Когда у членов соц. опеки недостаточно оснований для судебного заседания, но и все не так чисто, как хотелось бы, они назначают такую форму процесса. Ваша задача — защитить свои позиции, но не напасать на чужие, пожалуйста, помните. Это все еще мирная процедура, — она одновременно взяла их ладони в свои руки, ободряюще сжимая. — Я буду сидеть между вами, по возможности направлю диалог и вас тоже. Переглянувшись напоследок, они нырнули в кабинет.

***

Люди в строгих костюмах садились перед ними с судейским почтением и статностью, перебирали бумажки и переглядывались, многозначительно постукивая пальцами по столам. Дженкинсы появились гораздо позже, почти с опозданием. Джамия слегка скривилась, когда между супругами села немолодая женщина с белесыми волосами, — их социальный работник. Брендон плохо помнил, что отвечал на стандартные вопросы: его голос не дрожал, но внутри каждый раз словно рвались всполохами галогеновые лампы. Райан говорил медленно, тихо, и его речь контрастировала со вспышками горячности рыжей Дженкинс. Почти все время она жадно наклонялась вперед, пытаясь урвать в его словах что-то неправильное, настроенная откровенно враждебно. Но их социальная работница изредка сжимала ее запястье, заставляя выпрямиться и вдохнуть со спокойствием. — Мистер Ури и мистер Росс, как известно, вы состоите в браке недолго? — женщина (Эйвери, значилось на бейдже), сидящая в центре и до этого лишь молчаливо делающая пометки, наконец задала вопрос. — Мы состоим в отношениях уже почти пять лет. Брак — это серьезное дело, так что мы проверили себя временем, — ложь царапалась, но отскакивала от зубов как заученная; Райан чувствовал, что это отравляет его, но знал: еще недавно он сказал бы все то же самое с поразительной и горячей искренностью. Женщина усмехнулась, но внезапно взгляд сдвинулся с лица Райана куда-то за спину, а улыбка сошла с губ. — Что-нибудь хотите возразить? — деланно вежливо поинтересовалась она. — И вы допускаете отдать ребенка этим? В самом деле? — рявкнула супруга Дженкинс. — Поверить не могу, что это моя Америка! — Прошу прощения, «этим» — это кому? — мадам Эйвери, поправляя плечики пиджака, поглядела теперь с лукавым интересом. Вопрос, конечно, был риторическим лишь отчасти, но даже так ответить или возразить никто не пытался. Джамия, до этого момента крепко державшая чужие запястье, не позволяя поворачивать головы в сторону, моментально расслабилась, откидываясь в кресле и едва заметно улыбаясь. Брендон прищурился, и веяние победы головокружительно защекотало ему сердце. — Думаю, ни для кого из нас не будет откровением, если я скажу, что ваши реплики и нетерпимость — это не то, что имеет место быть в воспитании ребенка. Или в сегодняшнем мире. Поэтому я вынуждена принять меры, поводов к которым уже было достаточно в прошлом, — женщина в сером костюме, так и не дождавшись ответа, медленно опустила ручку на стол. — Прошу снять кандидатуру Аманды и Теодора Дженкинсов. Ярость уродливо искривила губы женщины, но она не произнесла больше ни слова. Блондинка тяжело вздохнула, отодвигаясь, чтобы эта рыжая фурия, вскакивая, не задела ее, — неважно, высокими ли шпильками или брызжащей злостью. Супруг не заставил себя ждать. — И когда только они переведутся, — со вздохом пожаловалась мадам Эйвери, поворачиваясь к удивленным и более молодым коллегам: — Других кандидатов нет, верно? — Прямых нет, — парень в твидовом пиджаке задумчиво пролистал ежедневник. Джамия победно сжала ладонь Брендона, а затем, вновь натянув на себя вежливую маску, поблагодарила членов комиссии, прежде чем приняться за собирание документов.

###

Они вернулись поздно вечером. Брендон всю дорогу выяснял, что значит «прямые» кандидаты. Джамия объясняла весьма скомкано и вообще советовала не беспокоиться: редко когда соискатели могут бороться с родителями, которые выбрали одного ребенка и явно убедили в своей компетенции комиссию. И все же официального решения еще не было. В грудь внезапно закралось плохое предчувствие, хотя еще недавно там бесновало радостное сердце. — По крайне мере, это закончилось, — вздохнул Брендон, стягивая с себя рубашку. Его пальцы рассеянно перебирали ткань, взгляд скользил по бирке, словно в надежде, что где-то между рекомендацией к стирке и сушке будет маленький жизненный совет, как в печенье с предсказанием. — Вопрос еще, как, — мрачно бросил Райан, и его голос из прихожей раскатом прошелся по стенам и полу. — Райан, — Брендон выдохнул, комкая рубашку и прижимая ее к животу. — Мне хреново, — он появился на пороге; желваки болезненно перекатывались под кожей. — Я чувствую себя хреново. Позволь мне чувствовать себя так, как я чувствую. Я не собираюсь ныть и жаловаться, я это переживу как-нибудь сам. Только перестань. — Я тоже не уверен, что все получилось, — вдруг признался Брендон. Тишина повисла между ними всего на секунду, но не отзывалась как прежде тяжелой сдавленностью в грудной клетке. Лицо Райана прояснилось, и он осторожно кивнул. — Нам нужно расслабиться и отвлечься, — Брендон снова расправил неловкими пальцами образовавшиеся складки. — Мы могли бы сходить в кино.

###

Брендон стянул обувь, прошлепал до кухни, упираясь ладонями в раковину перед тем, как налить себе воды. Болезнь отступила несколько недель назад, но его по-прежнему изредка одолевала странная лихорадочная слабость поздними вечерами. — Так мы поговорим еще хоть раз серьезно, пока есть возможность поступить по-взрослому? — Райан возник за его спиной слишком внезапно. Уставший, какой-то хмельной после двух часов бесконечной смены картинок на огромном и шумном экране, Брендон даже не нашел сил вздрогнуть. — Ну, ладно, — он равнодушно пожал плечами и плюхнулся на стул, пытаясь совладать с мыслями. — Весьма умное решение. Давай уже испортим все раз и навсегда. Взгляд у Райана вспыхнул, но ненадолго: поддаваться так сразу он не собирался. — Ты ведь сам говорил, что нужно решить все проблемы до. — Ага, — Брендон улыбнулся, и Райан вздрогнул от этого сильнее, чем от крика. — Только, кажется, «до» было гораздо раньше. — Я не понимаю, — признался он. — Больше нет. Что происходит, Брендон? Что между нами, черт возьми, происходит? — Ладно, — голос все еще пугал спокойствием. — На чем мы там остановились? На том, что я ненавижу Нью-Йорк, да? Он плюхнулся за стол, растирая лицо нервными движениями, пытаясь понять, что откликается болью сильнее, — чужая насмешка или предчувствие в груди. — Слушай, я не хочу спорить. Я не лгал, когда сказал, что выбрал тебя. Со всем, что у тебя есть или чего у тебя нет. Просто я не обещаю, что со мной все будет в порядке. Я уже люблю Кару. Я очень устал, но я все еще пытаюсь. Херня это все — Нью-Йорк, наши проблемы, неудачный отпуск. — Ты это для меня говоришь? — слова на выдохе — почти недоверчивый шепот. Брендон засмеялся, закрывая лицо ладонями. — Боже, да ладно! Это происходит опять, — плечи продолжали подрагивать от смешков совсем беззвучных. — Райан, — лицо — красное и почти безжалостно ироничное — показалось из-за ладоней. — Райан, детка, Райан. Не все в этом мире крутится вокруг тебя. Некоторые вещи я говорю только для себя, и мне совсем плевать, что подумаешь ты. Это было больно, но ожидаемо. Впрочем, в чем-то Брендон был прав. Зацикленный на собственных демонах, он никогда не замечал, как краски сгущаются где-то кроме его души. — Если все получится, то все получится. С Карой нам будет легче. Это плохая тактика, но я хотя бы признаю, что она рабочая. Может, со временем мы уживемся со всем, что раньше не выходило как надо. Тогда я пришел, чтобы высказать свое мнение, ты меня послушал, покивал и-и... ничего. Вот мы здесь, вот мы уже зашли слишком далеко. Чего ты хочешь от меня сейчас? Чтобы мне опять стало так невыносимо, что я бы все бросил? Я сделал выбор в пользу Кары сейчас. Райан опустил голову, кивая чему-то своему. — А если она нам не...? — Ну, там мы уже подумаем, — Брендон слегка усмехнулся. — Но я тебя люблю и все такое, даже если мне ужасно хреново от этого. Но не зря же я столько лет молчал. Я хорош в роли жертвы, а по жизни нужно заниматься тем, что у тебя хорошо получается, — на губах едко прорезалась улыбка. — Ты даже сейчас это делаешь, — хмыкает Райан невесело. От этих слов, этих отчаянных, почти смиренных признаний веет такой безнадегой, что грудь заполняется пугающей тяжестью: словно легкие пробило, и туда вливается вода. — Я готов попробовать, просто не совсем так, как раньше, — Брендон снова улыбается, только вдумчиво и отстраненно. Разглядеть в нем невозможно почти ничего, — темные глаза, замутненные странной дымкой, бесцельно уставлены на дверную арку кухни. Он молчит всего с минуту и возвращается в диалог так же неожиданно, как и замолк: — Не пойму, почему тебя это не устраивает. Удумал поболтать на ночь глядя, хотя были все шансы до. Видишь, я остался! Я пожертвовал чем-то. Вот и ты, будь добр, пожертвуй: например, засунь в задницу интерес, почему я здесь. Я больше не хочу отвечать на вопросы. Райан закрывает глаза и впивается пальцами в край стола, пытаясь позволить напряжению внутри стать чем-то внешним. Тишина снова становится их личной пропастью. — Бля, я бы в Бога поверил, лишь бы только сейчас у меня была хоть какая-то надежда, — Брендон снова смеется, и смешки, перемежаясь с нервными хрипами, сдавленно и нестройно выбиваются из его груди. — Я дал тебе то, чего ты никогда не сможешь дать мне взамен, но ведь ты и не против. Почему все так происходит. Боже, я должен был просто уйти и закончить это все, а вместо этого я облажался. И втянул в это Кару. И сделал то, в чем тебя обвинял постоянно: сбежал от ответственности. Райан молчит, и воображаемые цифры какого-то тревожного обратного отсчета сменяются, оглушительно тикая, перед невидящим взглядом. Он поднимается, чтобы наполнить чашку водой, и спиной чувствует, как жжется чужой взгляд. А когда садится, Брендон смеется ему в лицо: — Я люблю тебя, ты знаешь? — и улыбается, глядя широко распахнутыми глазами. В конце концов, повторяет: — Я люблю тебя, но какой это пиздец. — Тогда ты прав, нужно испортить все до конца, — говорит Райан, поднимаясь. — Я здесь злодей и главный антагонист, спасибо, я понял. — Реверсивная психология? Подлое оружие, — он хмыкает. Иногда обида — скрытый инструмент мести, а раненное сердце всегда хочет отмщения. «Для оскорблённого чувства правда почти всегда груба и невыносима», но сейчас Райан знает точно: он заслужил услышать все, что было сказано за это время. И все равно у него внутри саднит словно бы противясь, требуя суда, обвиняя в незаслуженности что-то иррациональное. Кажется, разбужен ребенок: тот самый, правящий уздами прошлого, избитый и запуганный; и он кричит в истерике, и весь мир — большой и злой — обрушивается на него в очередной раз. Райан ребенку поддается. — Наверное, некоторые вещи не подлежат ремонту, если они полностью разрушены. Или люди, — Брендон принялся задумчиво покусывать губу. — Пошел ты к черту, — Райан скривился и с грохотом опустил чашку на стол. Спокойный и насмешливый доселе, Брендон вдруг встрепенулся: вся злость, вложенная по капельке в острые саркастичные реплики, вдруг становится настоящей и буйной. Он почувствовал, как его заносит, как эфемерный яд вместе со слюной скапливается во рту, и самые колкие слова из глотки толкаются в зажатые губы. И он сдался, открывая рот, — вспышка молнии посреди мрачного неба, предвещающая гром. И внезапно — раздавшаяся вибрация беззвучного телефона, резанувшая слух обоих. Брендон поднялся, растерянный, не зная, как встретить этот момент, и только потом опустил руку в карман, сглатывая. Джамия, казалось, улыбалась в трубку. — Мистер Ури. Боже мой, простите, что я так поздно звоню. Но сегодня мне хотелось бы побыть вашим другом, а не наблюдателем, — она прерывисто перевела дыхание. — Официальные подписи будут проставлены только завтра до полудня, но вы... вы ее получили. Опека выбрала вас. Мистер Ури. Брендон, вы теперь отец. Вы с мистером Россом — родители! Кара ваша! Поздравляю! Брендон медленно осел на стул, прижимая сенсор к уху до боли. Что-то в его голове не вязалось, не складывалось в линейную мысль. Райан же напротив, — подскочил. — Мистер Ури, — позвала Джамия. — С-спасибо, большое спасибо, — тихо пробормотал он. — Боже мой, спасибо! — сердце предательски наворачивало обороты — Встретимся завтра. Не забудьте взять документы, которые я вам давала еще в начале. Спокойной ночи. Прошу прощения за ночной звонок еще раз, но, думаю, он оправдан, — она хихикнула. — Мистеру Россу привет и мои поздравления. Звонок был окончен, но он продолжал прижимать телефон к уху в немом исступлении. А затем медленно опустил его на стол, сжимая руки в кулаки. Райан откашлялся: — Что там? — Мы... они отдадут нам Кару. Нам. Завтра она официально будет... наша, — он поднял взгляд и покачал головой. — Нам нужно... нужно отложить все это... отложить нас до завтра. Сейчас я не смогу думать ни о чем больше, кроме... Райан нерешительно двинулся навстречу. Мягко разжал чужие кулаки и настойчивым движением сплел безвольные пальцы со своими. — Прости, — шепнул он. Брендон лишь помотал головой: он был не в состоянии ковырять свою рану сейчас, но и притворяться дальше — тоже. Снова встал, поддаваясь чужим рукам. — Прости, — горячий шепот Райана рябью пошел по шее и мочкам ушей. И он окончательно сдался, когда теплые ладони скользнули под рубашку, позволяя глазам наполниться слезами. В кухне, дрожащей от ряби брошенных друг другу обид, Брендон внезапно ярко чувствует чужое тепло под одеждой, на губах, в шепоте и пальцах, скользящих по его бокам. А еще — как его тянут вниз, куда-то в сторону, как настойчивее становятся губы и руки. Слезы, застывшие в уголках глаз , наконец проскальзывают по коже. Бессилие и жалость расступаются, но он не может избавиться от них совсем даже тогда, когда Райан опускается ниже, повторяя полусонно и бессмысленно: — Прости-прости-прости.