You?

      Керри поднимается к подъезду. Останавливается у двери и ударяется лбом. Шарит руками по карманам — пусто. Поднимает защиту на замке, набирает код. Пять стоит позади с сумкой через грудь, хочет достать руки из кармана, чтобы переместить их, но она снова справляется без его помощи. Она всё ещё не обращает на него внимания. Пять не знает, когда нужно остановиться и перестать идти за ней. На лестнице к лифту или на тридцать первом этаже? Но Керри открывает железную дверь и заходит, не закрывая. Это же приглашение? Пять разувается. Керри включает наполняться большую круглую ванну, запускает ногой робот-пылесос, который собачкой бежит к прихожей. И только потом, кажется, понимает, что рядом никто иной как Пять:       — А, — морщится от навалившего похмелья — джин выполняет желания против человека. — Блять. Это ты?

— Ну, он же не робот-пылесос

      Пять кажется, что в её голове сейчас также пусто и чисто, как в огромной квартире. Все горизонтальные поверхности пусты. Ни одного сувенира, ни одного яркого пятна, кроме серого неба и чёрных высоток из панорамного окна. Ничего о ней. Ничего — это и есть Керри. Буквально значение имени «человек».       «А кто ещё?»       — Бросай сумку здесь, — она ведёт его на кухню, вынимает стеклянные контейнеры, обувь выбрасывает в мусорку.       — Ты что творишь?       — Куплю новую. Или ты надеешься, что отстираешь?       Пять не знает о стельках. Пять жалеет об этом, но он попадал в более странные и грязные ситуации. Она всего лишь прошлась по лужам и надела его туфли. Пять привык беречь вещи. Керри бы немного экономии в ДНК или подарочный сертификат на апокалипсис в одну сторону.       — Можно было спросить, — Керри не спрашивает.       Вздыхает и достаёт их. Несёт их в прихожую. Не хочет разводить слова, Пять не узнаёт её, понимает, что она сама размазана сейчас, закусывает губу, впивается клыками с ядом в самого себя. Встаёт со стула, шлёпает за ней по белому паркету, прислоняется к стене, смотрит, как она садится на корточки спиной к нему, укладывает их в коробку из-под своих новых сникерсов. Подписывает: «химчистка и новая пара». Замирает взглядом на руке с раной и маркером — она бы выбросила всё, что оставляет память.       — Хочешь омлет? — она поворачивается назад и поднимает глаза.       Она спрашивает будто что-то большее. Пять кивает. Снимает пальто, роняет его на пол, чтобы здесь не было так чисто, как в больнице. Стоит, что-то решает у себя в голове. Смотрит на Керри, заставляет её решиться тоже. Она поднимается, и Пять мягко ведёт по плечам, сталкивает пиджак к её ногам, поднимает края свитшота, вместе с руками. Идёт на кухню за двумя полутёплыми контейнерами и вилками. Расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Возвращается без неё в ванную по следам от джинс и лифчика. Оставляет их на столешнице рядом с пачкой и пепельницей, снимает брюки, залезает в еле горячую воду. Ногами находит её, наступает на них, будто согреет. Браслет звенит о дерево, металл крышки скользит по резьбе, падает, закручивается рядом с вилкой, которую берут правой.       — Что с рукой? — Пять не притрагивается, чувствует, что Керри и сама начнёт кушать не в этот момент. Ждёт её.       — Джо бывшая однокурсница Лиама. Сейчас заканчивает переквалификацию на ветеринара. Она уезжает. Знает, что если оставит что-то на память, я выкину.       — А шрам можно убрать или перебить тату.       — На это она и надеется. Это она перебила шрам от меня у Лиама на руке. Это было что-то вроде мести за него, — улыбается. — Обещание, что она вернётся. Верит, что я буду думать о ней и не перебью сама, ждать её возможного возвращения, — Пять почему-то думается, что это не слепая вера.       — Лиам твой брат? — Пять видит, что в Керри сил кот наплакал, пользуется развязывая узелки непоняток, но чувствует, что не ей во вред.       — Это сложно.       — Муж?       Керри смеётся, отпускает вилку, которой дырявила омлет, берёт пачку, закуривает.

— Мисс Керри…

— Ничего, я тебя не подведу.

      — К чёрту. Расскажи ему эту шутку. Если тебя так волнует, то я не с кем не трахаюсь, кроме тебя. В этом же и был смысл: облегчить себе поиски. С Лиамом я встретилась недавно, но да, мы что-то вроде родственников. Родственники, без «что-то вроде». Просто, я имею в виду, как можно быть родственниками, но встретиться недавно. Кровь, да. Кровь. Смешно. Мы встретились не зная, что мы родственники, так ими и не стали. На том балконе. Я потом узнала, что его пациент вскрыл себе горло. А я, представляешь, наорала за то, что он пытался спасти меня от прыжка. Я не хотела. Меня взбесило, что он подумал обо мне такое. А теперь у нас даже шрамы одинаковые. Родственники. Нет. Да… Повезло.       — И часто ты такой бред несёшь?       — Чуть реже, чем ты, — улыбается и толкает ногой его бедро.       Пять поднимает за щиколотку, вытягивает свои ноги и кладёт на них её, опускает руку под воду на коленку.       — Поживёшь с моё, поймёшь, — поглаживает большим пальцем под водой и принимается ковырять омлет.       — Переживёшь с моё, поймёшь, — хмыкает она в ответ.       — Ты врач? — вдруг спрашивает в лоб то, что крутилось у него в голове.       Как-то мягко легла её предыдущая фраза на врачебную практику. Потери пациентов. Друзья врачи. Количество таблеток. Больничная проспиртованная чистота дома.       — Я только гроблю жизни, а не спасаю их. Лиам врач. Лиам хороший врач. Джо тоже была хорошим врачом, хотя я и знакома с ней только пару лет её практики, потом она ушла. Онколог. И последний снова престарелый. Они приходят умирать. Животные имеют меньше нервных окончаний, они не осознают утрат и свою смерть в том объёме. Реже плачут, реже смотрят стеклянными глазами. От их криков легче закрыть уши наушниками. С людьми так нельзя. Люди будто всегда говорят что-то важное. От них не отстраниться, не отрешиться. Я рада за неё. Никто не достоин быть врачом.       — Мне казалось, что детские онкологи переживают больше.       — Переживают все, — прячет глаза. — Но дети не часто осознают. Им можно соврать Им сложнее свыкнуться. Но это привыкание и приносит боль. Взрослым не соврёшь. Они кивают, зная, будто наперёд. Знают, когда позвать родных. Но никто не приходит в палаты к старикам. У детей в палатах раскраски, шарики, фонарики, игрушки. У взрослых ничего, кроме запаха нечищеных зубов и невынесенных уток. Джо была часто онкологом у престарелых. Четыре года. Ей хватит. Лиаму тоже хватит, но он не может представить себя кем-то ещё, потому что он понимает только это. Всегда понимал только людей. Насколько я знаю. Его родители всегда были строги, но в меру. Не ваш бесчеловечный инопланетянин. И если ребёнок увлекается чем-то, они выжмут из этого всё. Как видишь, ребёнком легко управлять, легко сбить с толку и переводить интерес.       «Его родители. Инопланетянин», — никто не знает об этом, кроме Харгривзов, откопавших записи.       Пять разрешил ей перевести тему на Лиама. Пять мало, что понимает в её рассказе, но ловит слова, будто они значат много: «Люди будто всегда говорят что-то важное». Одна фамилия, разные родители, один взгляд — вот, что бесит в Лиаме — усталость, апатия, презрение, ирония. Пять напрягает брови, закидывает голову, поднимает руку на бортик. Видит, как Керри следит за его накаченными плечами, скользит по ключицам, продолжая говорить. Керри всё ещё не может не видеть сексуальность. И выглядеть при этом туманно-сексуально.       — Но самое худшее — это ребёнок гений. Он не верит в выздоровление. Он отталкивает близких. Ребёнок, который рисует на завещании. Ты видел такое? Тот пациент… Его ребёнок нашёл его тогда. Вызвал Лиама. Сидел в его кабинете. И читал завещание. Даже не знаю, что хуже. Лиам был со всех этих трёх сторон.       Керри всё больше не ничто, но сбегает от этого.       «Видел, рисовал и читал», — возможно, она тоже уже отправлялась в путешествие по путёвке «Апокалипсис в одну сторону».